Дальше было очень много дорог, выбрать она могла любую, и он не думал, что она остановится и осядет в Индии, путь ее, вероятно, лежал в китайскую сторону.

Словно гонг во сне прозвучало это слово «Гонконг».

От Калькутты до Гонконга на самолете было по его представлениям не больше времени, чем на местном поезде от Волово до Богоявленска. Но тогда ему пришлось сойти на промежуточной станции Лев Толстой, чтобы потом вслед за ее прихотливым путем, запутавшись, кружиться в треугольнике станций Троекурово, Раненбург и опять Лев Толстой, Астапово тож.

Получив от нее однословное сообщение «Гонконг» после короткого звоночка телефона, он даже обрадовался, потому что в этом новом ее указании почудилось что-то светлое – лететь на восток от темной Калькутты. Сейчас уже в ночном самолете Калькутта – Гонконг он погрузился хотя и в тяжкий, но просветленный мыслью сон. Тяжкий не потому, что он воспринимал сновидения как тяжелую работу, а потому что очень устал. Он привык уже почти сразу засыпать на перекладных в этих полетах и воспринимал перерывы в воздухе – между бегом по земле – скорей как отдохновение, но усталость была слишком велика.

Перед тем как перейти в самолетный сон, он прошел сквозь ряд видений и звуковых образов, и само слово «Гонконг» отдалось последним отзвуком гонга, который словно прощально дарил Ганг, и он вспомнил тот мощный незримый и смутный шум реки, и более, чем шум, этот гул, который, может быть, можно было назвать даже стоном, идущим из реки, от Ганга, который он различил тогда в сумерках за стеною святилища Рамакришны или Вивекананды, он не запомнил.

Сейчас в самолетном сне погрузился он почему-то в какое-то детское свое воспоминание, – словно эта мимолетная музыка от тяжести удара «Ганг» переходила во что-то легкое, детское, колокольчиком «Гонконг». Дальше он не знал уже, наяву ли он вспоминал, или сном своим звал кого-то другого, иного, иного мальчика, дошкольника – этот звоночек тихий – дошкольный, не школьный еще звонок, – через тот ли фарфоровый колокольчик двери, – вдруг так печально прозвенел о несовершившемся, и о том, что совершилось в его жизни единственный раз, и в несомненной единственности он не усомнился, но повторение этого сейчас вдруг вывело в такое смятение – он ведь не создал что-то важное, нет, не то, что он ничего не создал, об этом созданном им он сейчас не помнил, словно бы то была не его заслуга, но он отклонился от множественности путей в своей жизни – нет, не от раздвоенности, но от полноты, – понимаете ли вы? – даже произнес он про себя, – то, что он не смог броситься по иному пути в жизни.

Он вдруг – даже не подумал, а ясно представил, что тогда, дошкольником он совсем по-другому смотрел на свой будущий взрослый мир, так же его идеализируя, как взрослый человек идеализирует свое детство, но все же это было по-другому, потому что это была мечта о несовершившемся, а взрослый мечтает о детстве – часто внушенно – как о потерянном рае, совершенно забыв о взгляде ребенка в свое будущее.

Он вспомнил вдруг и свою детскую влюбленность, вернее, словно бы очертание чувства, светящийся контур и силуэт лица девочки и ее фигуры, хотя саму ее вспомнить не мог. Детское время постоянной влюбленности, ему было тогда, по-видимому, пять лет. После обеда его водили в группу на два часа, вместе с братом, переводили через самую шумную и быстротекущую улицу города, вводили под арку в иной, огромный, двор. А потом приходила мама, забирала его и вела на урок музыки к учительнице. И он временно забывал о своей влюбленности – в девочку, к которой, кажется, ни разу не приблизился и не сказал ни слова, – точнее, не забывал, а переносил светящийся контур на любые предметы – на белые страницы с нотами. В тот вечер он расстался опять на расстоянии с той девочкой, он был взрослее ее, а она несколько младше, и он нисходил словно бы, чтобы играть, но не с ней, а в отдаленьи – потому что он не решался к ней подойти – вернее, он понимал, что опасается разрушить образ – тот контур влюбленности, который был в нем, но сиял словно бы вне его. В тот вечер, когда они проходили по сырому песку или асфальту, на него из полутьмы налетела взрослая уже девочка – хотя всего-то ей было лет десять – она, по-видимому, играла в прятки и бежала, чтобы опередить водящую и выручиться. Сбитый на землю, он сразу почувствовал сильную острую боль в руке, в самом верху, где рука уходит в плечо и еще выше. Встать он не мог, ему помогли, и он, старчески согбенный, пошел с мамой под арку во мрак на ночную улицу с огнями. Про музыку в тот вечер пришлось забыть, но когда потом он видел гипс руки, то контур влюбленности с какой-то желтоватой каймой, пахнущий, как мазь под бинтом, на мгновенье появился. Была сломана ключица, и сейчас в этом индийском самолете, подозрительно закопченном, который он видел на взлетной полосе, он вспомнил почему-то, что волшебному царю обезьян Сунь Укуну сломали ключицу, чтобы тот не мог ни в кого превращаться. Тогда та взрослая девочка из темноты играла в прятки и бежала со всех ног, не видя никого и его не заметив.

Образ обезьяны появился вроде бы случайно, но он подумал, что внушен он не столько самой ситуацией, сколько инспирирован Iroi, свое движение сейчас он невольно назвал путешествием на Восток, а сейчас всплыло классическое название «Путешествие на Запад», так что осталось ждать-ожидать, когда появится богиня Гуаньинь.

Собственно, это было целью той, по чьим следам он сейчас летел над облаками, – достичь владений властительной китайской богини милосердия – Гуаньинь. Почему ее потянуло именно в Гонконг, он не очень понимал, вероятно, там был лишь начальный пункт ее устремлений. Взяв такси, он направился по холмам на полуостров без определенного направления, но вмиг пришло ее письмо «Univers.», забеспокоился он и тут же спросил таксиста, благо тот свободно говорил по-английски, но тот не понял, о каком именно университете идет речь? И предложил вначале направиться в новый на берегу океана почти за городом. Мелькали столбы и эстакады, от ячеек, сот, окошек, черных кондиционеров на них рябило в глазах, когда пришло от нее сообщение «My lecture at 15:00». Надо было понимать, что у нее какое-то публичное выступление в университете, но пока они расспрашивали дорогу, пока выезжали на загородное шоссе, время начала выступления, видимо, миновало. Такси затормозило у поворотного круга – дальше без специального пропуска было нельзя. Он выбежал на взгорье, перед ним расстилался огромный океан, вокруг на склонах в глубоких лощинах были университетские здания, но в котором из них могла быть она, было совершенно непонятно. Под сводами на площадке, куда были входы со многих факультетов, бросился он в одни раздвижные двери, в другие, наконец в третьих увидел на стене ее лицо. Давно он не видал ее изображения, но поразила его надпись, гласившая, что российский профессор представит свой проект будущего мироустройства «New Forms of the World». Не то его поразило, что мысль, запечатленная в названии, почти совпадала с тем, что он преподносил ей, – это его даже втайне обрадовало, хотя ученица совершенно заслонила своей тенью своего учителя, не оставив для него даже щели в огромном мире, но то, что он с некоторым содроганием понял, что именно в такой же сентябрьский день, почти час в час, если учесть шестичасовой сдвиг по времени, он читал год назад Ire то, что она собиралась прочесть сейчас, и хотела, чтобы он тоже был среди слушателей и студентов.

Прочел он под объявлением и анонс ее будущей лекции, мысленно быстро и неуклюже переведя на русский одну из пышных фраз: «Но если ты не прошел еще раз, не повторил то, что ты совершил, то тебя как будто и нет – ты растворился в мире, – только если ты станешь воплощенной памятью, ты утвердишься в бытии».

Бросился он вверх по эскалаторам и лестницам, но запутался, заплутал в коридорах, вспомнив многоходовые пространства годовой (он произнес про себя «годовалой») почти давности женских курсов, и когда нашел и вбежал в нужную аудиторию, то увидел, что в огромном амфитеатре никого уже нет, он нашел на полу лишь несколько листовок с ее изображением. Он сел на ступеньке аудитории, спускающейся вниз, и попытался представить образ ее за кафедрой, как ни странно, это ему не удалось, все время сознание подставляло образ нервного бородатого профессора, который, казалось, быстротой своих ужимок хотел что-то скрыть от слушателей, понял он, что пародирует на университетской сцене сам себя. Да и показалось ему, что он заболевает, бессонные ночные часы в продуваемом ветром вентиляторов самолете сказались, к тому же болели глаза. Не было сил за ней сейчас уже бежать, хотя она была, несомненно, где-то рядом.

Он поднял листовку: на него смотрели ее фотографически огромные глаза, ниже в нескольких строках говорилось о преобразовании мира женским началом и новом возрождении духа, где мужское и женское перестанут бороться за первенство.

«До этого еще далеко, – подумал он, – вот ведь насколько она меня опередила, даже если я ее обгоню, то вынужден буду вернуться назад и начать все снова».

«Макао», – гласила новая ее загадка на телефонном экране, он совершенно не понял, о чем идет речь, приближался вечер, тем более он чувствовал сильный озноб, несмотря на жару, и не было сил что-то соображать. Можно будет спросить таксиста, – это последняя и, по-видимому, оправданная надежда. Тем более что ему встретилась женщина-таксист. Ее имя значилось на карточке, и рядом с быстро бегущей строкой денежных цифр он увидел англо-китайское имя Сильвия Лань. «Макао?» – она долго пыталась понять его произношение, переспрашивала, и наконец кивнула куда-то далеко вправо от островов, наполненных небоскребами. Это, как он понял, было за морем, и испугался, но потом разобрал, что лишь за заливом.

Паром отходил на Макао вечером, он сидел, дрожа, в машине, не понимая уже ничего. «Госпиталь святой Терезы», – произнесла Сильвия. «Я подожду вас у гостиницы», – сказала она. Он вошел в освещенный подъезд, открытый для всех, кто был в марлевых масках, и почувствовал вдруг, что дальше уходит в глубину мира.

Он вошел туда и затем незаметно вышел – он не знал, сколько может стоить лечение, что могло истощить его последние средства. И потом снова вошел. Он стоял в вестибюле, с удивлением глядя на поток людей здесь даже в этот выходной день, он сделал несколько шагов вперед, потом обратно: среди входящих уже немало было в масках, но дальше сидела девушка, выдававшая голубовато-зеленоватые маски буквально всем. «Вы находитесь в центре зоны птичьего поветрия», – перевел он надпись по-английски. Не поверил он, что он подхватил птичий грипп, но озноб все же, и без того ощутимый, усилился. Заболеть, остаться здесь, в этом госпитале, выйти, когда ее след, и так едва уловимый, совсем простынет, – думал быстро он. Он вернулся обратно к такси и отдал девушке нужную сумму гонконгских долларов. «Я выключила счетчик, – сказала Сильвия, – я довезу вас до ближайшей гостиницы, – вечерний паром все равно уже ушел на Макао». Они проехали несколько кварталов. «Я вас подожду здесь», – сказала она. Он выбрал самый дешевый номер в отеле, название которого он перевел «У бухты», и вернулся обратно. «Все же вам надо в госпиталь», – сказала Сильвия Лань, – глядя ему в глаза (вернее, на его глаза). Он чувствовал, что еще немного, и он согласится. Поехать в госпиталь с ней, потом с ней в гостиницу, затем остаться, подхватить действительно птичье это поветрие, заболеть надолго, и через полгода обрести английское имя и китайскую фамилию. «Спасибо», – прошептал он ласково, глядя в ее огромные, суженные только у самых уголков китайские черные глаза. И скользнул в ближний переулок. Чувствуя, как поднимается температура, как болят и слипаются, но не от сна, глаза. Путь он примерно запомнил, но пересекая чередующиеся английские и китайские имена улиц, все же спрашивал дорогу. Видя вечнозеленые – только вечнозеленые согбенные старые деревья, похожие на карагач. Стало ему казаться, что он попал в какой-то зазор между именем данным английским, и семейным глубинным китайским, и не может выбраться из этого темного переулка. На самом деле он стоял вместе с другими у светофора, хотя машин не было видно вокруг. Он оглянулся, огромный вечнозеленый лист незнакомого дерева был почти у самого его лица. Тронутый ржавчиной уже с одной стороны и даже с отверстием посередине, этот лист был затерян среди других, но он вглядывался в его грубоватые прожилки и линии, расходящиеся и видимые на просвет фонарей. Он пропустил зеленый свет перехода, все вокруг ушли от него, и опять горел зеленый свет, а он все вглядывался в незнакомый лист, который еще не отпал от вечнозеленого древа своего и сам еще был вечнозеленым. Выгнутый, он был похож на лодку, слегка выдолбленную посредине, он был один и был неповторимый. Здесь он почувствовал сильнее то, что раньше мимолетно ощутил, – он уходил вместе со взглядом все дальше в глубину незнакомого мира, – этот лист расширялся к своему концу, как огромная капля, и плавно переходил в воздух, но граница была несомненна. «Вот граница листа» – но что она означает, что описывает это неописуемое место? Нелепое стояние здесь, у этого листа, ему самому стало казаться странным, хотя никто не обращал на него внимания. Произошло восемь смен людей у светофора, а он все стоял, как будто пригвожденный взглядом этого листа, который и не смотрел на него, – у этого места. «Не сойти, видно, мне с этого места, хотя проживу я здесь столько, сколько вечнозеленый лист, похожий на лист табака, но совсем другой, незнакомый, но я его запомнил и погрузил в себя. Как карту неизвестного острова, который уже не потонет. Очертание ржавчины, эта кайма, неповторимый, неизвестный совершенно в родной стране цвет, эта грубость контура, переходящая в плавность окончания округлого контура, и это отверстие малое посредине…»

Все же он оторвался потом и двинулся дальше, хотя ему казалось, что он видит людей иными и вообще видит иных людей вокруг, которых раньше бы не разглядел. Вот прошел молодой человек, в очках, по-видимому, студент, он перебирал что-то на клавиатуре ноутбука, который был подвешен у него на груди на тонкой лямке. «Он был бы похож на гусляра, – подумал он, – если бы не голубоватая маска, закрывавшая нижнюю часть лица». Но он тихо, почти неслышимо что-то играл для других. Музыка тихая текла от его груди, он не был в наушниках, как почти все молодые люди вокруг. Можно было подумать, что он играл на своем компьютере на груди для других. Но никто, казалось, его не слышал, хотя музыка все же не исчезала совсем.

Все дальше ему казалось, что он сам как будто не только помогает окружающему миру, но сам его создает. Пройдя по большой улице Mok Cheong и затем по тихой Sung Wong Toi Road, он достиг Argyl Street и наконец Prince Edward Road. Но даже он поразился своему воображению, когда вошел в этот бессонный непрерывный госпиталь Св. Терезы. Мгновенно надели на него черный рукав, через секунду определив температуру и давление. Офтальмолог сразу определил его глазную болезнь, и он не мог уже уследить за грудой лекарств, которые ему пришлось сразу же выпить. Но тем самым он избавлялся от необходимости лежать в гостинице, теряя совместно деньги и время. Наутро глаза его раскрылись в буквальном смысле.

Он отправился в порт на первый же паром, чтобы, хотя и почти безнадежно, плыть за нею в Макао. То было действительно краткое путешествие на Запад через пролив. Всего-то морских миль сорок, пятьдесят, не больше. Ночью он лежал, сомкнув глаза, потому что не мог их разлепить из-за внезапной болезни, но не спал. Сейчас в колыбельном укачивании на волнах он наконец мог по-настоящему закрыть глаза и заснуть, увидев только, как светло-зеленые волны закрывают быстро и плавно уходящие за иллюминаторами последние темно-зеленые острова Гонконга. Он загадал, какой сон хотел бы увидеть, но спал весь путь без сновидений. Очнулся он, когда его корабль медленно входил в огромную бухту незнакомого города-страны, которая сама была теперь частью Китая, а не Португалии, как раньше. Он подумал, что загаданный сон появился в другом обличьи наяву, – в совершенно другом каком-то, по-птичьи пестром, сверкающем и незнакомо-зловещем облаченьи.

Небоскребы и башни стояли на холмах среди множества разновысоких домов, среди которых фантастическими цветами вырастали лепестки сиявших несомненных золоченых дворцов. Он вспомнил, что Макао чуть ли не первый или второй мировой игорный центр. Мелькнул железный резной петушок на вершине башенки виллы-казино. На набережной, куда они сошли, он увидел лишь солнце над ослепительно-ровным заливом и ввинтившуюся в небо женоподобную медную, сияющую солнечным дождем статую. Что-то стало проясняться в его выздоравливающей голове и глазах. Несомненно, это была ее короткая цель на полуострове. Кто это был, он еще не знал, но по мере продвижения к статуе он стал ее постепенно узнавать.

На расстоянии в своей угрожающей мощи, она по мере приближения все сильнее являла свое доброе и, несмотря на мощь, милосердное и всепроникающее лицо. Он не решался поверить, что это была она, потому что современные контуры статуи превращали ее на глазах то в вихрь, то в сверток, свиток или расплав безумно сверкающего под солнцем и, кажется, самим солнцем металла. Он обошел ее вокруг и мысленно даже запечатлел внутри себя несколькими мгновенными снимками, прежде чем войти в ее стеклянное подножье.

Это была, несомненно, она, хотя имя ее не было записано нигде вокруг в сияющем воздухе – богиня, бодхисатва, бодисатва Гуаньинь. Внутри нее, в ее подножье, в стеклянном пространстве он видел море вокруг через стекло. Наверх, выше, внутри богини вели лестницы и пандусы, но путь туда был, возможно, закрыт, да и не подумал он подниматься, потому что увидел книгу среди других, лежащих здесь. «Читай», – он расслышал голос Iry, хотя и не думал, что он сам может создать все вокруг здесь, – он не такое хотел увидеть во сне и сейчас вовсе не хотел такое создавать во сне. Перед ним лежала поэма, зеленая книга, записанная китайскими иероглифами, написанная, созданная странствующим португальским монахом-поэтом и посвященная русской женщине (по имени Ирина), оказавшейся в середине двадцатого, кажется, века здесь, на одной из окраин земли, и вдохновившей его на огромный и безнадежно-беспримерный труд.

Прервал его тишину – и он впервые с досадой услышал его – легкий звон ее сообщения. Он не сразу взглянул в окошко телефона, словно невольно ожидая увидеть там несколько загадочных иероглифов. Но там было неожиданно подробное сообщение от нее: «Если ты еще здесь, то можешь догнать меня в храме Гуаньинь в городе».

Первый раз ему никуда не хотелось идти и бежать вслед за ней, он подумал, что она сама неизбежно вернется сюда, внутрь открытой полой статуи богини. А так, где ее искать? Забраться на местную телевышку, возможно, одну из высочайших в мире? Зачем? Чтобы увидеть мир в миниатюре и там огромный лик незнакомой богини? Войти еще в храмы над океаном, многих незнакомых божеств, следя сквозь улыбки бесчисленных будд, как курятся и исчезают благоуханные спирали?

План города был ему почти ясен теперь, как только он взглянул на него, но все же, чтобы не запутаться, он решил взять за пункт отсчета позолоченный гигантский ананас казино, возможно, высочайший в восточном полушарии, который, по-видимому, был виден из многих мест этого холмистого города. Дальше он пошел к католическому храму, сгоревшему еще давно и от которого осталась одна стена фасада, пробитая входами и окнами. Перед ним на ступенях лестниц были волны туристов (то есть таких же, как и он, по его мнению, посторонних лиц, занесенных сюда случайно из другого времени и места), но когда он сошел вниз и налево в переулок, то улицы быстро обезлюдели. Все же он немного заблудился, хотя, казалось, двигался по строгому маршруту и плану, и извилистая дорожка завела его в парк Камоэнса, где тот начинал здесь свои «Лузиады». Поднимаясь невольно все выше по тропинке, чтобы взглянуть на город и свериться еще раз с планом, он прошел мимо групп пожилых китайцев, игравших в маджонг рядом со стенами, где были на двух языках начертаны строки той незабываемой поэмы. Дальше извилистая дорожка вывела его через парк на улицу Фуэнтес дел Сол – так ему показалось – и через череду португальских названий улиц, стремительно проходящих одна под углом к другой, он вышел к тихому храму. Сняв обувь, вошел он в пространство первого здания. Все было тихо. Ни голосов, ни музыки, ни шума листьев не доходило сюда. Было полное безветрие, и ни одна мысль, по-видимому, не могла зародиться здесь, минуя его голову. Он почувствовал неловкость, что не может совсем сосредоточиться, а вносит какой-то иной порядок в здешнюю бесформенность, отрешенность и высшую форму. Iry не было ни здесь, ни нигде здесь. «Здесь нигде», – повторил он несколько раз бессмысленную и бесполезную фразу, но ему стало легче.

В порт, к своему парому он все же боялся опоздать, потому что без денег застревать в незнакомом месте ему не хотелось. Под курительный дымок, где он вновь ощутил свое обоняние, он мгновенно раздумывал в храме и вскоре ушел по направлению, как ему казалось, к океану. Но в череде многократно пересекавшихся улиц он все же заплутал. «Ведь она может уехать и не на пароме, а на каком-нибудь катере, и я ее не настигну», – он подумал. Он побежал вдоль улицы и увидел, что его обгоняет автобус, вскочил в переднюю дверь, водительница в зеленоватой полумаске повернула к нему лицо. Он стал рыться в кармане, пытаясь достать центы, нашел только полудоллар. Она качала головой, – что означало, сдачи нет, он махнул рукой и втиснулся вглубь автобуса. Он не понимал, куда он едет, но спросить не решался, понимая, что по-английски вряд ли поймут его. Наконец на остановке вошла молодая светлая женщина с мальчиком, он обратился к ней с китайским приветствием «Ни хао», а потом спросил по-английски, правильно ли держит путь к главному казино и порту. Она засмеялась, она говорила по-английски и тут же сообщила, что она одна из немногих португалок, еще живущих здесь, что путь правильный, что все почти пути тут ведут вниз к порту. Она не хотела уходить, но мальчик тянул ее за руку, и она сошла. Времени оставалось в обрез, но он заглянул все же на полторы минуты в это здание, мерцающее поддельным блеском золота, почти не надеясь увидеть ее там, но все же на что-то рассчитывая. Но ни одного европейского лица он не встретил за круглыми столами казино, лишь отрешенные восточно-китайские и малайские лица, все почему-то в черных расшитых рубашках – так ему показалось тогда – смотрели в своей возбужденной отрешенности на центр сверкающего стола, как будто именно там были источники света и временный центр мира. Потом, на пароме, он задремал почти без снов, был словно бы легкий штиль на море, – и он не сомневался, что она его вновь позовет.