Промелькнуло как-то почти мгновенно в его глазах Южное полушарие, оставив в глазах цветной смазанный след, и он обнаружил себя вновь, лишь оказавшись в Азии.

Что она стремится именно в Калькутту, стало ему понятно не сразу, потому что вначале она миновала Ауровиль – как он понимал – это собрание земных хижин, а город, возвышенный дворец духа, существовал там на высотах воображения, хотела она поговорить с последовательницами Матери – сподвижницы Ауробиндо и основательницы города Ауровиля, но неизвестно, удалось ли. Но она прислала ему sms с указанием литературного источника, в который он должен был проникнуть и, по-видимому, отозваться, но он предпочел письменному упражнению, которое она ему задала, просто прочтение и погружение в сон, который отозвался сновидением о бдении в аудитории, переходящем в коллективную молитву.

Пожалуй, не было еще от нее столь ясного и прямого указания на столь несомненный и правдивый текст, подтвержденный многими свидетельствами в письменной речи. Причем указанные Iroi тексты начинались не с Рамакришны и Вивекананды, а именно с более поздних прозрений Ауробиндо. Тексты, правда, были напечатаны с опечатками, так что не совсем внушали доверие. Там говорилось, что в 1905 году Шри Ауробиндо пережил живое присутствие богини Кали в храме на берегу Нарайады. «Сама работа выполняется Кали-Богом, выстукивающим, как Шакти», – писал Ауробиндо.

Вспомнился почему-то опять Владимир Соловьев с его видением Софии Египетской, что стало одной из причин, почему он вдруг принял Анну Шмидт за одно из Софийных земных воплощений, – было это, вероятно, на миг, лишь на миг, – во время их встречи во Владимире.

Но дальше шел текст, который, по-видимому, искаженно, назывался «Рамакришна. Танцующая Кали». Там говорилось (источник был то ли анонимен, то ли очевиден тому, кто приводил отрывки): «Рамакришна убедил Сараду Деви в том, что она была не только матерью его молодых учеников, но также всего человечества». О ком шла речь, было все же не совсем понятно. Дальше шли такие слова: «Рамакришна практиковал ислам со всеми его методами… Он перестал ходить в храм Кали, храм своей Божественной Матери… Он не мог читать. Он позвал человека, чтобы тот каждый день читал ему Библию. И на этой основе он стал медитировать, творя молитву Христу. Однажды сидя перед изображением Мадонны с Младенцем и концентрируясь на нем, он увидел, что картина ожила. У него было видение Матери и Божественного Дитя. Рамакришна пришел к выводу, что все пути ведут к Богу. Рамакришна решил: если нет видения Матери, тогда и нет смысла жить. Он выхватил меч, находившийся у изваяния Матери, и попытался перерезать себе горло. Немедленно появилась Божественная Мать и схватила его за руку. Рамакришна сам рассказывал об этом: «…какие-то волны света нахлынули на меня и охватили со всех сторон, я потерял сознание и оставался без сознания долгое время». Таков был его первый опыт Божественной Матери. После этого Мать стала играть с ним. Иногда Она появлялась и опять исчезала. Она играла с ним, как со своим ребенком». Прочтя все это, он, как и ожидал, погрузился в самолете в сон. Он видел себя, сидящего на задней парте аудитории, среди множества студентов и студенток. Лицо преподавателя за дальностью он видел неясно. Может быть, то была женщина. Вдруг эта преподавательница отложила бумаги, по которым она что-то монотонно читала, сложила руки и все сразу как-то всколыхнулись, так что легкий ветер – он почувствовал освежающий ветерок буквально, что редко бывает во сне – прошел по аудитории, все слушатели и слушательницы сложили руки у груди, наклонили головы и стали в такт откуда-то появившейся музыке стали читать какие-то молитвенные слова, причем ему казалось, что это какое-то католическое незнакомое совсем песнопение, где повторяющиеся слова «Аминь, аминь» перекликались со словом «Domine», он единственный из всех, кто не крестился, потому что все делали движение слева направо, а он внутренне сопротивлялся и хотел сделать движение справа налево, но словно бы упал в глубокий провал и очнулся – это самолет – он не сразу понял – провалился в глубокую воздушную яму перед посадкой в Калькутте.

«Ramakrishna Mission» – значилось в ее послании. Расспросил он служителей в аэропорту, поговорил с местными жителями и быстро понял, что слова означают отнюдь не послание или задание извне, а вполне определенное здание в центре Калькутты, где, по-видимому, и могла ожидать его Ira.

Миновали они уже на автобусе множество домов, здания университета с темными потеками на светлых стенах – вероятно, неистребимые следы воды в периоды ливней, – тут кто-то сказал на промелькнувшее за окном низкорослые белые здания «Мать Тереза», и он понял, что, наверное, – там ее миссия. Но они пронеслись мимо.

В номере «Ramakrishna Mission», который ему отвели, он выпил воды из привезенной с собой бутылки – строго-настрого было наказано даже зубы не чистить водою из-под крана, – запахнул голубую противомоскитную сетку на деревянной раме кровати, увидел за косо решетчатым окном в переулке лежащую корову и исчез во сне.

Наутро выйдя в замкнутой двор миссии – напоминавший форт или закрытую со всех сторон крепость, – выходя и за шлагбаум охраняемых ворот, он пытался выяснить, где Ira, но никто ничего не знал, однако то, что его беспрекословно приняли, говорило о том, что она, несомненно, была здесь.

Можно было ждать, но хотел все же пойти на поиски. Но выглянув в переулок и увидев ту же, лежащую на асфальте задом к нему корову, он почувствовал некоторую робость. Чтобы решиться на что-то, он открыл здесь же в переулке присланные ею записи и прочел среди множества строк английские стихи Вивекананды, обращенные, несомненно, к богине Кали:

О чем здесь, подумал он: «Кто смеет страдать в любви?»

Почему-то эти напряженные, вдохновенные и даже страшные строки странно развеселили его – почувствовал он себя совсем другим, не тем, о ком говорилось в этой строфе, и с этой легкостью в горле, которая заставляла его что-то неясное, но привычное петь, он вышел из ворот «Миссии Рамакришны».

Тогда-то, по-видимому, впервые прозвучало для него слово «Формоза», – сам он не знал, откуда оно родилось, может быть, потому что услышал он в стихотворении слово «form», или потому что непрерывно блуждая в своем сознании, как по незнакомому городу, он в который уж раз раздумывал о материи и форме, и о том, какие немыслимые формы принимает его стремление к ней, к Ire. Не имело это название ни к чему никакого отношения, да и с трудом вспомнил он, что оно значит, но если он шел приблизительно по тем путям, которые прокладывала она, то путь ее был обозначен. Не сомневался он, как во всем случайном на своем пути, что случайный найденный камешек или ножичек пригодятся в его дороге.

Прошел он калькуттские дворы поблизости – так похожие на прежние московские, – если бы не торчали пучки низкорослых пальм, – он решил направиться к ближайшей станции метро – ему казалось, что не миновать ему ритуала погружения в землю в любой незнакомой стране. Станция, правда, оказалась еще закрытой – было утро выходного дня, и он подождал некоторое время, пока служитель не подошел, не снял тяжелый замок и не поднял полукруглую железную кулису, как на витрине магазина. Здесь был небольшой какой-то домашний ход под землю, и он даже попятился вначале назад, увидев столь узкий вход в привычно торжественное подземное пространство. Конечно, он хотел проехать ближе к центру королевы Виктории, чтобы оттуда взять такси и двигаться в пригород, к святилищам на берегу Ганга, которые не могла миновать Ira.

Он понимал, что в места Рамакришны и Вивекананды она устремится несомненно, но не добраться туда на велорикше, на наемном скутере не доедешь, придется либо войти в железные автобусы без стеклянных окон, а с решетками, потому что жары не выдержал бы никто, как в Калькуттской яме, – припомнил он что-то историческое, либо брать такси, которое могло стоить немыслимых, конечно, денег.

Он оказался в садах Калькутты, среди всех религий, пришедших сюда. «O great great Mother – so great that all this big world is her Baby». Слова эти из серой папки он прочел среди других на единственной линии калькуттского метро. Не случайно, конечно, Ira делала эти выписки о богине из анонимного произведения «The Story of Kali», но сейчас, выйдя на поверхность земли, он видел перед собой огромный купол с вращающейся женской окрыленной фигурой на вершине. Наверное, то была сама богиня победы, – олицетворение королевы, которая полагала себя, без сомнения, матерью этой земли. Никакого сомнения не было, что сейчас это не культовая фигура, но декоративная деталь, но она странно вписывалась в площади Калькутты, где сикхи, индуисты, буддисты, православные, иудеи и мусульмане находились на одной территории. В магазине на него смотрели устрашающие образы богини Кали. Но он смотрел только в строки, написанные ее рукой. «God is playing with Her world, and She shuts Her eyes».

Да, – подумал он, – здесь она, конечно, действует так, как записано в этих строках неизвестной поэмы: «Remember, little one, if any need anything you can give, your Mother is calling you to find Her!». Но где ее обнаружить? Везде, стало быть, нигде. То, чем он занимался последнее время, когда Ira непрерывно играла в прятки с ним.

Процессии студенток прошли по парку с непонятными лозунгами, дети обвивали его ноги, прося о подаянии, но что он мог им дать, нищие выбирались утром из своих небольших ниш из стен, и все безумно цвело во все стороны, «Майя», – смог он лишь прошептать женственное имя, означавшее ничто.

И потом на такси через сорокоградусную жару, так что нигде не было видно ни одной фигуры, ни облачка, он заметил, пронесшись, на каменном на мосту, на асфальте пятно женщины, укрывшейся от жары одеждой и прикрывшей с головой ребенка, словно эти нищие хотели закрыть глаза и скрыться от их богини.

Дальше можно было не смотреть: из-за ослепляющего солнца, – исчерна-высохший нищий на крыше киоска, красная одинокая свастика на стене храма богини Кали, человек, отвернувшийся и мочащийся в тени у глухой стены, воды Ганга, в которые он не решился сойти, и он видел, что и рядом с сидящим в позе лотоса Вивекананды ее нет. Здесь в Темпл-Гарден в Дукинешваре учительствовал Рамакришна, не знавший имени «Я», но говоривший обычно «Моя святая Мать».

Вспомнил он почему-то обрывок слов Iry, на которые она расщедрилась в своем письме из Африки, где он не был, – она написала ему, и он представил сейчас пальмы над капустными грядами на берегу древнего Нила, вспомнил он их, глядя на воду Ганга, где правил длинною лодкой голый гребец, помогая веслу темной ногой.