Надо было возвращаться на родину, где найти теперь Iru ему представлялось труднее, чем где бы то ни было в мире, – так он думал, хотя она обещала подавать вести, но он не верил ей. «Dura mater», – повторял он после Лондона застрявшие в уме слова, означавшие вроде бы твердую внешнюю оболочку мозга, и он представлял ее такой преградой, через которую сейчас он не мог бы никак перейти. «Материя мозга»? Или, может, точнее – твердая его оболочка? Он понимал, о чем идет речь, и тут же представлял, что, указывая неявно на словесные формулы, ведет его она в звуковые повторения, чтобы отрешать от плотского повторения, в вожделении неизбежном, но в словесных путях «материи», «матери» и «метро» он запутался, и новый культ земной-земляной-неземной богини был столь же просветлен, сколь и темен и неясен. Даже в метро по возвращении в Москву он не мог спуститься теперь – что было впервые с ним – без некоего содрогания и страха. Чудилось ему, что летний привычный холодок подземный неизбежен, потому что должен вызывать благоговение в святилище, посвященном отчасти теперь и ей. «Пока ты блуждаешь по словесным формулам, пока, мантрически повторяя, не можешь выбраться из словесных углов, она тебя совсем опередила, – думал он, но странно, без капли ожидаемой им самим ненависти к ней, – она тебя обогнала, вот что главное, она в познании мира впереди, а ты отстал, – вот что главное». «Мне оставила только суррогаты какие-то молитв, обрывки фраз, вроде «Мати, Матроно»», – вспомнил он слова ее из серой папки, выписанные ее рукой из акафиста обращения к святой московской Матроне-Матрене.

Должна она была – так он представлял – после короткой передышки в Москве направиться на юг в своей погоне за женственными ускользающими образами. В Москве она – он вовремя не успел вслед за ней в храм Софии в центре – добралась до Сокольников, в Воскресенскую церковь, где, как он знал, находится частица мощей Параскевы Пятницы, и затем тут же скрылась из Москвы, – он ее не догнал и на следующее утро выехал на машине за ней.

Не знал он толком, куда направляется. Собственно, несколько путей и предполагаемых ее маршрутов он допускал. Первый лежал через Владимир, Боголюбово, Нерль, Вязники и дальше через Муром, Шацк, Моршанск, – все по ненадежным, хотя отмеченным на карте дорогам, – и дальше на Тамбов, минуя Мичуринск, где она почему-то хотела остановиться, поклониться какой-то чудесной яблоне. Что представлялось ему совсем уж наважденьем и бредом. Второй путь проходил – неужто она хотела двигаться сразу по двум или трем? – задавался он часто вопросом – через Серпухов и дальше к Туле, – минуя ее, и возможно, с заездом тоже в Рязань – через угольные районы, туда, где Кимовск переходил незаметно в бывшую купеческую Епифань, и через Богородицк и Куликово поле в какие-то центральные паломнические места – на Воронеж. Был еще вроде бы третий намеченный ею путь – через Нару, Калугу, Жиздру, Оптину, Козельск, но, думал он, вряд ли успеет он в эти сосновые леса.

Перед отъездом из Москве ему пришлось все же еще немного задержаться, чтобы получить, оформить разные визы – тут, действительно, она помогала на расстоянии через своих посредников, рассылавших его полуфилософские, фантастические короткие проекты, которые он писал впопыхах и которые, однако, находили почему-то иногда отклик в миру. Но в результате он опять не успевал, опаздывал за ней. Сразу по выезде из Москвы он получил длинное sms-сообщение и даже остановил машину, чтобы прочесть спокойно, хотя и волновался по-прежнему. Но оказалось, что сообщение было не от Iry, а от ее тетки: «Знаю, что Ира была в Москве, но ко мне не заезжала. Где она?». Он сам не знал и не ответил.

Выбрал он второй путь. Двигался он по ее горячим, но уже остывающим следам. За рулем машины вспоминал он почти годичной давности сентябрь. Все, что было с ним и с ней, он воспроизводил в памяти много раз. Так что все эти видения приближались в своей законченности к личным шедеврам его памяти. Теперь он словно бы перешел на второй курс, но то был другой университет, «Не мои это, ее университеты, университет, – твердил он за рулем машины, – вот она на верху аудитории, на вершине лесистой горы, она подает мне сигнал, мне надо бы сломя голову бежать прочь, а я тянусь к ней». Никогда бы не подумал он раньше, что можно так беспрерывно проходить по одним и тем же дорогам сознания. Все, что она ему говорила, внушала зимой и весной, теперь превратилось в непрерывные мысли о ней самой. Он словно бы омывал своим внутренним взглядом ее обнаженный ночной контур, тот матовый контур египетской древней фигурки.

На юг из Москвы вело много путей, и куда устремилась Ira, было не ясно. Но он все же решил двигаться, потому что оставаться в неподвижности в Москве не было сил, к тому же он думал отыскать ее следы. Попросил он, вернее, просто взял машину у Ослика – доверенность на нее у него была, – сам Осли был где-то в далекой командировке, впрочем, скоро должен был вернуться в Москву. Но он не стал его дожидаться и просто послал короткое сообщение по электронной почте. Выехал он ясным и уже жарким предосенним днем, напутствуемый, словно бы осененный ночным сном, смутную истину которого пытался восстановить по фрагментам. Хотя логика сна ускользала. Вроде бы он вел машину, в которой рядом с ним сидела Ira. В реальности такое было лишь раз, когда они мчались на север в Архангельск. Но здесь он правил в неизвестном направлении, тем не менее повинуясь едва заметным движениям Iry, которая только глазами указывала, куда надо стремиться. На выезде из огромного города – была ли это Москва, осталось неизвестно, – они попали в неслыханный затор, причем машины странно разбредались, и хотя двигались примерно в одном направлении, все же блуждали и рыскали, и удивительным образом сталкивались и прозрачно проникали друг сквозь друга, или как бывает во сне, тут присутствовала двойная и тройная логика – происходили взаимопротиворечащие друг другу в обычной жизни события. Поэтому он не удивлялся, видя где-то далеко слева прямой столб черного дыма. Что там было – столкновение? – он понять не мог, – все стремились вперед, – «Может, это столб дыма от горящих покрышек?» – так он вспоминал фразу во сне. Все же ему каким-то способом удалось прижаться к самому правому краю, где течение потока машин было быстрее – быстрее только по отношению к середине – на самом деле они еле двигались. Но видел где-то вдали настоящую стремнину – там и без того широкое пространство расширялось, и машины вырывались на простор, – он видел все странным образом: и изнутри машины, и как будто бы поднявшись вверх, – с высоты над всем стадом машин. Ira хранила какое-то совершенное спокойствие – он видел лишь ее профиль, – причем, как он ни пытался заглянуть к ней в глаза, – все равно он мог видеть ее лицо лишь сбоку. Они уже миновали выезд из Москвы – или то был другой условный город, – уже на последнем парапете справа видели сидящих молодых таджиков-сезонников, ожидающих, когда кто-нибудь их позовет на строительные работы, уже последний из них приветливо улыбнулся им в машину своими золотыми зубами, – и уже выходили они на простор, а им от основной трассы надо было свернуть почему-то направо, но им мешал необычайно длинный фургон, который двигался медленно, – пропускать его не имело смысла, и он решил его обогнать, медленно, гораздо медленней, чем это должно было бы в реальности происходить, справа проплывала надпись, которую они бы могли прочесть справа налево, могли бы прочесть, если бы оба повернули головы, но Ira сидела совершенно неподвижно, устремив глаза вперед, – вернее, лишь один ее прекрасный глаз он мог видеть, – уже медленно проплывала надпись на фургоне «Karlsberg», которую он читал в обратном порядке букв, уже он прочел «breg» или «greb» и начал заводить свою машину за оскалившуюся морду длиннейшей машины, когда вдруг увидел, как из-за нее справа неотвратимо летит откуда-то – невесть откуда – справа не было никакой полосы – огромная черная машина, – он даже разглядел, потому что времени не было измениться в выражении, – молодое лицо в дымных очках, – и понял, что именно сейчас в Iru придется удар, и он резко, хотя понимал, что уже бесполезно, – влево отвернул руль, – он взглянул влево на миг, – когда он взглянул обратно вправо, то увидел, что Ira уносится совершенно непонятным образом вперед, – отделившись от машины, она опередила его, – он видел уже ее затылок, – черной машины уже не было – она исчезла, но Ira летела вперед, он не мог ее догнать, даже когда проснулся.

Все это странно отчетливо, хотя и по разрозненным частям всплыло, когда он правил машину по Симферопольскому шоссе строго на юг, стремясь быстрее достигнуть Серпухова. Предполагал он, что там она прежде всего устремится к знаменитой иконе, к образу «Неупиваемой чаши». И потом он сможет отыскать ее след в гостинице там, хотя вряд ли она надолго задержится. Некоторые ее забытые высказывания говорили ему сейчас, куда она могла устремиться дальше. Путь ее всегда вроде бы шел в русле известных, очевидных и даже банальных представлений – она не отрицала желоба общего потока, по которому двигались все, но вдруг она оказывалась в совершенно непредсказуемом месте или в нескольких местах – так ему иногда казалось – сразу. Все же думалось ему, что стремится она на юг в центральную Россию, где есть незаметные женские монастыри, – именно этим воздухом она, наверное, хотела вздохнуть, а другие города и веси с важными иконами, преданиями и легендами она хотела лишь миновать на своем пути. Поэтому ему казалось, что не будет она посещать Любовь рязанскую, – память ее, – тогда бы ему пришлось поворачивать от Серпухова налево, на восток, хотя, кто знает, может быть, она двинулась бы и туда в сознании невероятной важности своей незаметной миссии, но он должен был все же выбрать общее направление, а оно гадательно указывало ему в южную сторону вслед за ней. Вспомнилась ему – или только помни́лась – давняя эта блаженная Любовь рязанская святая – тут явился ему и отрывок из жития ее, который он запомнил из записей Iry: «переехала в дом на улице Затинной… дух Любы горел, тело же было расслаблено» – святая та гадала по бумаге, разрезая бумагу ножницами и вырезая внятные ей образы. Сейчас его путь по карте тоже был словно бы волнообразный и гладкий, хотя и с неровными, но плавными контурами, которые определяла ее рука – рука Iry, и ему иногда казалось, что эти ножницы режут другую, мягкую речную волну.

Серпухов он миновал, не найдя следов Iry нигде, побывав у той иконы и пытаясь расспрашивать местных жителей. Дальше пошли живописные холмы, которые уводили левее, на юго-восток к Туле. Но он все же решил представить отчетливее ее возможный маршрут и остановился, чтобы взглянуть в очень подробный атлас средней полосы, который приобрел за небольшие деньги в магазине в Серпухове. Атлас говорил, что можно двигаться разными путями. Вряд ли она выбрала Мценск как промежуточный пункт, хотя исключить нельзя было ничего. Его взгляд устремился вправо, а мысленно он представил, что надо править машину влево, – где на карте за Тулой, ниже и южнее виделись Богородицк, Кимовск и Епифань – то есть один из предвиденных им маршрутов.

Почему-то почудилось ему, что не миновать ей тех мест, от которых к югу, в путанице бездорожья можно выбраться к краю Куликова поля, где в междуречьи тогда явился светлый женский образ. Глазами блуждал он по карте, по которой – он был уверен – скользил и ее взгляд, выбирая те названия, которые могли отозваться странно и в ней и повлечь к себе: река Розка, река Нугрь или истоки Оки. Там где речка Гоголь впадает в Красивую Мечу, он увидел, пересек речку Панику, не свернул, хотя хотел, с трассы на Грунин Воргол. Имена, женственные имена рек – он видел их положенными на эту землю, по которой он проходил, пролетал.

После Серпухова возникла и началась холмистая красивая дорога к Туле и дальше, еще дальше двигался он, когда началась свободная и ровная дорога на Богородицк. Не доезжая города, он проник на машине в сплошную рощу, которая шла несколько километров. Потом последовал поворот на угольный Кимовск. Затем путь на юг. Пролетел он небольшую памятную Епифань, хотел остановиться у музея купечества, но не было времени, не было сил. Цели были сейчас совсем иные – он понимал, что безнадежно опаздывает за ней, что след давно уже простыл ее, но все же тешил себя надеждой, что не напрасно будет его путешествие такое, своего рода паломничество по тем местам, где она побывала, и тем самым сделала эти места такими значимыми и дорогими для него.

Дальше он попытался найти среди полевых дорог путь к Непрядве и Куликову полю. Позже лев-поэт попытался своими словами передать описанное им чувство, которое он испытал, стоя под ивами рядом с быстро текущей Непрядвой, слева за солнечным поворотом должен был обозначиться Дон, здесь было место впадения рядом с полем знаменитой битвы, хотя лев, конечно, многого не понял. Все символы, явление Богородицы незадолго перед решающим столкновением лев не смог понять не в силу своего неглубокого ума, но из-за отсутствия исторической глубины, поэтому то, что он передал, было чисто лирическим произведением, не лишенным, правда, дилетантских красот.

Двинулся он дальше на юг, но машина его стала странно терять скорость, он увидел в зеркальце, что сзади за ним зазмеился по шоссе по асфальту темный след, по-видимому, от вытекающей жидкости, и пришлось ему остановиться, дотянув все же до автостанции. Бросил он здесь сломанную машину, но добрые люди за хорошие деньги обещали починить ее и пригнать дальше на юг. Пришлось пересесть на местные поезда. При этом он увидел, наконец, многое словно бы своими глазами, но еще сильнее отставал он от опережавшей его Iry.

Понимал он, что после Лондона, когда она отказалась явить свое лицо, все сильнее влечется она к каким-то не светским уже женским духовным истокам. Поезд со станции Жданки в Богородицке шел на Ефремов, судя по всему, она немного его опережала, и сообщение, полученное им в полутьме вагона, звучало как приказ, почти слышимый невдалеке: «Пересаживайся на поезд Волово-Богоявленск». Уже в полной темноте, путаясь в ногах пассажиров, успел он выбежать на промежуточной станции Волово, но до поезда на Богоявленск надо было подождать, к счастью, немного. Однако в пути, когда они проехали уже километров сто, где-то посередине дороги объявили, что впереди оборваны провода или размыты пути, и поезд не пойдет.

Стал он выяснять, как добраться дальше. Ему объяснили, что впереди товарный состав сошел с рельсов, так что на Богоявленск прямого пути сейчас нет. Правда, через некоторое время отправится другой поезд – в сторону, на Троекурово, а оттуда, повернув на Раненбург и там пересев, можно добраться до желанного пункта. Тут только он понял, что станция, на которой он сошел, называлась Лев Толстой.

Он сел в обещанный поезд на Троекурово, помня о дальнейшей цели. В предутренней полутьме кружились у него обрывки каких-то фраз, фрагменты какого-то диалога, может быть, Платонова: «Религия должна караться по закону… Это через почему ж это по закону-то? – встрял неизвестный человек, ранее рассказывавший о ценах на пшено в Саратове и Раненбурге». Могла ли Ira направиться тем же путем, что и он, он не знал. Да и что она могла искать в этих почти неизвестных путях и станциях? С Раненбургом было связано что-то, возможно, повлекшее ее сюда, но что, он вспомнить не мог. Все же какой-то молодой, почти юный женственный образ появился перед ним. «Наверняка какая-то тайная знаменитость, – подумал он с досадой, – нет, чтобы ей вызвать из этой темноты некое неизвестное ни ей, ни мне простое женское лицо. Мы бы умыли его нашим зрением, как это ни странно звучит, и пробудили бы. А то в который раз тасовать ту же самую колоду карт, где дамы стерты до неузнаваемости лиц. Никто их не воспринимает уже как когда-то живых и живших, они все перешли в разряд знаков, значений, весов и вряд ли станут живее от наших прикосновений».

Не у кого было спросить, куда же двигаться дальше, можно было бы написать Ire, но ответ бы не пришел, он был в этом – особенно после Лондона – уверен несомненно. Но ясно было, что на пути в Богоявленск она так или иначе должна была миновать Раненбург. В Троекурово он пересел на местный поезд и добрался все-таки до этой станции Раненбург, что в нынешнем Чаплыгине и находится у слияния двух рек, о которых он раньше никогда не слышал: Становая Ряса и Ягодная Ряса.

С Раненбургом было связано еще что-то важное, – какой-то молодой, почти юный образ туманным матовым яйцом представал, ему казалось, что он скорее его создает в памяти, чем вызывает оттуда, но что, сразу вспомнить не смог и стал искать на путях ассоциаций. Раненбург повлек далекий и вроде бы не связанный с ним далекий Ораниенбаум, как он сейчас зовется, кем он сейчас стал? Да, Ломоносов. И сразу же Холмогоры возникли. Меншиков – назвал Ораниенбаум и Раненбург, он был сюда сослан, а скончался уже в далекой сибирской ссылке. Меншиков в Березове. Кто был сослан в Раненбург и скончался в Холмогорах? Да она, Анна Леопольдовна. Здесь он понял, что угадал, но сколько ни гадал, этот женственный образ с несчастной судьбой не появился.

Треугольник этот замкнулся, мыслью он мог блуждать по треугольникам имен, неотделимых уже отземли. Попав в железнодорожный треугольник Троекурово-Раненбург-Астапово, он пытался понять, куда дальше двигаться, на станции Астапово левтолстовцы показали ему столетней давности карту на стене (музея), которая почти не отличалась от нынешней. Карту синеватых, словно бы узловатых дорог он сохранил в памяти, – то был рисунок, похожий на неповторимый рисунок вен на тыльной стороне руки, – и он вспоминал то, что он видел в млечной темноте и запомнил на руке Iry, – те линии, которые можно увидеть везде, даже в метро, где руки держатся за поручни, при том, что сокровенные линии рук скрыты обычно от глаз. На обоях музея последнего пристанища Льва Толстого сохранился контур карандаша, когда кто-то обвел профиль лежащего на постели.

Поняв, что местный поезд № 6666 Елец – Лев Толстой пришел, а обратный уже ушел, он стал прикидывать возможности, как двигаться на юг, было понятно, что Ira собирается достичь центров женской религиозности здесь, в самой сердцевине страны. Двинется она через Богоявленск на юг через станции Иловай – Хоботы – Кочетовка и дальше через Мичуринск на Усмань, но не минует, конечно, Елец, где, по преданию, явился когда-то образ Богоматери перед Тамерланом и остановил его поход на Москву.

Дальше маршрут Iry, по-видимому, шел по нынешним действующим женским монастырям. Три монастыря он прошел один за одним этим днем. Богородице-Тихоновский Тюнинский женский, Свято-Троицкий Тихоновский женский, Свято-Тихоновский Преображенский. Преображенский женский монастырь самый главный, расположенный в лесу, в месте, которое все называли Скитом, был первым на его пути. Недавно возник он, говорили, что некий монах Петр (Кучер) после событий перестройки привел за собой послушниц, и, о диво, высшее духовенство разрешило здесь – у лесного источника – основать женский монастырь. Однако поставило во главе его свою настоятельницу Дорофею, которая со временем неизбежно стала ссориться с Петром, и тот увел за собой половину послушниц. Однако настоятельница была через несколько лет заменена на новую, ибо Дорофея отказалась вместе с частью послушниц участвовать в переписи населения. Под руководством настоятельницы монахини Дорофеи велась строительная деятельность, чему немало, по всей видимости, способствовало то обстоятельство, что матушка Дорофея в миру получила высшее строительное образование. Говорили, что даже патриарх посетил сию лесную обитель в самом конце двадцатого века. Потом матушка Дорофея была награждена званием игумении. Настоятельнице вручен был также жезл в ознаменование успешности в управлении вверенными ее попечению сестрами. Но затем в Свято-Тихоновском Преображенском монастыре вновь случились нестроения внутри общины. Игумения Дорофея не выполнила благословения правящего архиерея. Настоятельницей была утверждена монахиня Зинона (Деева), бывшая до того старшей над сестрами обители.

Сейчас эти бурные события лет становления остались отчасти, по-видимому, в прошлом, и его взгляду, когда он, пройдя мимо нескольких тракторов и комбайнов на краю дороги, вошел в монастырские ворота, предстал возделанный сад. С непрерывно поливаемыми из леек монахинями клумбами ярких и неописуемо разнообразных цветов, с голубыми елями и глубокими тенями от этих голубых елей. Монастырский же огород, как он понял, был вне каменной ограды рядом с теми тракторами, которые он уже видел. Ira несомненно была в монастыре, – это он выяснил, поговорив с несколькими послушницами и монахинями, хотел поговорить и с настоятельницей, но она была сейчас занята с важной гостьей. Стоял он во внутреннем приделе главного храма. Бабочка павлиний глаз, раскинув крылья неподвижно, трепетала, но не взлетала пока на полу у бокового входа.

Дальше двинулся он и посетил другие места. Побывал и у «матушек странноприимниц». Там, где был создан тихоновский дом сестер милосердия. История этого приюта ему тоже стала известна. Не понимал он, почему углубился в монастырские подробности, изучая здешние документы и книги, но казалось ему, что в такой пристальности следует за Irinym нынешним внимательным взором. Не утвердили Белокопытову, и руководительницами стали Поволяева и Журавлева. Однако «нестроения» среди сестер по-прежнему продолжались, на освободившееся место из Воронежа была тут же направлена рясофорная послушница Воронежского Покровского женского монастыря Порфирия (Алисова).

Странная мысль посетила его и захолонула даже: не собирается ли Ira остаться в одном из женских монастырей, здесь, в самой глубине страны, правда, он тогда бы, несомненно, догнал ее, но точно уж не достиг.

В числе тех, кто пожертвовал землю этой Тихоновской женской общине со странноприимным при ней домом, назывались мещане Кирилл и Марфа Добычины, протоирей Петр Алексеевский, вдова иностранца Мария Бремель и надворная советница Вера Акатова. Прочитал он затем в уставе: «странноприимный дом для успокоения трудов в пути, или же для врачевания недугов душевных и телесных, лица женского пола принимаются в странноприимный дом из всех сословий, по предварительном испытании, не моложе 20 лет». Затем он прочел ходатайство о возведении Тихоновской общины в общежительный монастырь. Затем по докладу Св. Синода Тихоновская община была возведена в Свято-Троицкий Тихоновский женский монастырь со странноприимным при нем домом. Монашествующих в монастыре тогда насчитывалось 26, послушниц 118. Позже в монастыре числилось 50 монахинь, 54 послушницы по указу и 79 живущих на испытании, а всего – 183. Потом в 1921 году по решению местного уездного исполкома здание скорбященского храма передали под столовую и клуб уженотдела.

Так он вчитывался в незнакомые женские судьбы, но прервал его как раз за чтением звонок мобильного – это пригнали его исправленную машину, и она ждала уже его неподалеку. Оторвался он от чтения даже с некоторым сожалением, но надо было наверстывать отставание, и он устремился за Iroi опять.

Через Синие Липяги, свернув с трассы Воронеж – Курск, достиг он Старой Потудани и через боковое шоссе ринулся на Старый Оскол (свернув с трассы Воронеж – Курск, через Синие Липяги и Сухую Потудань, достиг он Старого Оскола) и дальше еще на Новый Оскол – так она ему указала и еще дальше почти добрался до пограничной реки, – он знал, что за рекою Украина, знал он, что для него сейчас недостижима она.

Наутро из Старого Оскола направился он через Губкин на запад, куда двигалась Ira. В курской области он шел по ее остывшим (остывающим ее) следам, к вечеру добрался почти до границы с Украиной. Проехал Коренево, Глушково и Теткино. Там, где течет Сейм, он остановился. За рекою виднелась дорога, идущая вдоль воды, уходящая, как почему-то он подумал, на Глухов.

Слышалась вечерняя песня из-за реки, что-то несомненно популярное и знакомое ему, но слов было не разобрать, и музыка звучала смутно, но ему слышалось что-то свое, другое, словно бы из-за своей далекой реки памяти, откуда-то из самых сокровенных недр, о чем он и думать забыл:

Не вспомнил он, откуда это ему послышалось, из какой давней, но, несомненно, его памяти, и почему Дунай возник, если он его давно миновал.

Знал он, что Ira недостижима сейчас, ушла, улетела она далеко на юг, опередив его намного. Слышал он потом, что полетела она в Киев и затем в Стамбул, затем на Кипр и в Иерусалим, и к горе Синай к мощам святой Екатерины, а дальше совсем уж в далекие страны, в Аддис-Абебу и дальше, кажется, в Дурбан.

Но написала ему, что может он ее увидеть, что ждет его в Австралии.

Не было сил, деньги подходили к концу, хотя она ему что-то ссужала со своего потайного счета. Видимо, решила она направиться на Восток, туда, где женские образы еще не захвачены западным равнодушным или агрессивным сознанием. Не сомневался он в этом, помня многие ее слова.

В темноватой гостинице, вечером, тогда в Старом Осколе он развернул страницы ее записей – смутные ксероксы, что когда-то он сделал по ее просьбе, и они сохранились, хотя серо-голубой оригинал он отдал в ее руки. Записей, посвященных привычным ее мыслям и образам женственности. Среди них натолкнулся на что-то несомненно восточное, были там и такие слова о женских божествах: «На Западе ими могут восхищаться или любить, здесь мы им принадлежим».