Ночной поезд Рим-Бремен проходил через Марбург рано утром. Он, опасаясь, что не проснется так рано, пытался попросить проводника разбудить его, но никого не нашел, а кондуктора, проверявшего билеты, просить было бесполезно. Но все же усилием утренней воли он пробудился вовремя.

Вспомнил он при пробуждении и Рим, но только, скорее, как имя, – время, в которое он пробыл в поисках ее в Риме, прошло как нечто постороннее, и сейчас, сколько он ни озирался в своей памяти – там возникало в основном что-то незримое – просто как название.

Ночью он жалел, что они не проедут через Марибор – словенский Марбург на Драве. Если бы он не узнал от проводника в Удине, что Марибор – переиначенный на славянский язык Марбург, то думал бы, наверное, что это связано с именем Мария, потому что знал, что «бор» по-словенски – «сосна». Или имя города, звучавшее как восточное заклинание, повело бы его к волшебному слову «Мутабор», которое мешало обратно превратиться в халифа сказочному аисту. Но все было гораздо проще и вместе с тем непонятнее, он пытался уловить связь с тем городом, куда он пробирался с ночным поездом и где хотел встретить Iru: в Марбург-на-Лане, как его везде называли.

На вокзале в Марбурге он спросил о гостинице, и ему сказали, что в университете сейчас проходит какой-то мировой конгресс, – все городские гостиницы заполнены, так что лучше ему поехать в предместье Марбурга Кельбе – всего восемь минут на пригородном поезде.

Он так и сделал и скоро нашел недорогой частный отель в Кельбе, где быстро оставил вещи в номере на втором этаже, немного поплутав в узких переходах и коридорчиках в доме, где, по-видимому, для жильцов со всего света была устроена маленькая выставка об обитателях постоянных и хозяевах гостиницы – ряд потемневших фотографий, повешенные по стенам сельскохозяйственные и ремесленные инструменты и орудия, а также швейная машинка «FAFF».

Он увидел по расписанию, что надо ждать полчаса пригородного, чтобы вернуться обратно в Марбург, и решил дойти до города пешком. Было свежее утро, и спускаясь с холмов к городу, он видел открывающиеся перед ним небывалые пейзажи и думал, где он найдет ее и ее ли вообще он здесь ищет.

Он видел поднимавшиеся горы и горы от самой реки Лан, к которой он шел, в повороте раскрывался город, лежащий в долине речки, и дальняя гора, на которой располагался замок, и старый университет постепенно проступали впереди. Он шел в незнакомый город студентов и студенток.

Он думал, что может где-то случайно встретить Iru, поэтому бродил по торговому центру, поднимался к замку, читая бесчисленные мемориальные надписи на стенах, почти сразу их забывая, но от Iry пока не было никаких вестей, и телефон ее не отвечал.

Утомленный, он присел на пешеходной улице на парапет городского фонтана, изображавшего пьющую лошадь, из половины туловища которой и вытекала вода, напоминая, конечно, лошадь Мюнхгаузена, вокруг были и другие диковинные водяные сооружения, но он устал и не все замечал.

Рядом с ним появилась какая-то женщина в смятой шляпке неопределенного возраста, как и сама женщина. Она зачерпнула воды из фонтана, выпила и присела рядом с ним на гранитный парапет. Она что-то проговорила, обращаясь к нему, по-немецки, он пытался тоже ответить по-немецки, что не понимает, но она сказала по-русски, заговорив вдруг чудесным образом на знакомом ему языке:

– Чувствую, что из России, тут много таких, как вы, ходит. Думаете, наверное, про меня, что городская сумасшедшая, раз пью воду пригоршней из фонтана. Да здесь чистейшая вода, доложу вам. Муж мой тоже где-то рядом ходит, мы пенсионеры, но еще активны, как мало кто. Я, например, помимо всего прочего, помогаю в здешней библиотеке. Чувствую, что вы впервые в нашем городе. Мы приехали сюда с Украины, хотя раньше жили в России. Но это вам неинтересно, а вот что для вас важно может быть, чувствую, то, что история этого города создана женщинами, не шучу, сама я слабая женщина, и мне это особенно приятно.

Разговор и выговор выдавал в ней женщину со странностями, но и, видимо, с еще живой и огромной когда-то библиотекой памяти, поэтому рассказу хотелось верить, несмотря ни на что.

– Марбург наш – университетский город, переполненный страстями.

Он спросил, в каком смысле страстями. Она ответила:

– В самом натуральном смысле… иногда возвышенном, иногда приниженном… но страстями… между женщиной и мужчиной… а не только страстью к знанию, узнаванию, познаванию… не знаю еще как назвать… Город основан женщиной… тут царили безумные и гениальные женщины… иногда известные… иногда безвестные…

Он не знал, что ей сказать в ответ, да и времени она ему не дала. Она говорила быстро, захлебываясь речью. Так, словно произносила и открывала все это для себя впервые, хотя было ясно, что произносит такие слова, проповедуя, неизвестно какой уж раз. Причем она иногда взглядывала на него из-под шляпки с сомнением, подозрением и даже словно бы презрением и продолжала:

– Город такой, возможно, единственный в мире основан женщиной, духом, дуновением ее… и все, что связано с женскими чувствами… пусть даже безымянными, держит, поддерживает город… как каркас готического собора… своды университета держатся на страстях.

Он вспомнил почему-то, как десять минут назад, проходя мимо одного из зданий замка на самой горе, – здания, отданного, наверное, под университетское помещение, может быть, университетского факультета или какого-то института, – он услышал сквозь раскрытое, но зарешеченное окно аплодисменты и голоса – ему показалось, что там чествовали какую-то женщину, к ней особенно часто обращались с приветствиями, и женский смех и звон наполненных, по-видимому вином, бокалов говорил о том же.

Его собеседница или проповедница уловила, что он отвлекся на миг, и несколько скосила глаза и повернула в сторону голову:

– Там, откуда вы пришли и куда сейчас посмотрели, за подъемом спуск крутой к реке, там за рыночной площадью стоит небольшая статуя женщины с мальчиком на руках. Но то не монумент материнству, а скульптура настоящей, реальной женщины – Софии Брабантской, основательницы Марбурга, а мальчик – ее сын Генрих Первый – первый ландграф здесь. Можно, конечно, аллегорически понимать этот памятник как монумент основательнице всего здешнего мира и ее детищу, мужскому, юному еще духу, который возмужает в будущем, откроет университет, создаст неслыханные труды, напишет книги.

При слове «аллегорический» у него перед глазами предстал сон, который он видел сегодня в ночном поезде из Рима в Бремен. Ему приснилось уже под самое утро, и станция Марбург, собственно, его и разбудила, что они играют с братом – а его вживе он не видел уже много лет – в шахматы. Он играет белыми, играет быстро и рассеянно и скоро обнаруживает, что попадает в тяжелую позицию. Его король расположен на задней линии, его королева находится в далеком каком-то шахматном поле, не угрожая совсем сопернику и не оказывая помощи своему королю, перед которым стоит вражеская пешка, готовая превратиться в нового ферзя, если король сойдет со своей позиции. Но уйти необходимо, иначе ему грозит неизбежный мат после простого хода черного ферзя. Фигуры белых разрозненны и находятся в растерянности. Он думал над последним своим ходом очень долго, как ему показалось, но проснулся все же не от безвыходности положения – шахматный выход, возможно, существовал, – а потому, что надо было выходить в Марбурге. Сейчас он подумал о том, надо ли обязательно сон понимать аллегорически, или как свободное, не зависящее ни от чего творчество, способное создать, например, новую шахматную партию.

Его собеседница увидела опять, что он ее не слышит. Он, не отойдя еще от воспоминания о своем сне, отвечал как-то невпопад, что ему интересно смотреть на живых проходящих людей, в том числе и женщин. Она вскочила и махнула даже рукой на него:

– «В том числе»… суконно выражаетесь… хотите быть вежливым, а чушь какая-то получается…

Она махнула рукой, отошла на некоторое расстояние, но описав круг, снова вернулась к фонтану. Цвет ее шляпки наконец стал ему различим (то был какой-то темно-зеленый, болотный, но красивый материал с переливами, но назвать бы его он затруднился). Присела на парапет, некоторое время молчала, а потом произнесла:

– Все же расскажу… Пусть вам и неинтересно… Но что-то останется… Потом передадите кому-нибудь.

Он сказал опять не совсем впопад, что ему, напротив, очень интересно, но передавать некому.

– Не кокетничайте… Некому… Расскажете той, о которой сейчас думаете, а я вижу по глазам, что думаете… Итак, с чего начнем и чем закончим? Да мы и начали уже… Да и не закончишь… история эта никак не кончается… Я вот двадцать лет как в Марбурге, а все время что-то новое всплывает или происходит… появляется… что мне как женщине приятно и важно. Вспомним хотя бы ландграфиню пятнадцатого века Анну фон Кацнельбоген. Ее рельеф, то есть барельеф хранится в нашем замке. О споре Лютера и Цвингли вам расскажет тут всякий. О том, кто такой Филипп Меланхтон, тоже могут порассказать. О трудах университетских марбургских профессоров – почти любой знает. А вот женщин будут замалчивать. О том, что Ида побудила Бориса создавать, шататься по городу и репетировать, можно сказать, репетировать свою возлюбленную, равную шекспировой драме. Вам покажут тут дорожку Наторпа, тропу Когена и других философов… тех, что называли неокантианцами, а кем они вдохновлены были? То-то и оно… та-та и она… Вы скажете – пустые слова… так везде и всегда… Нет, только здесь это все подтверждено… документально зафиксировано заверено подписями… страсть Ломоносова к своей Марте… впрочем, не только к ней… его вдохновляла на подвиги студенческие и научные. Ханна фон Арендт жила здесь на взгорье… на подъеме к замку… на улице Мартина Лютера… тому не только устное свидетельство… предание… но и мемориальная надпись на стене того здания есть… Мартин Хайдеггер, когда писал «Sein und Zeit», приходил к ней туда… и не только как профессор приходит к своей студентке… перечитайте «Бытие и время»… да вы наверняка его и разу-то не читали… и найдете следы этой страсти там. Пастернак и Ортега-и-Гассет жили в соседних домах… там дальше на Гиссельштрассе… не думаю, что были знакомы… но испанец, который встречал обуянного страстью Бориса… тоже проникался одержимостью… он же написал здесь в десятые годы философский труд, который предшествовал хайдеггеровскому «Бытию и времени»… это правда… я сама пробовала читать… правда, кто поверит… Здесь все отражено, уподоблено… все отразилось в отвлеченнейших философиях… Думаю, недаром здесь жил Ауэрбах, будущий создатель «Мимезиса», – а ведь это от античности идущее понятие… о том, что вся поэзия – подобие и подражание.

Она остановила речь, передохнула, снова подставила пригоршню под чистую перевитую струйку воды, вытекавшей из фонтанной лошади, и продолжала:

– А взять романтическое время… вы мне возразите, что в любой точке земного шара таких женщин было пруд пруди… а вот и нет… резко возражу… только здесь появились такие воистину небывалые фигуры, – фигуры, замечу и в буквальном смысле… которые своим вдохновением… литературным… даже философским… вдохновением любви и страсти создали славу здешних мест… только мало кто помнит… приходится напоминать… тыкать носом… учитесь… а потом говорите…

Дикая мысль вдруг посетила его: не Ira ли переодетая вдруг появилась перед ним, но шутовство ей было совершенно не свойственно, да и надо было так нарядиться и переродиться до неузнаваемости, чтобы предстать в новом, совершенно незнакомом облике, – на такое актерство даже она бы не решилась, хотя речи женщины в шляпке и могли бы в чем-то понравиться ей.

– Понятно, что все романтическое здесь, – продолжала та, – было инспирировано духовной основательницей, Елизаветой Тюрингской, или Венгерской, как вам угодно. Будущая святая Елизавета, как все знают, родилась в одном венгерском городе. Затем с отцом, известным ландграфом, переехала в Германию. Прославилась подвигами милосердия, чему, конечно, способствовала ее встреча с Франциском Ассизским. Ее дочь, о которой я уже говорила, по праву считается основательницей города Марбурга. «Бург», как можно догадаться, означает «крепость», но это к слову. Быстрая канонизация Елизаветы – а умерла она еще молодой, ей было двадцать четыре – произвела столь сильное впечатление на рыцарей тевтонцев, что Марбург – «марка» – «граница» – между Тюрингией и Гессеном стал важнейшим городом и духовным центром здешних мест. Елизавету Святую почитают же везде в мире. Так что, зная или не зная, но все женщины здешних мест обязаны ей. И женщины семьи Брентано. Все они перебывали или даже жили тут. У отца Брентано – был он итальянцем и очень богатым – было двадцать три ребенка – не пугайтесь – от трех разных браков. Среди них было девять дочерей. Многие из них обладали чуть ли не гениальными способностями. Чего стоит хотя бы Беттина фон Арним, урожденная Брентано, жена Людвига фон Арнима. Гунда фон Савиньи, урожденная Брентано, жена философа Савиньи – друга и учителя братьев Гримм. Вот пример вопиющий: все знают, что здесь жили братья Гримм, не сказочные вовсе персонажи, их было трое, включая того, кто был художником, все про это знают, а про женщин Брентано? Хотя уж про Доротею Вейт, казалось бы, каждый должен знать – о ее роли в истории литературы… А вот про Гертруду Брентано вы знаете? Наверняка нет… Беднейшая из бедных… но невероятно такая… гордая Гертруда была безответно влюблена в Крейцера… он обещал ей многократно уйти от своей жены, на которой вынужден был жениться… как честный человек после смерти своего профессора… то есть он женился на его вдове… таков был обычай, не знаю, кто его выдумал… не мог Крейцер нарушить его… и вот теперь он разрывался между Гертрудой, невестой его в мечтах, и пожилой женой – она была старше его на пятнадцать лет… и в результате долг победил, а невеста закололась кинжалом…

Торопливая и несколько бессвязная речь женщины в шляпке начинала его утомлять, к тому же он высматривал непроизвольно Iru вокруг, но ее не было. Мелькнула даже нелепая мысль спросить шляпку об Ire, раз та уверяет, что знает всех женщин окрест, но он быстро отогнал эту мысль.

– Также большую роль играла, – продолжала женщина в шляпке, – бабушка Брентано, Софья фон ла Рош. Также жена поэта Клеменса Брентано – София Меро была невероятных способностей и зарабатывала на жизнь чисто литературным трудом, что по тем временам было почти невозможно. Женщины эти не только пробуждали литературные, поэтические мужские способности, но сами были потрясающими литераторами. Но особенно одна… я расскажу о ней особо… создательница женского эпистолярного жанра… сама мадам де Сталь завидовала этой особе, когда спасалась от преследований Наполеона…

Не мог он – вспомнив тут же неудержимого на язык в своей глупости поэта Переулкова – не пробормотать про себя его новогодний афоризм: «Так закалялась мадам де Сталь в своей войне с Наполеоном».

Тревожно взглянула на него шляпка, но, видимо, было не удержать ее, поскольку нечасто ей попадался благодарный, хотя и подозрительный слушатель, который битый час мог слушать ее оглушительную – а она говорила очень громко временами – так что прохожие оглядывались, а некоторые останавливались послушать – речь.

– София – имя знаменательное… но знаете, стоило мужчине к нему прикоснуться, почему-то ничего не получалось… приезжал сюда однажды с лекцией один известный писатель… Шипфлингер… Слышали о таком? Нет, конечно… а он ведь автор известнейшей в свое время книги «София-Мария»… вот и попытался он ее здесь пересказывать – о соединении ветхозаветной Софии – Хакмот Ягве и новозаветной, уже отчасти земной, богородицы… думаете, получился у него рассказ? Ничего у него не получилось… половина слушающих, а были в основном женщины, ушла с середины лекции, некоторые почувствовав, наверное, в речах его ересь, а половина от скуки… рассказывать в Германии о Якове Беме… это, знаете ли… и что, мы не знаем о софийских соборах – царьградском, киевском и новгородском? И не читали Соловьева и Флоренского?… в общем, опыт его выступления здесь закончился провалом…

Она замолчала и потом, встряхнув головой, все же продолжала:

– Так вот, о чем я? Да об этой фантастической женщине… имя которой нелегко сразу все произнести: Каролина Михаэлис-Бемер-Шлегель-Шеллинг… это не выдуманный персонаж… не подумайте, что плод больного мужского воображения… Романтичнейшая была эпоха, доложу я вам… Все ее фамилии от ее мужей… она не только была замужем за этим философом известнейшим… Шеллингом… но и за одним из братьев Шлегелей замужем побывала… и еще за двумя литераторами… так вот, она прославилась невероятно своими письмами… так, что, как я сказала, сама де Сталь… просвещеннейшая, умнейшая женщина своей эпохи… и та ей завидовала. Одна профессорша из местного университета… вроде бы Метц Беккер ее имя… делала доклад… название легко запомнить: «Madam Luzifer Lebenden Caroline Mechaelis-Boemer-Schlegel-Schelling»… что в переводе на русский… впрочем, не требуется перевода… и так ясно: «Мадам Люцифер, жизнь Каролины Михаэлис-Бемер-Шлегель-Шеллинг»… все приставки в ее фамилии отражают последовательность ее мужей… хотя других мужей не отражают… Вот какие женщины бывают здесь… Романтическая эпоха все спишет…

Тут она на мгновенье отвлеклась, и он вслед за ней взглядом повел – туда, где в конце улице был стоящий на земле памятник почтальону, там показалась фигура растрепанного мужчины с двумя женщинами по краям, фигура издалека махала руками, как флагами.

– А вот и он… мой муж с моими двумя подругами… пойдемте, познакомлю.

Но он отказался, испугавшись, да и день уже давно клонился к закату. Надо было успеть многое в этом городе.

Бродил он и искал безрезультатно. Стоял в магазинах, разглядывая книги, словно в глянце обложек увидеть вдруг ее, зашедшую в тот же магазин, когда он разглядывал фотографии Tamary de Lempicka. Под вечер зашел в бар, познакомился с местной студенткой и студентом и впервые за много месяцев напился. То есть выпил водки немного, но достаточно, чтобы заблудиться в улицах небольшого Марбурга. Вышел он к вокзалу поздно и еле успел на последний поезд.

После, много позже, лев-поэт с его слов пересказал произошедшее с ним в стихах, понятно, что немыслимо приукрашая и преустрашая.

Эпизод, переложенный стихами (по его просьбе) львом:

Наутро добрался он до гостиницы, и тотчас же заснул крепким сном. Разбудил его тихий, казалось бы, звоночек телефона, возвещавший о пришедшей sms. В нем значилось: Cologne. Не сразу разобрал он значенье слова, звуком похожего на звонок. Но когда понял, то начал собираться, чтобы направиться в Кельн. На вокзале в Марбурге он узнал, что нужный ему поезд будет через несколько часов. Захотелось ему взглянуть еще раз на город, посмотреть на него своими глазами, с тех высот, откуда смотрят местные жительницы и жители и куда вряд ли добираются студентки и студенты, да и Ira вряд ли.

Взошел он на холмы с другой стороны реки от замка и университета, долго взбираясь между домов и вилл. Увидел он силуэт небывалого города на закате, и по улице Дюрера, минуя улицу Ленау, спустился с горы к вокзалу и по железной дороге покинул внятный его сердцу, но непонятный его уму Марбург.

Поезд пошел в начале на юг, но в Гиссене повернул на запад, чтобы через Зиген двигаться в Кельн. Железнодорожный путь был словно бы перевит попутной речкой Sieg, которая все время пересекала полотно и показывалась с другой стороны пути. Так они достигли станции Sinn, что значит «смысл», и он заснул.