Письмо ее из интернета было как никогда (или как всегда) кратким: «Жду в Мадриде. Все оплачу. I.». По-видимому, это был уже край, последний край Европы, рядом с бискайскими волнами. И он надеялся на окончание. Чего? Бега своего по земле вслед за ней? Вот он сейчас в Москве (или ему только мнится, что он там), но уже ночь подступает, а он по первому зову готов, опасаясь не успеть, опоздать (куда?) рваться за ней. Оказаться там, не застав, конечно, и ждать дальнейших указаний. Она уже в другом месте, откуда поступят столь же комически краткие и почти угрожающие в своей непреложности инструкции. И обещания о «расплате» (не оплакивать же все она хотела). Он прекрасно понимал, что без ее средств, оставленных где-нибудь в белом конверте в отеле, он не смог бы сдвинуться с места в новой стране, но это его уже теперь даже не смущало. Он знал, что будет поступать так, как она велит или даже подумает, потому что не властен сейчас над самим собой. Ничего он не смог бы сделать сейчас, и бесполезно было пытаться даже экспериментировать.

Вот он уже лихорадочно собирает свой рюкзак, голова была еще где-то в интернете, а рука уже в темноте ванной ощутила гладкий полувыжатый тюбик пасты и что-то другое, привычное и мгновенно опознаваемое для сборов. Ближайший самолет ночной, под утро, и неудобный – транзитом через Мюнхен, но сравнительно недорогой, так что, собрав остаток всех своих средств, он мог еще надеяться дотянуть до этого края Европы. Хватит только на самолет, и то в обрез. О ночном такси и думать не приходилось. Оно в такое время – он знал – стоило 1200, непомерная уже сумма, чтобы добраться до аэропорта к югу от Москвы. Но у него в машине плескалось еще где-то 10 литров, и этого с натягом (если ехать экономно со скоростью 70) должно было хватить. «Брошу машину где-нибудь на обочине у леса», – подумал с трезвостью он, на стоянку денег нет, пусть даже машину уберут потом, но это по возвращении, а сейчас его влекла только та страна, где была она.

Он выехал в 3 часа ночи и поразился, сколько машин вокруг этой жаркой летней ночью. На перекрестках у светофоров образовывались подлинные заторы. Он не гнал машину, помня о бензине, но поторапливался все же, чтобы успеть на отходящий самолет, – билет он приобрел в интернет-кассе. На пересечении проспектов светофор не горел, а он уже разогнал машину, но впереди моргал зеленый крестик аптеки, и он смело направил машину вперед.

Знал он, что не останется она там, откуда прислала свою интернет-телеграмму, но куда направится и насколько, надо было ему догадаться и решить. Хотя и это не помогало. Мог он только представить. Захватив с собой в последний миг малый атлас мира, мог он в самолете взглянуть на карту незнакомой страны, чтобы хотя бы понять, что могло повлечь ее и в какие города. На испанской карте его сразу привлекло название, которое он знал – Сантьяго-де-Компостела. Но все же он отклонил этот ее возможный план, потому что не совсем совпадало это святилище с ее целями. Что-то влекло ее, вероятно, иное.

Знал он, что идет она за своей интуицией, хотя всегда есть и предварительный план, но обычно он так перевивался и расцветал в различных возможностях и вариантах, что не стоило пытаться его угадывать. Но все же надо было пробовать что-то предположить. Пока никаких иных, кроме той, ночной, вестей от нее не было.

Надеялся он получить план Мадрида в аэропорту, так что сейчас он мог только смутно представить некоторые образы, которые могли бы ее повлечь сюда, и, так он понимал, были некоторым прощальным для Европы, которую она почти всю охватила и прошла, действием. Бег ее здесь, по-видимому, если не прекращался, то иссякал.

В самолете полузакрыл он глаза, пытаясь дремать, но все же видеть окружающее, чтобы не терять трезвости рассудка (летел ли он сейчас действительно из Москвы или откуда-то из Голландии, а Москва ему только виделась в самолетном сне, он не знал). Но это ему не удалось, и он ушел в короткий, но освежающий сон, напоследок все же подумав, что она толкает его в этих бесконечных перелетах на стирание границы между сном и явью, и отнюдь не в фигуральном смысле.

Проснувшись, он пытался представить то, что он знал из испанской столицы, – это были образы некоторых картин Прадо, в котором он не был никогда. С удивлением он обнаружил, что окружен в основном многочисленными женственными образами – он понимал, что веласкесовские «Менины» совсем не такие в реальности, как в его сознании сейчас, но не сомневался, что там, на картине, столько же или почти столько же этих маленьких, детских или низкорослых женских силуэтов. Следующими появились «Пряхи», почти целиком заполненные женщинами – античными и нынешними. Потом явилась Венера перед зеркалом, но он с уверенностью отвел ее за край сознания, потому что она была, несомненно, из другого музея. Неожиданно из уголков памяти возникла какая-то картина, кажется Эль Греко, с тремя лицами, она называлась, вроде бы, «Fabula», что означало, возможно, «Басня», или «Сказка», в центре – женское лицо, освещенное вспыхнувшей лучиной, слева – обезьяна, а справа, кажется, мужское. Потом появился Гойя, не столько со своими махами, сколько с тревожными и смутными темными образами, о которых он почти забыл, но сейчас после сна и перед сном новым они возникли. Он не помнил точно, но, кажется, именно в Прадо находилась одна его картина, на которой две парящие женские фигуры соединялись в странный угрожающий комок, чтобы отрицать и ведать. То есть это были – да, он был в этом уверен – летящие ведьмы – к утесу, в который целились, наклонившиеся к ружьям так, что не было видно глаз и лиц, французские солдаты. Не этого ли знания, – чтобы оттолкнуться от него – его отрицая, но все же запоминая, – жаждала Ira, устремившись зачем-то в эту столицу живописи?

После тяжелой перелетной ночи и утра он оказался в Мадриде и, включив телефон, тут же увидел, что от нее пришло сообщение: «Жду в Прадо». Он знал, что ее там уже нет, с какой бы скоростью он туда ни переместился, какие бы сандалии-скороходы ни надел, – наверняка она была уже в другом месте, рядом ли с Прадо или далеко, но в другом.

Он быстро получил в экскурсбюро карты, и проспекты, и планы Мадрида и как был налегке, с легким походным рюкзаком устремился в центр города – благо желтый автобус уходил сразу. По дороге он смотрел еще и еще раз на карты и объяснения и быстро понял, что она наверняка сейчас где-то в треугольнике между тремя центральными музеями, а потом, он подозревал, переместится на рядом расположенный вокзал Аточа, чтобы устремиться куда-то внутрь страны.

На карте увидел он название «Pl. de Cibeles», закралось некоторое подозрение, но он не мог его сразу проверить. Все же прочтя подробно объяснение в комментариях к описанию города Мадрида, он понял, что простое подозрение его не обмануло: именно отсюда она хотела начать свой быстрый бег по городу – то была площадь Кибелы.

Да, прямо там, рядом с ней, с площадью, автобус и сделал остановку, и он выбежал, словно надеясь увидеть ее рядом с колесницей богини, колесницей, запряженной двойкой сухопарых львов, но путь к этому каменному монументу был недоступен, туда не было пешеходной тропы, и дорогу закрывал непрерывный поток машин.

Но он был уверен, что именно отсюда, видя перед собой огромный образ Кибелы, она и начала свой путь здесь, понятно, что времени, как всегда, у нее почти не было. Но тем самым его она ставила в совершенно невыносимый цейтнот, он должен был совершать ходы в условиях, когда соперница совершила уже много будущих ходов.

На автобусной остановке, на которой он стоял и пытался понять, с какой стороны огибать эту круглую площадь, человек, развернувший газету, тихо, но отчетливо проговорил своему соседу «Матэ эн трэс». Он даже почему-то представил это короткое высказывание латиницей «Mate en tres», но не понял, о чем оно.

Взглянув на карту, решил он направиться вначале не в Прадо, а в музей Тиссена-Борнемисы, впрочем, застать там Iru можно было бы с такой же малой долей вероятия. Ведь что-то и здесь могло ее привлечь. Определив себе 20 минут, чтобы за это время определить, там она или нет, он устремился туда.

Закинув за плечи рюкзак, он бросился ко входу, но юная служительница не поддалась ни на какие уговоры и велела отнести заплечный мешок в Consiglia, а кроме того, купить билет. Он понял, что точно не попадет в музеи, пытался звонить Ire, но телефон ее привычно молчал. Точно уж на последнее он купил за 15 билет во все 3.

Поначалу кроме лихтенштайновой «Девушки в ванной» и «Моего юного друга» Уайеса он не увидел ничего, что могло бы привлечь ее внимание, но потом он поднялся на второй этаж и бегом – иногда буквально – минуя полулабиринт этих залов, нашел караваджеву «Св. Екатерину», но Iry рядом с ней уже не было.

Он думал, что может встретить Iru где угодно в окрестности дворца Прадо или не встретить совсем. Обегая здание в поисках входа, он увидел 12 женских фигур в нишах на фасаде, из-за жары немыслимой вокруг она могла подойти сюда в тень, чтобы разглядеть их, он тоже подошел, но, оглядывая их слева направо, успел увидеть только три боковых, подписи под которыми были «Victoria», «Architectura», «Fama», что несомненно значило «Победа», «Архитектура», «Слава». Она тоже искала их.

!Que hermoso! – прошептал он неожиданно для себя единственное испанское выражение, которое помнил зачем-то с незапамятных времен и означавшее «Как прекрасно!» – здесь он его прошептал, вероятно, имея в виду Iru, поскольку никого рядом не было в раскаленный полдень, только перевернутую каплю восклицания нельзя было поставить впереди, как того требовала испанская грамматика, даже мысленно, «Как красиво!» – зачем-то еще раз прошептал он, хотя ему не было уже красиво и прекрасно. Поднявшись по внешним торжественным лестницам вслед за другими на второй этаж и войдя в прохладу музея, он понял вдруг, что ищет ее не только среди других людей, но всматривается пристально в картины, быстро перемещаясь из зала в зал, выглядывая словно и пытаясь за фигурами, особенно женскими, увидеть ее. Не найдя ее на верхнем этаже, он спустился по небольшой лестнице вниз, где и было хронологическое, наверное, начало осмотра, но он, проходя уже не в первый раз по одним и тем же залам, потому что запутался в череде их, – и вглядываясь в одни и те же лица на картинах, все же стремился к какому-то итогу. Ему показалось вдруг, что это было и ее целью – наполнить его видениями картин, может быть, повторяющимися.

Миновал он залы Босха, скользнув по миниатюрным лицам Адама и Евы так же, как раньше по лицам большим на картине Дюрера, – не здесь он ее искал, – он прошел уже все, как ему казалось, не в первый раз, когда попал в зал, не имевший выхода.

Тут ему показалось, что самолетные смутные видения наконец обрели реальность, и даже захотелось присесть, хотя бы на пол, – все скамьи были заняты другими, возможно, она хотела, чтобы он закончил свои видения именно здесь, и особенно пристально он стал вглядываться здесь в лица посетителей, словно она была среди них.

Гойевские черные картины из «Дома глухого», перенесенные сюда на полотна, казалось, реяли в воздухе, и он понял, что она хотела наполниться этой силой, чтобы преодолеть темноту и двигаться к чему-то иному, но главное хотела ему это внушить и заставить, именно заставить, как тогда в университете, нечто избыть и понять.

Да, рядом с входом там парила над землею парная та фигура, которая явилась ему в видении в самолете, но она была, конечно, совершенно иная – реальность представлялась в своем незабываемом уже новом свете, воображение его словно было одним из ее вариантов, да, она называлась «Асмодей», но эти воздушные безумные жесты двух женских смутных летящих фигур были сильнее воздуха и даже горы, к которой они летели, и, конечно, мощнее невидимых выстрелов земных оккупантов.

Наполниться и этой силой – совершенного в своей отрешенности искусства, но если не открыться иному, – он понимал, кажется, ее замысел теперь здесь, – то все останется прахом воспоминаний частного сознания, – он не сомневался, что она покинет сегодня же столицу, чтобы двигаться в иной, важнейший пункт.

На выходе почти уже его настигла sms-ка: «Reina Sofia», и он почти и не раздумывал, потому что именно туда и направлялся – несомненно в «Центр искусств королевы Софии», где была сейчас она, но в этом можно было усомниться, потому что рядом находился вокзал, куда она, без сомнения, тоже стремилась.

Не сразу нашел он вход в застекленный современный дворец искусства, описав полукруг и видя недалеко через площадь кирпичные остовы железнодорожного вокзала Аточа. Стеклянное здание искусств Королевы Софии было многоэтажно, он лихорадочно читал внизу описание этажей, мелькали анонсы современных выставок, среди которых значилась экспозиция направления «масс-турбо», нового, но, впрочем, обозначенно вдохновленного образами Дали.

На нижнем этаже среди инсталляций он ее не нашел, да и не могла она среди них затеряться. Поднявшись по металлической лесенке на следующий этаж, он понял, что здесь, разумеется, она была или даже есть, потому что он получил проспект о том, что все залы тут посвящены так или иначе тому, что было названо в проспекте «feminism».

Правда, особенного феминизма он не нашел, если не считать картины Пикассо «Mujer en azul», что он расшифровал как «Девушка в голубом», и картины неизвестного ему художника «Афина Паллада представляет музам на Парнасе десятую музу – философию» – он понимал, что все это вряд ли могло ее заинтересовать.

На этом этаже была огромная квадратная галерея с множеством боковых углублений-комнат, в которые он быстро входил, но не находил ее нигде. Вероятно, от бессонной ночи, усталости он стал терять ощущение связной реальности и вынужден был останавливаться, встряхивая головою, чтобы понимать, куда двигаться дальше. Накопившиеся образы вокруг начинали некоторое самостоятельное движение. Он понимал, что, видимо, надо покинуть круговую, вернее, замкнутую квадратом галерею, но не мог найти выход, то есть вход, через который он попал сюда. Понимая, что ее здесь уже нет, он все же искал ее – особенно в затемненных и прохладных углах отдельных пространств, где даже крутилось кино начала двадцатого века, кажется, одно было «Perro de Andaluz», что он связал с Бунюэлем. Но особенно его остановил другой киносвет, вернее полутьма, в которой мелькало что-то уж совсем раннее. Он решил, что этим залом закончит свое кружение здесь и обязательно найдет выход, чтобы бежать за ней на вокзал, – он не сомневался, что она всего-то в трехстах метрах от него через заполненную солнцем площадь, но остановился, вероятно, от предельной усталости. «Братья-Свет» – вдруг буквально прочел он имя первых кинорежиссеров, вернувшись к той своей лекции, когда говорил о световых подмножествах мира. Сюжет назывался, по-видимому, «Выходящие с фабрики». Вот начинается хроника – конец того, еще того века, и из отодвигающихся тяжелых ворот выходят быстрым, немного раздерганным шагом (эффект кинотехники, но хочется думать, что и люди тогда были быстрее, хотя в чем-то и суетливее), начинают выходить работницы и работники. Вот одна, первая, появляется в длинном, как и все, темном платье и пытается скрыться в поле зрения направо, взмахивая и размахивая руками весело и почти свободно, она на взмахе руки поправляет свою большую шляпку, – огромное темное поле своей шляпки. Другие – в две стороны растекаясь. Выезжает работник на велосипеде, виляя колесом, к нему под ногу бросается собака, он почти падает, и другой перебегает поле зрения, смеясь, устремляется за собакой. Вот они чинно, весело и благородно скрываются, пытаются скрыться из глаз в обе стороны, и когда ворота начинают заезжать слева направо, чтобы закрыться, кто-то последний, темный вбегает в ворота, и за ним успевает еще вбежать собака, прежде чем прервется зрение. Тут короткое кино закончилось, пора было уходить, даже бежать, но он стоял, словно приколотый мимолетным зонтиком из позапрошлого века, и тут кино началось вновь. Застрекотало опять бесшумно что-то, замелькал первый снежок кинобликов, и из открывающихся ворот фабрики опять появились они и она, веселым быстрым движением рук наразмашку, опять используя маятниковый взмах руки, чтобы поправить свою огромную по неизменной почти моде того времени шляпку, и вот она скрылась, но появились другие, уходившие вправо и влево, но большая часть в поле зрения влево, и он не мог прервать этот сеанс, – так ему казалось. Что если он прервет его до конца, то что-то важное прервется, и он не сможет ее догнать или даже понять. И вот сеанс заканчивался, и человек в темных штанах успел вбежать в закрывающиеся ворота, и за ним еще быстрей та собака. Он посмотрел на часы, которые предварительно обнажил, кино продолжалось 39 секунд. Но прежде чем он сдвинулся с места, облегченно вздохнув, сеанс начался вновь, и он уже не мог сдвинуться с места, почти завидуя работникам и работницам, которые так свободно двигались, ни от кого не завися. Вот и она появилась первой, была видна лишь нижняя часть лица, остальную часть кокетливо закрывала шляпка, которая была и зонтиком от солнца. Вот она ее изящно и молодо поправила, использовав молодую силу руки, которой взмахнула, выходя из темного неизвестного нутра фабрики, какой фабрики? – тогда кинофабрики еще не было, – и другой рукой, и все они, их было довольно много, только двое выехали на велосипедах, выходили привычным и повторяющимся потоком, отнимая живое время – он понимал это, но сделать ничего не мог – у живущих сейчас, у живущего у него сейчас. Он понял, что впал в некий ритм, который его баюкал и завораживал, и он даже начал немного раскачиваться, чувствуя, что через несколько киносеансов упадет, уже не считая эти короткие, но с каждым разом наполнявшиеся все большим смыслом периоды. Ему казалось, некоторых он уже узнает, что эти французские лица – его знакомые, особенно та, первая девушка, которую, чей облик, вернее, он знал почти наизусть, хотя видел только нижнюю часть юного, как ему казалось, лица. Вокруг звучала иногда испанская или иноземная речь, он к ней привык, она была частью струения света на экране стены зала музея. Вдруг он понял, что понимает, о чем говорят двое рядом с ним. Он не мог понять, как это произошло, и лишь через некоторый миг он понял, что говорят по-русски, и он оглянулся, закрыв глаза.

Молодой человек что-то по-русски объяснял своей спутнице, теперь он уже не вслушивался в смысл и просто двигался к ним, понимая. Что они его заставили повернуться затылком к тем повторяющимся образам, где, казалось, навсегда останется его лицо. Он вышел за ними в другой зал и остановился рядом с ними.

«Вы по-испански понимаете?» – спросил он. «Немного», – ответил соотечественник. «Что значит «Матэ эн трэс»?» – спросил он, вдруг, только в эту секунду поняв, что эти слова содержат по созвучию нечто много большее, чем намек на южноамериканское опьяняющее зелье. «Мат в три хода», – сказал вежливый голос.

Зазвонил кратко телефон, сообщая о ее сообщении – там значилось: «В Сарагосу. Билет в информац. бюро. Аточа». Значит, она, возможно, была еще на вокзале, он побежал через площадь – не снятый со спины рюкзак – в новом центре искусств – этого не требовали – уже обжигал спину горячим потом, – бросился вначале вниз, где были парковки машин в кирпичном раскаленном на солнце котловане, возможно, там был вход в долгожданный вокзал – он видел через многослойные стекла его пальмы – даже пунктирные струйки воды, невидимо непрерывно бьющие откуда-то, но вход не находил и побежал назад, описав дугу. Вбежал наконец в прохладу вокзала, но увидел, что совсем недавно скоростной поезд «Ave» ушел на Барселону, как раз через Сарагосу, так что наверняка она уехала именно с ним. Можно было не торопиться – следующий такой же поезд отправлялся через час, но он пытался найти указанное ею бюро, но, не зная языка, только через полчаса его обнаружил, как раз в самом низу вокзала, на нижнем этаже в виду вечнополиваемых пальм, рядом с которыми дремали вечные пассажиры, получил билеты по своему имени, ему тоже хотелось присесть, прилечь рядом с ними, но он понял, что тогда вообще не тронется отсюда, – почти бессонная ночь и голодный почти день сказывались.

«Почему Сарагоса?» – у него было почти полтора часа в быстролетящем поезде «Ave», чтобы ответить себе на этот вопрос. Вспомнил, что в Прадо он увидел в биографических данных о Франциско Гойе, что тот родился именно в Сарагосе и даже учился там, но вряд ли только ради этого факта Ira так быстро устремилась туда.

Помимо нескольких кадров ничего не мелькнуло у него, но все же что-то он слышал об этом месте и его соборе. «Hotel Melia» – значилось в ее кратком сообщении. Он получил его, когда уже подъезжал к городу, так что он вышел с вокзала в Сарагосу, имея определенную цель, но не имея буквально ни евроцента в кармане. Спрашивая и переспрашивая молодых людей, понимающих по-английски, он вышел все же на верный путь и через час был на подступах.

Свернув с пассео Марии Флорес налево, мимо арки, стоявшей в центре небольшой площади, он вышел на Авенидо Сесара Аугусты, где и должна была быть гостиница. В отеле его ждало сообщение о том, что гостиница оплачена на три дня вперед (две ночи) и 50 евро в конверте.

В номере он упал на постель, но все же нашел в себе еще силы, чтобы включить легкий свой notebook и войти в сеть. Он сам не знал, на что надеяться, но обнаружил вдруг краткое ее письмо трехдневной уж давности, видимо, с запозданием дошедшее. В нем была даже какая-то небольшая звуковая картинка, он нажал треугольник, под которым мелькнула надпись Couimbra, и он услышал поющий голос, который слышал много раз, но очень давно. Он сообразил, что это была весть из Португалии, где Ira была прежде, чем отправиться окончательно в Испанию. Не Куимбра, понятно, была ее целью, хотя и не случайно, вероятно, она в этот университетский город заглянула, и даже отправила ему – неслыханная щедрость – несколько отпечатков своего зрения, – ступени, террасы, порталы, входы и двери – весь перечень архитектурных градаций, но голос пел, и завороженно он повторил его снова, ничего не разбирая из слов и скользя дальше по письму, где она указывала, что направилась в недалекий порт Авейру на Атлантическом океане, хотя он подозревал – она, конечно, об этом не писала, – что главной ее целью было расположенное неподалеку селение Фатима. Голос повторялся, картины возникали вновь и вновь, он даже смутно начал разбирать начальные слова, так что даже он понял, о чем идет речь, первую строку, кажется, он расслышал наконец: «Куимбра сьюдад де дивина», так что мог даже транскрибировать на испанский «Couimbra siudad de divina», и ему показалось, что даже может понять, о чем течет речь: «Куимбра, божественный город». Он понял, что, кажется, может восстановить имя певицы, которое, собственно, всегда связывалось с этой песней, но он не знал, о чем она пела тогда в древности еще тех 60-х или, вероятно, даже 50-х годов про Португалию с другого материка: Лолита Торрес.

Наутро, попросив план в гостинице, он пошел вниз к реке вдоль строящихся трамвайных путей, слыша иноземную речь. Не доходя до центрального рынка, он отчетливо расслышал: «Поедем в Одессу», – вдруг произнес тотчас же исчезнувший голос. На карте он увидел то, что уже знал – Базилику de Nuestra Senora del Pilar – храм богоматери, которая явилась на яшмовой колонне здесь в Цезарьавгусте в 40 году нашей эры апостолу Джеймсу. Наверное, это апостол Иаков (Сант-Яго), которому поклоняются в Компостеле.

Пройдя огромную солнечную площадь, оставив за спиной искусственный наклонный водопад, который обрывался здесь же под землю с шумом многих фонтанов, он вышел к самому храму, в котором хранилась эта колонна, пилон, или столб из яшмы – золотистый, даже зеленоватый свет исходил из нее, сопровождаемый неустанной речью проповедника, из которой он не понимал почти ничего. Но не было у него даже евро, чтобы бросить в прорезь и зажечь электрическую свечу. Он не сомневался, что Ira была здесь тем же утром или даже сейчас здесь, но сквозь множество лиц он не мог ее узнать. Он вышел на площадь, заполненную уже не по-утреннему беспощадным солнцем, и свернул на мост к реке.

Река Эбро была здесь широкой, но ее вид был провинциально-неухоженный, может быть, вода отступила от набережных и обнажила галечные отмели. Он взошел на мост, увернувшись от множества блестящих мотоциклистов, между двумя львами, смотрящими в город, выходить на ту сторону реки между хвостами других львов не имело смысла.

На середине моста он услышал двойной звоночек в телефоне и прочел сообщение «Monasterio de Veruela». Где это могло быть, он совершенно не представлял, на карте и в обозначениях ничего подобного не было, и решил он вернуться в гостиницу, вверх по Сесара Аугуста, уже по сильной жаре. Там ему сказали, что это в 60 километрах отсюда. «Это женский монастырь?» – спросил он по-английски, и служитель что-то стал быстро ему по-английски же отвечать, так что он не все понимал, но все же уловил, что монастырь сейчас заброшен, лишь изредка кем-то посещаемый, что раньше там были очень строгие порядки, можно сказать, все хранили обет молчания, и в монастыре существовала единственная комната, где можно было разговаривать или вести переговоры. Понял он, что туда ему не добраться, те 50 евро, что у него оставались, он решил не разменивать, да и не хватило бы все равно туда доехать. Он обошелся лишь утренним завтраком в гостинице, и голод уже чувствовался. Вдруг он подумал, что ради того, чтобы побывать в этой комнате, она и поехала в монастырь. Чтобы увидеть те слабые голоса.

Он вновь вышел из гостиницы, и увидев на плане, решил зайти в местный музей Гойи – в бесплатный, поэтому он смог и захотел туда попасть, решив скрыться от жары. В темной прохладе музея он прошел мимо светящихся на стенах четырех циклов офортов. Пытаясь понять, что могло ее здесь привлечь, он почти не сомневался, что она мелькнула здесь. «Тавромахия», где матадором был почти всегда бык, а не человек? Или последние «Диспаратес», что приблизительно можно было, наверное, перевести как «Сумасбродства», «Отклонения» или даже «Безумства» одной «Disparate feminine», где девушки вместе подбрасывали на круге полотна паяца.

Вдруг появились женственные образы с картин, которые он видел накануне. Вначале застывшие, портрет графини (или герцогини?) Чинчон, нимфа Касталия на пуссеновском Парнасе, другая нимфа Омфала на картине внутри картины придворного коллективного портрета, вакханки, потом словно бы ищущие в порывах движения – Магдалина, Гера, порождающая из груди Млечный путь, Даная, отплывающие за море Святая Паула и дочь ее Евстохия, наклонившаяся за золотым яблоком, бегущая Аталанта и преследуемая Лукреция Бини на всех картинах Боттичелли и его учеников.

Но это был лишь первый приступ образов: неостановимая песня Торрес кружилась по кругу, и он чувствовал, что она вилась словно бы по ободу женской шляпы, от которой он не мог оторваться в том прохладном зале, ему представилось вдруг, что остался лишь неровный заржавленный край, лишь обод, по которому неровной иглой скользила эта песня, и нельзя было поднять тонкий заржавленный нимб над головой, над лицом, которое было в тени. Но темные образы залов уходили куда-то вниз, и он почувствовал облегчение. «Из какой страны?» – спросили его служительницы по-испански, он ничего не понял, и лишь с четвертого раза, когда они предположительно поочередно стали называть европейские страны, назвал свою. Он вышел опять в раскаленную, душную узкую улицу и побрел к реке, куда несут ноги. Он, опять поднимаясь по Сесара, прошел мимо арки, по карте он знал, что она называется аркой Кармен, – древность сохранила два каменных шара – один справа как бы на боку, а другой слева выше на плече этой арки, – и снова свернул на уже знакомую Passeo Flores и дальше к площади Европы у самой реки. Он взглянул на карту и увидел, что за рекой находится Torre del Agua, что, по-видимому, означало «Башню воды», он видел ее дальний высокий край, но до нее было далеко. А дальше левее, должно быть, находился Parque Metropolitano del Agua, но добраться до зеленого, наверное, парка не было уже сил. Он побрел налево по тенистой вначале улице, понимая, что ноги несут его в сторону вокзала, но ехать куда-нибудь за ней он не мог.

Он свернул налево в боковую улицу, солнце било в лицо и не было теневой стороны, все же он прижимался к правому краю, таким было короткое подобие тени. Слева впереди он увидел цифру 37, сразу сменившуюся на 15:00, он понял, что была уже середина дня. Он вышел к обширному пространству, куда невозможно было выйти из-под деревьев от ослепительного отражавшегося солнца. Далеко на пустыре бил какой-то дикий фонтан из земли. И он вдоль деревьев, прижимаясь к домам, шел, следя за ним. Он увидел и насчитал семь струй воды, бивших фонтаном на пустыре. Маленькая девочка стояла рядом со струями, протягивая правую руку. Но он был в густой тени дерева, рядом с кафе и пустыми столиками, выставленными на улицу. Он хотел опуститься на стул, но тяжесть усталости была, так что, казалось, он не мог сделать и шага. Вместе с тем откуда-то из глубины его зрения появилась легкость и быстрота перемещения образов. Он почувствовал освобождение – и вдруг вспомнил то чувство, которое явилось тогда на лекции, когда увидел себя изнутри и извне. Сейчас он вдруг тоже увидел себя извне, но понимал, что смотрит на себя иными глазами. Ему казалось, что то были другие глаза, он кружился по какой-то орбите, не сдвигаясь, но лишь повторяя раз за разом орбиты. Темные женские образы были где-то там внизу, а здесь появилось ее лицо, но он словно бы не видел его, он просто знал о его присутствии. И он смотрел на себя ее глазами. Он видел себя застывшего, не понимающего, где он находится, но пытающегося увидеть ее и ее как себя. Все женственные образы, которые он увидел за эти дни, прилегали к его глазам, и темное отпадало и падало вниз, а светлое лечило его глаза.

Ранним утром он привычно прошел еще раз мимо арки святой Кармен, стремясь снова на поезд Ave, чтобы догнать Iru в Барселоне. Выйдя на станции Saint, он не представлял, куда двигаться, – у него не было даже простейшей карты, и именно чтобы получить план города, он вошел в красный открытый автобус, истратив последние деньги, он ехал на открытой платформе, пытаясь представить, где она может оказаться, он понял, что оказался на высоте над городом, и с этой горы, что-то припоминая, раскинув руки, взглянул в город, он увидел порт и застывшие темные корабли рядом с горизонтом, он спускался к порту, думая, что она могла бы взойти на теплоход. В прибрежных улицах автобус запутался в поворотах, и застыл в пробках, когда пришло ее сообщение: «Mila». Ничего он не понял и спустился на первый этаж застывшего автобуса, не найдя лучшего, чем показать экран с сообщением водительнице. Та долго смотрела и потом сказала: «Casa Mila». Тут уже он стал по ассоциации понимать, и быстро спросив, сошел с подножки. Не собирался он вовсе погружаться в Барселоне в подземку, но то был единственный способ успеть, сквозь душные трубы переходов он бросился на желтую линию и через пятнадцать минут выбежал на Passeo de la Grasia и, минуя один дом Гауди слева, пересек улицу, двигаясь на север на противоположную сторону. Увидев приближающиеся номера домов, он подбежал к Каса Мила, узнав его только по людской очереди вокруг. Взглянув вверх, он увидел на крыше женскую фигуру рядом с крестообразным дымоходом, а в правом его глазу застрял зеленый мальтийский крестик аптеки, и он понял, что не она это наверху, и подняться ему туда не суждено. И тут же пришло от нее новое сообщение: «Sagrada». Тут уже у него не было сомнений – он вспомнил карту, в которую всмотрелся на верхней палубе автобуса. Бросился он по поперечной улице Rossello, которая выводила к церкви Саграда Фамилиа, почти не заглядывая в карту. На сложном пересечении он все же взглянул в карту, и тут же огромный, как гора, автобус прозрачной тенью пролетел в полушаге пред ним – он не видел красный свет перед собой. Подбежал он через десять минут к ожидаемому месту, окруженный черно-желтым роем такси, – не было у него уже никаких средств, чтобы отдохнуть хотя бы несколько минут в прохладе такси.

Некогда было что-то видеть или разглядывать, он только скорее почувствовал всем существом что-то сиреневое и грандиозное, и все же увидел, – два желтых подъемных крана своими клювами с двух сторон прикасались к недостроенному храму, и внизу людской водоворот у оград, и понял, что здесь не подняться ему наверх. Тут же пришел словно бы ее ответ: «Estacio de Sanct». Понял он, что путь его теперь обратно на вокзал, и по улице, параллельной Rossello, бросился к железнодорожному вокзалу Барселоны. На вокзале его ждало окончательное сообщение, добивавшее его здешние надежды. «Rent a car. A Paris». Были, правда, переданы привычным путем некоторые деньги, так что он мог впервые за много часов что-то поесть. Потом уже между низкорослых вначале гор Пиренеев он едва успевал вписываться в повороты, на пределе сил, замечая лишь надписи, которые он инстинктивно понимал: «Curva peligrosa» – «Крутой поворот», и затем было много часов этой гонки во Франции, но в Париже его ждало последнее указание: «Я в Лондоне», – и той же ночью он вылетел в Лондон.