От Софии дальше на запад открывались многие пути, и конечно она могла следовать сразу по нескольким дорогам – он теперь нисколько не сомневался в ее возможностях. Но после того как он добрался от Софии до Афин, минуя греческие полуострова и острова, ее путь дальнейший был все же неясен. Шлейф этих возможностей он собирался ловить и подхватывать по всей Европе. Сейчас она направлялась в некую удивительную точку (вероятно, красивейшее место, – подумал он) на границе Словении и Италии – бывший захолустный европейский чулан, куда раньше не доставал даже веник, – добраться туда не было никакой возможности. Наверняка она двинется или на юг – в основную Италию, или на север в Германию. Ему ловить ее придется сразу по всем путям. Он представлял примерно область ее интересов здесь, и хотя усталость была уже велика, все же после софийского опыта мог передвигаться в бодрости.

Вначале все же надо было перелететь в словенскую столицу, ориентируясь по Irinym указаниям и инструкциям, он следовал им почти неукоснительно, замечая за собой уже покорность школьника, возвращающегося в материнский дом с покорностью и безропотностью на зимние каникулы. Прямого воздушного пути туда не было, и пришлось вначале перелететь в Прагу. Но выйти из аэропорта не удалось, потому что рейс должен был быть уже вскорости. На винтомоторном самолете он из Праги поднялся, чтобы лететь в Любляну. В аэропорту пражском заметил он на стенах ретроспекцию фотографий Зигмунда и Ганзелки – полузабытых сейчас чехословацких путешественников, которые когда-то с фотокамерами и машинами «Татры» изъездили буквально весь мир, и то, что хранилось в немногих глазах дипломатов и других немногих, которым дозволено созерцать самим мировые просторы, оказалось вдруг предъявленным для любого. Сейчас он чувствовал, что не было сил палец поднести к спусковому курку фотокамеры, да и никто бы не поверил, что он один обошел все эти просторы и тропы – невозможно было бы объяснить, зачем он гонится за ней по миру, как будто на самом деле убегая от кого-то, может быть, убегал от нее же самой.

По легким воздушным ямам и волнам винтовой самолет быстро летел над полями, которые потом теневой полосой сменились присутствием гор, и Дунай завиднелся в своих глубоких петлях. Он думал о тех возможных персонах, которые влекли к себе Iru, которая не могла, не совершив к ним паломничества, наверное, остановиться: святая Екатерина, упокоенная у самой горы Синай, но туда она собиралась, наверное, потом, святая Анастасия узорешительница, которая была в Вероне, и, конечно же, Елизавета Тюрингская, которую раньше больше все величали Венгерской, основавшая в Марбурге свое духовное владычество, и мимо него не смогла пройти, пролететь Ira.

За Альпами, над горами словенскими стало легче качать и укачивать, с замиранием забытым сердца в новых огромным воздушных автобусах, где непроходима стена между воздухом и человеком, и чувство тревоги стало нарастающим, когда головокружительно бросились вниз к маленькому аэродрому. Там, в аэропорту, никто его не встретил, но ждала на земле его уже телефонная sms-ка от одной из Irinyh секретарш, иногда сопровождавших ее теперь, как оруженосцы в дороге, о том, что Ira едет на машине на северо-запад, минуя озеро Блед (зачем это ей понадобилось-то, недоумевал он), а затем повернет к югу к границе с Италией. Был полдень, время оставалось, но чтобы добраться туда, надо было успеть зарезервировать машину, причем все могло обойтись недешево, поскольку наверняка придется где-нибудь бросить машину у границы – волочить ее на соседнюю территорию представлялось совсем неразумным.

Выехал он из Любляны уже за полдень, представляя, что как бы он ни торопился, все равно Iry ему не догнать – она имела перед ним полусуточный запас времени. По горным дорогам, через город Крань, к озеру Блед он подъехал, когда уже начало темнеть. В том ресторане, который был отмечен в сообщении, конечно же, Iry не было, и он опустился в кресло, чтобы наконец перекусить, здесь, над прекрасным видом знаменитого озера (впрочем, названием своим заставлявшим вспомнить такие слова и названия, как «бред» и «конь блед»), но это место, благословенное и многим неизвестное, ему предстояло тут же покинуть, ни о какой передышке и речи не могло идти, он рисковал застрять здесь до утра, если не тронется почти сразу – дальше бороться со сном было бы невозможно. Вина для ободрения тоже нельзя было принимать из-за машины, но он решился на бокал для бодрости, впрочем, которая могла его вскоре и усыпить и все время, пока он ожидал официанта, он посвятил на то, чтобы разобраться на карте в запутанных нитях здешних дорог, ведущих к итальянским землям. Телефон мелодично отбил ему одно слово «Ведана», и он увидел тотчас же на подробной карте эту маленькую точку, отмеченную винной зеленой бутылкой, на самой пунктирной границе итальянской страны, недалеко уже и от Адриатического моря. Вокруг сидели праздные медленные, почти неподвижные компании, составленные в основном из представительниц одного пола, все были расположены к созерцанию уже вечереющего озера, лежащего прямо за оградой веранды, но ему было не до наблюдения, отдыха или отвлечения. Он мысленно уже двигался по горной дороге к этой Ведане, до которой оставалось около сотни километров.

Поэтому он поторопил счет и отбыл, понимая, что никогда еще не вел машину вечерней гористой дорогой. Но когда он попытался подняться с места из-за стола, то понял, что не может встать. Он слышал разноязыкую речь и видел огни на том берегу прекрасного узкого, помещенного между горами озера Блед. Почему-то вспомнилось валдайское озеро Ужи́н, такое же узкое. У́жин между прекрасных и незнакомых женских лиц неизвестных компаний, рядом с людьми в полосатых футболках, на полосатых от света креслах. Все же он встал, пошатываясь, и добрел до машины, брошенной на покривившуюся на склоне обочину. Он сел за руль, и засыпая, чтобы, наверное, не упасть, пристегнул себя ремнем безопасности.

Проснулся он уже засветло от страшной неподвижности сведенного почти до судороги замерзшего тела. С трудом отстегнулся он, вышел из машины, чтобы размяться. Вокруг был утренний приозерный туман, и озера не было видно, можно было подумать, что его сейчас нет или за ночь оно исчезло. Вернувшись, взглянул на карту, завел машину и поехал, минуя снова Крань и повернув направо в Скофья Лока, чтобы направиться затем в Нова-Горицу и к цели своего назначения. В Скофья Лока, однако, – городке среди гор – он заблудился в путанице улиц, попадая все время на одно и то же место. Когда третий раз он выехал к тому же самому мосту через местную быструю речку, он остановил машину и решил спросить у жителей дорогу. «Попросить дорогу как подаяние», – подумалось ему. Он увидел статую на парапете, распростершую руки над рекой, но так как смотрел против солнца, то лица не видел, а видел лишь сияние и остроконечные звезды вокруг сияния лица, звезды были вплетены в золотой нимб. Он поразился, почему скульптура богородицы стоит на мосту, на парапете, но когда приблизился, понял, что это было, несомненно, мужское лицо.

И тут же он заметил рядом женскую фигуру, – на мосту, опершись на перила и глядя на воду реки, стояла какая-то женщина, – и он подошел к ней с вопросом. Она повернулась к нему, быстро взглянула, потом как-то странно опустила голову и вдруг обратилась к нему на русском языке:

– Ты, видимо, первый раз здесь?

Он настолько был обескуражен вопросом, что ответил автоматически:

– Да, первый.

После своего ответа он уже понимал, что голос ее ему знаком, он узнал его раньше, чем ее саму. Он узнал ее раньше, чем вспомнил ее имя, хотя это имя из его жизни пятнадцатилетней давности было ему, несомненно, знакомо, но его не хотелось вспоминать. Он почувствовал, что больше всего ему не хочется расспрашивать ее, как она оказалась в этом месте, на мосту, потому что придется поневоле симметрично отвечать о том, что он делает здесь, а он сам для себя не знал, что ответить. Валюша или Алюша – девушка эта – была одной из основ той прежней, полностью рассыпавшейся теперь тесной кампании, которая в начале 90-х разлетелась во все стороны света. Она повернулась лицом опять к реке и сказала:

– Понимаю, что тебе не хочется о себе говорить.

И быстро и бегло как-то сообщила, что давно работает в Швейцарии, но муж ее словенец, и много времени они проводят в Любляне, а в Скофья Лока она подрабатывает в гимназии, учительствуя, и сейчас небольшой перерыв в занятиях, и она вот пришла сюда, куда обычно приходит. Она смотрела на статую на парапете, распростершую руки над рекой, звезды были вплетены в золотой нимб. «Это Ян Непомуцкий», – произнесла она. Он увидел на опоре смутный полустертый сине-зеленый барельеф и герб, вероятно, города или местности, была лишь отчетливо видна позолоченная корона, а под ней темное, странное почти негритянское то ли женское, то ли мужское лицо с выпуклыми губами. Она увидела его взгляд и усмехнулась: «Это мавр-слуга, он спас когда-то здешнего епископа от медведя, и тот в благодарность вписал негра в герб епископства». Он слушал ее спокойно, совершенно не пытаясь дать отчет, сколько прошло лет, и что все годы он отсутствовал здесь и в ее сознании, той, в которую он был когда-то даже влюблен, но не было никакого желания заново все вспоминать. Он спросил ее, как ему выбраться отсюда, но она не знала, как достигнуть Веданы, и лишь рассказала про городскую дорогу, что выведет на основное шоссе. Предложила зайти в кафе выпить кофе, но он с сожалением должен был тотчас же расстаться, издалека уже в зеркальцах машины он увидел ее на мосту, думая, что хотел бы встретить не через пятнадцать лет в будущем, а в прошлом, там, где не только она, но и он сам был более узнаваемый.