Несмотря на то, что он быстро продвигался, все же незнакомый путь сказывался, ему все время приходилось расспрашивать путь на Нова-Горицу и дальше к Ведане, вглядываться в карту небольшой, но пересеченной долинами и речками страны и поэтому огромной, так что до цели он добрался лишь к вечеру.

Бросил он машину на обочине и увидел освещенный прожектором плакат «Vedana. Dnevi glasba in vina». Вызвав по ассоциации из памяти несколько фраз: «Довлеет дневи злоба его» и «In vino veritas», он мало что понял, поскольку не знал, что такое «glasba». Вряд ли здесь был английский «стакан», да и стояли все с бутылками вокруг, скорее, славянский «глас», но значило ли оно «песня»? Во всяком случае что-то звучащее, и услышав плавные звуки, решил, что «музыка».

Собственно, Ведана была, судя по всему, большим винодельческим селом на холмах. Так он окончательно заключил, увидев большой плакат об этом празднике вина и музыки, который, несомненно, проходил сейчас здесь. Среди множества разнообразных лиц обнаружить ее было непростым делом.

Среди других песенников опознал он даже одного соотечественника, который пил, возможно, не только вино и дурным, хотя и тихим голосом пел некогда популярное: «Сигарета, сигарета, ты одна не изменяешь, я люблю тебя за это…». Бокал его был наполнен светлым веданским вином.

Почему-то песня расстроила его, и он стал еще поспешнее разыскивать Iru, даже крикнув неожиданно для себя: «Ira», так что многие, несмотря на общий гвалт и музыкальный шум, доносившийся из-за кустов, повернулись в его сторону. Он и пошел по направлению к центру музыки.

Направо уходила земляная дорожка, обставленная по сторонам горящими низкими свечами, так что она напоминала посадочную самолетную полосу. В темноте он сделал несколько поворотов и вышел неожиданно к сцене, окруженной металлическими легкими трибунами и подсвеченной прожекторами из кустов.

На сцене расположился местный джаз-оркестр, и певец с тремя микрофонами в руках и в распахнутой цветной рубашке пел, вдыхая в ночную сельскую аудиторию под невидимым звездным небом полузнакомую славянскую мелодию, сопровождая ее балканским синкопическим переплясом.

Быстро оглядел он трибуны, ему показалось, что Iry не могло быть здесь сейчас, слишком все стало расслабленным здесь и, скользнув дальше в кусты, он попал в объятья целой молодой толпы, которая пела и пила независимо от сцены, и его вовлекло в те же обстоятельные и обязательные действия.

Множество людей с вином в руках окружило его. Подумалось ему, что, наверное, Ira именно отсюда хотела проникнуть на итальянскую территорию, повидав в Ведане каких-то своих знакомых, несомненно, тоже нетрезвых, хотя наверняка менее пьяных, чем вся природа вокруг, включая людей.

Через какое-то время он понял, что с бутылью драгоценного и не ценимого им сейчас, потому что бесплатного, вина спускается он, пританцовывая, по дороге между холмов Веданы. Заканчивались редкие фонари, и открывалось шоссе, которое виясь, по-видимому, уводило в Италию. Под крутую гору он шел, и границу прошел, почти не заметив.

Только венец золотых звезд нового европейского союза на синем квадрате осветился, и сразу словно бы Ян Непомуцкий с того моста ласково на него смотрел, и негр в короне улыбнулся ему сбоку своим профилем. Завидел он в полуотсвете от дорожного фонаря синий квадрат евросоюза с венцом золотых звезд и надписью: Italia. Некая темная полоса пересекала асфальт шоссе. То была граница, и это было все. Рядом с дорогой была ветхая пограничная хижина, давно, наверное, заброшенная. Стоя одной ногой в Словении, а другой в Италии, он допил вино и поставил пустую бутыль на границу.

Надо было, однако, добираться до станции. Железная дорога, на которую он вышел, а вернее, набрел с бутылью вина, вывела тут же его к станции, у которой было три низких платформы, и он заметил огни поезда, ему пришлось быстро соображать, куда ехать: в Горицию ли, в Удине, иль в Монфальконе и дальше через Дуино в Триест, или все же в Местре-Венецию.

На полустанке с низкими платформами стояли автоматы для билетов, но он сразу запутался в их устройстве и прекратил попытки. Билетная касса уже не работала. Последний поезд подходил, но куда шел поезд, в Удино или в Дуино, он сразу сообразить спьяну не мог, без дневного света не разобравшись в сторонах света. Решил он все же сесть в поезд, рискнув, ведь шанс все же был велик: один из двух. Времени почти не оставалось, увидел он надпись «Partenza», но понять в многострочном расписании, куда отбывает последний поезд, не мог. Нырять под землю в глубочайший переход и бежать на другую платформу было уже поздно. Решил он перейти железнодорожные пути, как он сам сказал себе, вброд. «Не пьяный ты, а лишь подражаешь счастливым людям», – зачем-то прошептал он сам себе.

Чтобы понять, куда же движется Ira, решил почему-то он прибегнуть к последнему из возможных средству – заснуть, хотя это был самый простой в его ситуации выход, с пьяных глаз его и так туда уклоняло. Сон подошел, как путевой обходчик с фонарем, и высветил какое-то слово, которое он не сразу узнал.

Проснувшись, скорей, от неподвижности, потому что его убаюкало покачивание плавного тихого поезда, он понял, что его вежливо трясет за плечо кондуктор. Вспомнив об отсутствии билета, он хотел изобразить пьяного, тем более что это соответствовало истине, но кондуктор просто вежливо сообщил ему, что он на конечной станции и что он приехал в град итальянский Удине.

«Мне же совсем в другую сторону надо», – стал бормотать он по-английски, мешая с некоторыми словами, которые, как казалось ему, походили хотя бы внешне на итальянские. Думал он, что тот переспросит «Unde?» (хотя сам себя поправил: «Какое «Unde»? – «Donde»»), но тот спросил «Куда?». Оказалось, что проводник-словенец понимает не только по-русски, но понял и вошел в его ситуацию.

Стал он зачем-то пересказывать ему свой сон, хотя все же пытаясь перейти к сути, потому что во сне Ira по бревенчатому мосту направилась в страну, которая называлась «Марбург» и располагалась на реке, через которую она как раз переходила.

Словенец призадумался, а затем сказал, что, кажется, разгадал эту загадку. Но когда он спросил его: «Ведь здесь же нет поблизости никакого такого города?», кондуктор сказал, что город такой есть – это Марбург на Драве.

«Никогда не слышал о таком», – сказал он, но словенец, который, по-видимому, знал не только близлежащие места, сообщил с улыбкой, что, конечно же, во сне ему в зашифрованном виде приснился словенский город, который и носил такое название, но был переназван по-словенски, а сейчас называется Марибор. Надо было дождаться утра, чтобы двигаться затем обратно на Любляну – он вышел, поблагодарив отгадчика, – в ночной вокзал в Удине, но тут от Iry пришла разгадка другого рода, – Ira загадала заново его путь: «Venezia Padova Verona Genova». Не сразу он понял, однако все же постиг: свернув в Венецию, и заехав, наверное в Падую, и затем в Верону, она направляется к другой владычице морей – Генуе.

Взял он на вокзале такси, но давал такие противоречивые указания, что запутались они в переплетении автострад в Монфальконе, заблудились и попали в глубокий тупик. Развилка дорог вела в две стороны. Оставил он таксиста в недоумении, и решил вернуться к железной дороге. На вершинах холмов даже к ночи ветер совсем не утихал. Дальняя грозовая зарница заслонила собой звездное небо.

Наутро, повернувшись лицом к югу, он направился на поезде в обратный путь, миновал свой ночной полустанок, взяв курс на Монфальконе, и минуя Венецию, почти не взглянув на ее каналы из-за завесы дождя, затем через ее пригород Местре добрался до ближней Падуи. Никаких вестей и следов Iry там он не нашел, и все же он не сомневался, что она там была, когда безошибочно направился в церковь Скровеньи и недолго, но пристально смотрел на созданный Джотто образ Iry-гнева, не понимая, что он может для себя из него извлечь. Дальше путь Iry лежал в Верону, и он не сомневался, что к мощам Анастасии Узорешительницы.

В Вероне он так же, не раздумывая, направился на такси к церкви святой Анастасии. До отхода его поезда оставалось сорок минут, поэтому он понимал, что времени, чтобы найти ее там, хотя она сильно его опережала, будет немного. Диск Арены ди Верона пронесся где-то в отдаленьи за стеклом такси. Он понял, что искать другое такси в этих скрещенных узких улицах будет непросто и поэтому, дав 20 евро водителю, вспомнив только одно итальянское нужное сейчас слово «attesto», попросил его подождать 6 минут у собора. Тот согласился. Там он безошибочно, но все же вначале спросив, направился под парус дальнего свода, где была в воздушной вышине полуразрушенная временем фреска Пизанелло. И смотрел несколько минут из отпущенного им самому себе времени, представляя, что она своим взглядом собирала осколки сиреневой фрески, – принцессу, Георгия перед боем, круп белого огромного коня, город на холме, кружок властительных горожан, виселицу с двумя повешенными, и слева выгнутый в немыслимую дугу парус, и дальше, еще левее – через пробел на стене – дракона, победа над которым была неизбежна. Он знал, что Ira здесь была, для такого суждения было несколько признаков, но ему некогда было раздумывать, он вышел быстрым шагом из церкви святой Анастасии и вместе с водителем в такси быстро направился на вокзал.

В многочасовом пути на поезде у него было время, чтобы прийти в себя, побриться даже электрической бритвой, сообщить в Любляну, что его арендованная машина оставлена на обочине у четвертого столба, если отсчитывать от гостиницы «Ведана», и обдумать смыслы столь неожиданного ее пути. Затем, минуя Милан, направился он прямиком к лигурийской дуге, спрашивая непрерывно по sms Iru, где она может быть, но она не отвечала.

Стремление ее в бывшую морскую метрополию было для него смутно понятно – колумбово происхождение и тяга в новый неоткрытый свет, более того, все образы прежнего водного владычества, постоянный спор с другой женственной метрополией – Венецией – вероятно, побуждали в ней движение сюда.

«Царица морей» эта ему была совершенно незнакома, и кроме сведений о том, что здесь, кажется, родился Паганини, и кроме образов генуэзских трущоб из советских энциклопедий, не представало перед лицом его ничего. Вдруг от нее пришло одно слово, причем по-русски: «Порт». И выйдя на вокзале, он отправился в порт.

От высотных автострад переместился он ближе к центру и начал спускаться к морю, проходя по многочисленным узким улочкам, которые, как струйки, расходились и спускались к гавани, прошел он мимо собора Сан-Леонардо с величественными каменными львами у входа и шел все ниже и ниже.

На стене того собора он, приостановившись, сумел разобрать накорябанное изречение не по-итальянски, а по-латыни: «Verba volant, scripta manent», пожалел он, что нет с ним Iry, чтобы спросить, но все же с трудом вспомнил свои давние уж штудии и предположил: «Слова улетают (или улетучиваются?), написанное остается». Принял он слова близко к сердцу, потому что в последнее время записывал в тетрадь лишь все сообщения, приходившие от Iry к нему в телефон, а ничего лапидарного, того, к чему все время призывала его Ira, не запечатлел, хотя и помнил, что просила она его записывать всегда.

Вечером он получил от нее короткое сообщение – и направился вслед за ней по горячим следам в Рим.