Вечером поселился он в отеле возле Кенсингтон-роуд. Вечером не было никаких сил, но утром все же попробовал позвонить. Знал, что безнадежно, но неожиданно телефон отозвался долгими глубокими звонками. На восьмой – он считал с бьющимся сердцем – ее голос сказал:

– Теперь мы можем встретиться.

– Где мы смогли бы увидеться?

– Увидеться? – Тут последовала пауза. – Я остановилась в гостинице, – она произнесла название отеля, – это недалеко от Гайд-парка.

– Я тоже… неподалеку. Тогда в парке… у памятника Питеру Пэну?

– Нет.

– Ну, тогда у фонтана Дианы… принцессы Дианы… это такой кольцевой ручей.

– Ты не понял. У меня нет времени для романтических свиданий. Через час подойдешь сюда и подымешься ко мне в номер.

Через час, когда он тихо и робко как-то (хотелось отложить ему почему-то в последний момент встречу, о которой он долго мечтал) постучал в дверь названного номера, почувствовал он, что сердце стучит сильнее, чем его рука. Но и от легкого стука его пальцев дверь подалась – она была не заперта. Вошел он в просторную солнечную комнату, правда, менее роскошную, чем он мог ожидать, когда шел сюда по мягким коврам коридора гостиницы и поднимался в ослепительно-зеркальном осьмиугольном лифте. Но все же номер был огромен, потолки терялись, казалось, в высоте. Но никого в комнате не было. Он сделал шаг и увидел колыхавшийся занавес слева в проеме, ведущем, по-видимому, в смежное пространство.

– Ты принес то, что должен был мне передать? – раздался из-за колышущихся сомкнутых створок занавеса ее голос. Он отметил, что за время, что они не виделись, Irin голос немного изменился, – или был немного и искусно изменен. Впрочем, голос проходил сквозь материю занавеса, сомкнутые створки которого приглушали звук.

Он вышел на середину комнаты и выдержал паузу, словно подчеркнув некоторую свою независимость, но получилось так, словно он слегка оробел перед ее строгим голосом и вопросом:

– Да, ты знаешь, что она всегда со мной.

– Хорошо, передай мне папку.

Он достал из сумки серую папку, чувствуя, что ему жаль отдавать ее, тем более что он далеко не все успел там посмотреть.

– Зачем такие церемонии… или таинства… можно я войду к тебе?

Он собирался шагнуть между зыбкими высокими створками полупрозрачной завесы, туда, где, по-видимому, присутствовала Ira и где было полутемно.

– Если попробуешь войти, то больше меня не увидишь.

Он остановился у самого края завесы, слегка трепетавшей от ветра, входившего из той комнаты от приоткрытого окна, но шторы были почти задернуты, и почти ничего не было видно.

– Ну почему? Разве я тебе не нужен? Разве между нами ничего не было? Зачем тебе нужно было, чтобы я таскал твои бумаги за тобой по всей Европе?

– Слишком много вопросов сразу…

– Зачем надо было таскать эту папку… можно было просто переслать куда-нибудь.

– Ты что, не понял? Думаю, что ты все прекрасно понимаешь… Ты должен был прочитать и изучить ее, и, думаю, ты это сделал. Сам ты что-нибудь написал за это время? Писал ли ты вообще?

– Очень мало.

– Ты должен был это делать везде. Недаром я указывала тебе, где и как ехать. Ты знал маршруты и мог быть спокоен за направление пути, но ты должен был продолжать то, что ты начал тогда в Москве – в автобусе, в поезде, может быть, в самолете, – то, что ты должен был делать, когда сбежал из Москвы.

– Как сбежал? Я сбежал?

– Так. Тетя мне написала тогда, что ты почти в панике… Я тебя пожалела и написала тебе, что ты можешь приехать в Стокгольм, что ты и сделал… вместо того, чтобы быть спокойным и заниматься в Москве нашим общим делом, о котором мы так много говорили.

– Но ты меня… покинула… ничего не сказав.

– Я много раз тебе говорила, намекала. Но ты ничего не понимал или, вернее, не хотел понимать… имеющий уши да слышит…

– Я в Польше попал в больницу.

– Знаю.

– Ты говоришь так, словно все контролируешь и знаешь обо всем, что происходило или произойдет со мной.

– Не все… ты свободный человек… то есть пока ты совершенно не свободный… но можешь им стать… Я поняла, что ты можешь следовать за мной, помогать мне в пути… но следовать не значит преследовать… Сейчас ты оказался рядом со мной в одном месте, но не догнал меня.

– Ты знала, что мы не встретимся в Стокгольме и других городах?

– Ничего я точно не знала… Просто ты не поспевал за мной. Но дело не в физическом отставании. Ты должен достичь меня в другом смысле. И тогда мы совпадем. Поэтому сейчас видеть меня не имеет смысла… более того, это было бы плохо. Потому что породило бы иллюзию, что мы видим друг друга… тогда наша встреча была бы иллюзорной.

– Так ты хочешь, чтобы мы вообще даже не увидели друг друга сейчас?

– Я тебя вижу сейчас. Может быть позже ты сможешь достичь меня… Но все зависит от твоей силы… силы твоего свободного выбора, – тут ему показалось, что она припоминает нечто прочитанное, возможно, написанное только что ею самой. – Сегодня я улетаю в Москву, и затем, возможно, дальше… если хочешь, следуй за мной, если хочешь мне помочь, то попробуй. Но все-таки помни, что встретишь меня или нет, зависит от тебя самого… Почему ты мне не писал?

– Это физически было невозможно.

– Неправда, вполне возможно. Ты путешествовал по центральной Европе… если бы ты захотел, если бы тебе было что мне написать, кроме восклицаний и упреков, конечно, написал бы… я даже хотела этого, но ты прервал свою… нашу работу, хотя она должна быть непрерывной… Я давно тебе внушала, но ты не понимал или делал вид, что не понимаешь: ты свободен и я свободна или пытаюсь стать такой.

– Раньше ты по-другому говорила.

– Нет, просто ты не слышал… Не надо ревновать меня к идеям или людям… ты должен меняться… иначе ты не замечаешь, как я меняюсь… я меняюсь быстрее, чем…

– Мне нужна ты.

– Но какая? Эта? Или та, что была полгода назад?

– Ты же знаешь, что надо всех их соединить.

– Да… И я тебе благодарна за то, что ты мне это сказал… подсказал… Это совпало с моими чувствами… Но не надо меня преследовать… Если хочешь следовать за мной, то да… Мы еще встретимся, но позже… Но не надо меня расспрашивать, где я, с кем встречаюсь… Я тебя не спрашиваю, где ты был, с кем виделся, входил ли в красную зону где-нибудь в Генте, в Аахене.

– Я там не был.

– Не надо мне исповедоваться. Мне все равно… Есть цели столь высокие… и ты это знаешь…. что плоть отступает… становится неважной…

– Мне нужна ты… ты и никто другой…

– Но какая… мы идем по кругу… опять приходится повторять то, что только произнесла… да, к тому же, я за прошедшее время так изменилась… я имею в виду не только внешний вид… хотя и его тоже… что ты меня, может, и не узнал бы, если бы увидел.

– Но дай мне тебя увидеть. Можно я войду?

– Нет. Передай мне папку.

За занавесом почувствовалось легкое движение, как бы мерцание: ему почудилось, что так – пусть и при неясном свете – удивительно переливается ее платье. Между створок занавеса протянулась длинная ее ладонь и кисть, и он поднес ладонь к глазам, перевернув ее и снизив лицо, он узнал неповторимый рисунок этих голубых рек – рисунок ее вен на тыльной стороне руки, и он мгновенно поцеловал эту руку. Рука была прохладная и, не дрогнув, оставалась так же холодна. Он вложил в ее руку тяжелую папку, и рука скрылась.

– Я думала, как лучше сделать, – тихо произнесла затем она, – думала перевести на твой счет… но это задержит… будут издержки… Я оставлю деньги на столике здесь, когда я уйду… не беспокойся… это деньги нашей ассоциации… понимаю, что тебе они необходимы… хотя не думаю, что твои затраты были очень велики…

– Но можно хотя бы взглянуть на тебя сейчас?

– Мне надо уходить, я тороплюсь на самолет. Сделаем так… Тебе надо зайти в эту комнату… Ты знаешь зачем… Но я сейчас уйду отсюда… Ты повернись к окну… ты не должен сейчас меня видеть.

Он отвернулся к окну, пытаясь уловить хотя бы призрак отражения в оконном стекле, но светлое дневное стекло позволяло видеть лишь то, что было за окном, но и этого он сейчас словно бы не видел.

Что-то прошелестело позади него, он уловил дуновение воздуха, и входная дверь захлопнулась сама, – он почувствовал, когда она уже отпустила ее с той стороны, – с тихим щелчком.

Он вошел в ту закрытую прежде для него половину номера, он хотел уловить ее запах, он сел на ее уже застеленную – неровно – постель, он захотел заплакать и не смог.