Во всех городах, во всех местах, в которых он бывал вслед за Iroi, для него не составляло труда осознать, что она ищет там, какие смыслы женственности пытается найти или в какие проникнуть. Собственно, она прекрасно это тоже знала, и он, как прилежный ученик, пытался разрабатывать то, на что она намекала.
Но Кельн сам по себе предстал перед ним загадочным. Здесь она как бы с самого начала давала понять, что загадка состоит даже в смысле такого ее путешествия. Свою передвижную кафедру она проносила в пространстве, но появившись на ней, была молчалива и делала паузу, надеясь на ум студента.
В поезде в полусне он почему-то считал для себя важным понять это, хотя можно было бы довериться событиям, направляясь в новое для себя место, расслабиться, забыть на время о призрачных лекциях, которые ему предлагает его возлюбленная-профессор, и начать просто жить не по ее подсказке.
Ему показалось, что он стал лучше понимать ее замысел, когда припомнил еще ряд ее записей в серой папке, где были выдержки перевода с латыни трактата одного мага и даже чернокнижника, хотя некоторые считали его одним из первых гуманистов. Труд назывался «О превосходстве женского существа» и принадлежал довольно известной в истории личности, отчасти легендарной – Агриппе Неттесгеймскому, родившемуся именно в Кельне. Понятно было, что она стремилась сюда не только поклониться месту – такое действие оставляла она, вероятно, ему, но, скорее, чтобы встретиться со здешними учеными мужами или женами и разыскать в библиотеках и архивах некоторые документы. На его долю доставались ее отрывочные записи и переводы, сделанные отчасти, по-видимому, ею самой, а отчасти использованные переводы других. Были среди прочих там документы вроде письма Маргарите Австрийской. Он вспомнил, что даже первый раз, когда рассеянно смотрел этот трактат апологии женского начала, его поразила та основа, роднящая трактат с нынешней политкорректностью, та утрированность, почти пародирующая столь известные всем труды, восхваляющие мужское по сравнению с женским. Здесь все представало как бы в волшебном зеркале, где списки женских добродетелей и самих добродетельниц терялись в веках. Особенно веским, насколько он помнил, для автора был аргумент о том, что Адам означает землю, ибо он рожден из праха, из красной глины, а Ева, – что значит жизнь, – рождена из живого – из ребра Адамова. Все здесь было переставлено с ног на голову по сравнению с традиционной мужской точкой зрения и злостно искажено. Неттесгеймский Агриппа, превознося женские добродетели, вроде бы говорил: «Кто превзошел Соломона в мудрости? Но женщина обманула его». Что же, неужели в этом могло быть превосходство женского над мужским? Вспомнилось ему наставление отца своему сыну из другой книги: «Соломон в юности своей наполнися разумом, яко река исполнен притчами гадания, яко звезда утренняя посреди облак… и умудри его жена лукавая, и мудрость его пресуши, аки реку многотекущую».
К тому же, он не мог сразу предположить, как все это сочеталось с материнским и женским, идущим от Матери-земли. Что для Iry, как он представлял, значило очень много. Впрочем, библейские предания спокойно уживались с язычеством. Решив, что все дело в Агриппе, он уже не сомневался. Хотя Ira отнюдь не подтверждала его догадки и вообще молчала уже долго.
В Кельне он сразу взял напрокат машину, предчувствуя, что этим городом все не ограничится и придется по агриппиным следам двигаться во все стороны, поскольку тот отличался непредсказуемостью и подвижностью, соответствуя имени, которое значило, что из чрева матери вынесли его вперед ногами. Помня, что окончил дни свои Агриппа в Гренобле, чувствовал он, что, возможно, Ira достигнет Франции, но достигнет ли он ее?
Из Эйндховена, куда переместился из Кельна, перебирался он через ближнюю границу в Антверпен, памятуя, что там тоже бывал и жил этот Агриппа. Который писал Божественной августе Маргарите, милосерднейшей государыне австрийцев и бургундцев: «Хотя немногие и пытались писать похвальное слово женщине, однако никто (сие мне достоверно известно) не осмелился признать ее превосходство над мужчиной».
Он вглядывался в страницы из серо-голубой папки, что надо было делать быстро, времени, как всегда, было в обрез, но сквозь апологию женщины в голове почему-то кружились строки из все того же наставления из «Повести о женской злобе». Перешел он затем к записям самой Iry, где она пыталась уравновесить на весах аргументы превосходства женского и мужского начал. Но в нынешнем времени видела, – и здесь он отметил, что не зря она присутствовала на всех его лекциях, – она видела первенство женского мироощущения и ума. Не потому, что женщина в чем-то превосходит мужчину изначально, но потому что нынешний мир надо менять, именно менять, а не разрушать, а мужское первенство подвело мир к черте разрушения. Он вспомнил уже давний, январский разговор с Iroi, когда сказал, что в жалости к женщине он пытался представить себя в роли самой нижайшей, он готов был представить себя проституткой, чтобы, спустившись туда, можно было о чем-то говорить от имени женщины. Но она ему возразила, сказав, что тоже об этом думала, но ему легко говорить, потому что все для него останется в воображении, где есть дорога назад, а она, если бы попробовала, – однажды она даже готова была пойти на этот шаг в познании, – то снизу можно было бы не вернуться наверх. «Это часть вашего мужского мира, – сказала она, – познать его можно только для того, чтобы изменить, но изменить, не изменив человеческую природу, невозможно».
Сейчас он пытался понять, что она предлагает негласно ему, войти ли в красную зону городов, чтобы испытать себя, или только представить.
В движении на машине он включал радио и где-то в глубине диапазона нащупал какую-то радиоволну, не радио ли Ватикана? И расслышал издалека, что сейчас будет ария из оперы Георга Фридриха Генделя «Орландо», и снова сопрано заполнило своим звуком кабину, и с какой-то яблочной кислотой и горечью, с оскоминой он вдруг который уже раз почувствовал заглохшие было угрызения оттого, что забыл своего Готфрида Лейбница – не по созвучию ли имен вдруг пробудилось все? И надо, надо было бы сейчас уже писать годовой отчет, а он вместо того находится все еще в странном обучении у своей же студентки, которая стала учительницей и придумывает все новые загадки и испытания, посылая его сейчас в красный квартал, откуда нелегко выбраться.
Вооружившись женским журналом «Playgirl» как бы для противовеса ожидаемым и подразумеваемым своим желаниям, он проник в запретную зону, вдруг с легким ужасом поняв и тут же почувствовав облегчение, что Ira не оставила ему средств, чтобы можно было сейчас войти в витрину к паре подруг, читающих книги в ожидании.
В машине музыка постоянно его сопровождала. И он легко сменял города, да и страны тоже теперь, не пытаясь везде за Iroi поспеть, понимая, что кое-где ее опережает. И может оглянуться, ожидая ее уже у какого-нибудь верстового столба. Голоса, женские оперные голоса сопровождали его в машине в дороге, он даже дуэты приглушал, ну а теноров вообще не переносил, и тотчас же отводил движок радиоприемника на новости, предпочитая слушать диковинных политиков, не ища в них фальши. Но женское он не мог забыть, иногда даже записывал, и тут же повторял в машине, видя в зеркальце отблеск своих слез и понимая, что Чечилия Бартоли, допустим, так же недостижима, как Ira. Или даже песнопение дивы несусветной, непредставимой в красоте своего незаемного, но выращенного в чистоте голоса из «Dies Irae». Слышались там сквозь шумы и помехи неточно ловимой в автомобильном движении радиостанции: «Cum Sibilla». «Из прокофьевского «Огненного ангела» не хватало только увертюры, – думал он, – нет его ни в моих записях, которые я принес в нутро этой арендованной машины, ни в эфире, который прорывается сюда из разных стран». Бродил он по разным волнам, частотам, но нигде не слышал то, что искал.
Новые неизвестные аккорды сюиты Сальери «Морская буря», – и вот он в автомобиле перенесся из Гента в Брюгге. После «Неоконченная» Шуберта, затем «Прощальная» Гайдна. Под бравурные звуки бернстайновой оперы «Кандид» въехал он на машине в пределы Нидерландов, устремляясь дальше в Дельфт, а может, Гаагу.
Вдруг пришло от нее internet-письмо, поразившее своей протяженностью: «Ты понял, наверное об А. N., смотри мои записи дальше в папке», он тут же открыл серовато-голубую ее папку и действительно нашел ее рукописные строчки, которые и раньше видел, но не мог разобрать. Теперь он попытался все-таки понять написанное, – пробираясь через мелкий и неровный, нервный Irin почерк.
Здесь, на углу европейской игры истории и географии – Бельгии, Германии, Голландии и Франции – он потерял ее след, но обрел какую-то школярскую легкость. Не могла его даже отяжелить ее решимость двигаться к югу, в Карлсруэ, он последовал за ней и через границу к Собору Страсбургской Богоматери.
Сопрано он слышал из «Мадам Баттерфляй», тот голос: «Un bel de vedreno», а чего стоит момент, когда новая жена Пинкертона требует сына Чио-Чио-сан?
Он припоминал свои розыски музыкального магазина в одном большом немецком городе, то было, кажется, во Франкфурте. Он искал записи пленившей его по радио пианистки, но вместо магазина грамзаписей отыскал магазин музыкальных инструментов – две девушки не поняли, что он ищет, а он не понял их – и долго он смотрел сквозь стеклянные запертые двери на недоступное, но ненужное ему сейчас совсем фортепьяно, на электронное пианино «Ямаха», на котором можно было только в мечтах умчать в неведомую даль.
Нуль – единая, недробимая величина? Такая же, как бесконечность, которая представляется значком перевитого в ленте Мебиуса нуля, уробороса, змея, кусающего свой хвост, или все же скрытая потенция, так легко достижимая или проходимая, потому что ненаблюдаемая вне некоторой новой точки зрения?
Женственная философия и математика поможет нам раскрыть его и те новые теоретические инструменты, которые надо выработать в женственной философии и науке – тут он вспомнил почему-то сельскохозяйственные орудия из магазина, которые бросились ему в глаза своими формами, но также именами, а что как не новые знаки, значки, знакоформы для нуля мог бы он предложить, размножить семантику для нуля, и затем раздробить, разделить его смыслы, но чтобы они не улетали далеко, оставив новое пространство промежутка, тоннеля, сияющего входа для него и для нее – инструментов было много, но он запомнил названия лишь нескольких: мотыга радиусная, вилы копальные да коса-серп кованая с черенком. Так новые знаки, иероглифы для обозначения, казалось бы, единственного нуля могут помочь обрести множественность так необходимую, чтобы достичь наконец предел, а этого истинного нуля, но достичь не значит провалиться через этот зияющий проход сразу на другую сторону числовой оси, но – обнаружить и обрести сияние от множества дробей нуля, от новой, пока немыслимой, но истинно умосозерцательной женственной математики. Так тяга наша, стремление к женственности обретает равновесие, и обнаженный Ахиллес достигнет наконец своей черепахи-лиры, и Аполлон сыграет на ней песнь торжественную – сама черепаха станет Афиной-Аполлоном в музыке.
Так записывал он, понимая, что быстро и бегло не сможет передать все теснившиеся эти месяцы в нем чувства и не покроет своей немоты косноязычьем. «Музыка, музыка, только она одна способна передать, вобрать это все, возгреметь по всей Европе, недаром я по ней с заплечным мешком прошел, но то должна быть иная музыка – она, конечно, слышит нынешнюю музыку, как галлюцинацию в ушах, но уши созданы ею и свитые уши уже иные». «Женственное, музыка и математика – не единицы неделимого атома, но нежно делимого нуля, – вот что даст нам надежду».
Его спутники, попутчики, которых он взялся подвезти до Антверпена, не поворачивались в его сторону, – юношу он видел в зеркальце на заднем сиденье, а спутница сидела рядом, – он видел ее сияющий профиль, – правда, и тот и другой улыбались, он неожиданно для себя и слыша музыку, о которой он говорил, обнял правой рукой ее за плечо, она не сбросила его руки, но сказала ему, что им надо выходить, он остановился у первой бензоколонки, как только они въехали в Антверпен. Он ожидал, что студент и студентка в веселом, быть может, ужасе убегут от него, но они, как-то странно остановившись, переглянулись и разом склонились к нему через окна в машине, улыбаясь. Они сказали, что не все поняли по-русски, но хотели бы, чтобы он услышал их музыку, потому что она композитор, а он юный исполнитель на многих инструментах, она быстро назвала свою фамилию и сказала, что он сможет в любом магазине отыскать диск с ее композициями и их записями, она быстро произнесла свой электронный адрес, и он запомнил, но когда тронул машину, забыл, и, хотя повторял имя ее нараспев, но адрес ее не явился.
Он говорил себе: «Поздно ты бросился на розыски музыки, словесной математики, множественного радужного нуля, который предстает все ясней по мере приближения Ахиллеса к своей цели, но в результате ты совсем потерял свою цель». Подумал он даже вернуться в Москву, но не было денег на авиабилет.