Она сидела в кресле рядом с ним в глубокой вечерней темноте, он попробовал взять ее руку – она была холодна. Ira была укрыта шалью, и все же ей, по-видимому, легкий озноб словно бы передался от него. Он видел едва уловимый блеск ее глаз в скудном весеннем ночном свете, доходящем с улицы. И вдруг он испытал такой приступ какого-то проникновенного чувства – хотя шептал сам себе, что и так в эти дни он впал в пафос и в сентиментальность одновременно. Но не мог остановить себя. Почему-то ему представилось, что он должен раскрыться незримо в мир и пообещать ему свою открытость, и все клятвы: клятва Гиппократа, клятва Горациев, клятва Герцена и Огарева на Воробьевых горах вспомнились ему как оправдание.

Но вдруг, вот он идет по улицам пустынного интернета – идет с какой-то целью, но она все время ускользает от него. Ему кажется, что – в поисках какой-то вещи, дорогой для него вещи, которую потерял и утратил давно, но что это за вещь, он не помнит. И ему кажется, что он идет, чтобы вспомнить и узнать, что за вещь он потерял. В городе, необозримом, по которому он движется, нет никого из людей, лишь временами, когда он пересекает поперечные улицы, ему кажется, что кто-то быстро мелькает в других параллельных таких же улицах, но он движется неостановимо и не может задержаться, чтобы понять, какие люди или кто-то еще движется и живет в параллельных улицах и проспектах. Наконец перед ним вырастает огромное здание, похожее на гору, которое преграждает ему дорогу, и ему кажется, что это и есть цель пути. На здании начертаны буквы, которые он видит издалека, но разобрать не может, что написано, хотя каждую букву различает. Наконец неожиданно они соединяются в слова «Театр Памяти». Он понимает, что слышал когда-то давно это название, и пришло оно тоже из древних времен, и радостно идет к дверям, и видит начертанное изречение на входе: «Периметр звука – тишина, периметр света – пустота». Что-то знакомое ему чудится, и он понимает, что это слова, которые он произносил когда-то слушательницам на лекции, что это его слова, так что он чувствует, что это именно то место, куда он стремился, хотя эти слова и написаны, словно они тоже пришли из давнего времени и существовали всегда. Он подходит к дверям, хочет взяться за ручку двери, чтобы открыть, но видит вдруг, что и ручка двери, и дверь, и сам фасад здания – только нарисованы, начертаны, словно буквы на какой-то огромной скале, которую он принял за дом, и тут же просыпается.

Он увидел на фоне ночного окна неподвижный контур ее лица и коснулся рукой ее руки.

– Зачем ты меня разбудил? – тихо спросила она.

– Чтобы узнать и увидеть свой сон, – сказал он совершенно неожиданно для себя. Она ничего не ответила, лишь пошевелилась немного в кресле, и лицо ее вновь стало неподвижным. Он захотел войти в ее сон и тоже почти сразу уснул.

Сон его был также болезненно-отчетлив, как и предыдущие, что он объяснял своей внезапной болезнью, потому что не помнил, когда видел такие яркие сны. Вот он сейчас пускается на поиски Iry или, вернее, в поисках ее сна, чтобы встретить ее там. На пути в другом уже, призрачном городе появляется фигура какого-то фокусника – что это фокусник, нет сомнений – в пестром халате. В руке у него пара темно-зеленых металлических шаров – такие, что привозят из Китая. Шары, перекатываемые, издают мелодичный звон, и фокусник говорит:

– Слышишь? «Инь» и отзывается «ань». «Ань и отзывается «инь». Женское – мужское, мужское – женское. А ты где?

Он хочет произнести, что он «между», но не может, но фокусник и так словно бы знал ответ и говорит тоже без слов, но так, что становится ясно: «Между нельзя».

Миновал он фокусника и пошел дальше на поиски Iry, ему почему-то казалось, что встретит он Мнемозину, как утренним сегодняшним сном, а она несомненно точно знает обо всем. Город был тот же, и все же не тот, – он искал театр, который встретил в предыдущем сне, но не находил сейчас. Странно, но ему казалось, что он может управлять своим сновидением, но, возможно, это была иллюзия сна, такая же, как виденные им временами в огромных окнах здешних домов просветы в дневную реальность. Он видел временами сквозь стеклянные прозрачные просветы витрины обычных московских магазинов, и это его успокаивало. Но было ясно ему, что обратно пока он не может вернуться. Он шел все дальше, улица стала медленно спускаться в городскую долину, и дома раздвигались, а впереди стал постепенно вырастать огромный светящийся холм. Он видел этот холм, который при приближении к нему медленно менял очертания и проступал в глазах огромным женовидным монументом. Вокруг которого – вокруг всего холма кружились полупрозрачные женские фигуры. На вершине сверкнуло нечто, похожее на знамя, но он подумал, что это обман здешнего зрения, потому что солнце из-за холма ослепляло. По мере его продвижения монументальный силуэт вырастал перед ним, – ему казалось, что это живая женская фигура, но совершенно статуарная и неподвижная, и он не знал, как к ней обратиться, ему казалось, что он не сможет докричаться до ее слуха отсюда, с такой глубины перед нею. Хоровод других женских фигур, словно малых планет, вращался вокруг этого центрального монумента, но хоровод – это кольцо тоже было на высоте, и нечего было и думать туда добраться или тоже докричаться до них.

Вдруг он заметил на плече Мнемозины – то, что это была она, он не сомневался, хотя убежденность была просто дана ему во сне и не требовала как будто подтверждения – еще один малый силуэт, который он принял вначале издалека за флаг или знамя, потому что солнце било из-за живого памятника богини Памяти и мешало что-то различить. Фигурка была столь малой, что вначале он, конечно, не мог различить ее черт лица. Но сейчас, почти у самых ног статуи, закутанных в хитон, он с изумлением стал узнавать ее лицо, – это была несомненно Ira, которая также несомненно узнала его, но смотрела все же вдаль, словно соблюдая предписанную ей обязанность быть также неподвижной и являть собой малое подобие Мнемозине, породившей муз, кружившихся где-то, словно диск Сатурна, у ее груди. Он опустил глаза, понимая, что не нашел Iru, и проснулся.

Солнце светило ему в глаза из-за окна, было уже утро. Он очнулся тревожный, но все же бодрый, но увидел, что Iry нет. Кресло было пустым, и он не сразу заметил белевшую на кресле записку на сложенном двое листке:

«Я тебя видела во сне, но ты был так далеко внизу, что до тебя было не докричаться, или ты не захотел меня увидеть».

Он подумал о невозможном: о том, что они встретились в одном и том же сне, который снился им обоим, но словно бы с разных сторон.

Утром он чувствовал себя лучше, хотя болезнь не уходила. Целый день он ждал Iru, но она не приходила. Вечером он забылся сном без сновидений. Среди ночи он пробудился, потому что ему показалось, что звякнул фарфоровый колокольчик у двери, и потом долго лежал без сна. Кресло было пусто, – он видел ночное стекло окна, но профиль ее не был на нем обозначен.

Утром следующего дня, когда он проснулся, то увидел ее, стоящую в дверях.

– Я вчера очень поздно пришла и не хотела тебя будить, сейчас мне надо уходить, если что-то срочно понадобится, то звони.

Она ушла. Он не понимал, что происходит с ней, что происходит с ним, но что-то сдвинулось и совершилось. Но он был слаб, чтобы думать сейчас.

И следующие дни она возвращалась так поздно, что он уже спал или почти спал и слышал только некоторые единичные звуки в квартире и в соседней комнате, – ему казалось, что здесь остался только ее звуковой контур, а она сама уже где-то не здесь. Утром она уходила, но заглядывала в комнату, иногда он притворялся, что спит.

Прошла неделя, его болезнь отступала, но медленно, пульсируя, иногда возвращалась, – наверное, это было какое-то осложнение. За окном уже длился май, и он не хотел, чтобы этот май уходил, потому что она все же была здесь. Она приносила ему еду и лекарство. Он уже даже немного работал за столом, но из дома не выходил.

Она появлялась из своей комнаты утром и недолго стояла в дверях.

Раньше, теперь – когда-то давно, она говорила ему при своем уходе, улыбаясь: «Сиди тихо и не рыпайся», и иногда запирала его в комнате на ключ, чтобы он работал. Через несколько часов она возвращалась и требовала показать, сколько он страниц написал за это время. Сейчас она ничего не говорила и не требовала.

Он заходил в ее комнату, когда ее не было дома, и просто сидел, чтобы почувствовать ее едва уловимый запах – запах отсутствия. После того сна они не проговорили и пяти минут. Однажды, заглянув утром в ее комнату, он заметил в углу новый рюкзачок, словно бы приготовленный для путешествия.

На следующий день привычно сел он за стол и стал сперва что-то писать, но потом, вспомнив ее тихий уход, подошел к белой двери. Вначале он прислушался, но ничего не было слышно в квартире. Потом прикоснулся к двери и почувствовал, что она подалась. Но он не вышел из комнаты, хотя и не удивлялся уже, – все же какое-то печальное чувство появилось, – и он не смог уже работать за столом. Пытался он звонить Ire, но телефон ее был отключен. Выйдя на кухню, он не смог почти ничего есть. К вечеру почему-то он не зажег света, все ожидая ее. Он не мог ни читать, ни думать. Хотя понимал, что такое состояние ему знакомо, и он мог бы его предвидеть, но все же пытался ей позвонить. Но бесполезно. Телефон его тоже молчал, – никто не позвонил ему в тот вечер. Наконец, когда совсем стемнело, он, не зажигая света, прилег на ее застеленную темным покрывалом с тусклым узором кровать и задремал.

Его, наверное, мутило. За стеной, как ему казалось, колыхались глухие голоса и звучала музыка, возможно, меланхолическая мандолина. Ему чудилось, что вода попала в мандолину, и переливалась и звучала. И снилось, что он был на корабле, и кузов этого судна качается вместе с ним с боку на бок. В кузове, в надтреснутом кузове качается, качается черноморская или средиземная вода. И звучит и звенит за стеной под гитару и мандолину лирический голос: «Посажу я на земле сады весенние!» Поет водой рассохшаяся мандолина, солнце видно изнутри, и тревожащий и обещающий будущее голос убаюкивает его в детском сне: «Зашумят они по всей стране». Но не дает забыться полуобморочная полуночная тоска. Солнце видно изнутри, из трюма, из тюрьмы, и он еще совсем маленький спит и слышит на родительском диване: «А когда придет пора цветения, пусть они тебе расскажут обо мне», – на родительском кожаном диване с откинутыми валиками в ногах и в изголовье.