Пересилив себя, я тихонько вошла обратно в палату. Лео сел прямо и посмотрел на меня в напряжённом ожидании.

– Что? Что она тебе сказала?

– То, что ты не удосужился сказать, – произнесла я спокойно и облокотилась спиной о дверь, чтобы не упасть. Я совсем ослабла. Лео издал расстроенный выдох и распростёр руки мне навстречу:

– Иди сюда. Иди ко мне!

– Нет, – отказалась я упрямо. – Почему ты не рассказал мне, что был влюблён в свою школьную учительницу?

Лео выглядел так подавленно, как будто на его плечи лёг целый мир.

– Она не была моим школьным учителем. И как ты себе представляешь, я сказал бы тебе о таком? Что бы ты подумала?

– Это не имеет значения! Неважно, что бы я подумала и как бы отреагировала, о таком нельзя умалчивать!

– Ах, правда? – возразил он резко. – Я так долго добивался твоего доверия и взаимности! Только-только мы разобрались в своих чувствах и у нас всё наладилось, но тут бы я заявил: «Дорогая, ты знаешь, я должен признаться, что ты не первая учительница, в которую я влюбляюсь. Но ты сильно не переживай. Моя любовь к тебе совсем другая». Так, что ли? Да ты бы меня сразу лесом послала и приписала мои чувства больному притяжению на почве юношеской психологической травмы!

– Ты серьёзно обо мне такого имения? – возмутилась я.

– Окей, я немного утрировал. Но не в этом суть, а в том, что для таких откровений ещё не пришло время. Я не собирался молчать об этом всю жизнь. Когда-нибудь настал бы подходящий момент, и я бы рассказал тебе обо всём. Но не сейчас. У тебя сложный период в жизни. Обременять тебя своим прошлым было бы неправильно. Всё это уже давно утратило для меня значение. Зато для тебя очередной косяк в моём послужном списке чертовски жирный повод снова начать сомневаться в моих чувствах. Что хорошего в этой правде? Она никому сейчас не нужна! – Лео отчаянно всплеснул руками. Чем больше он говорил, тем меньше мне хотелось слушать его оправдания. – Знаешь, – добавил он мрачно, глядя на своё одеяло. – Если бы я мог повернуть время вспять, то поступил бы так же. Но ты не должна была узнать о Бианке от моей матери. Она по-любому исказила ситуацию. Тебе незачем думать об этом. Кесси, поверь, я люблю тебя! Просто забудь о том, что ты услышала!

– Забыть и не думать? Не выйдет, Лео! Ты действительно веришь, что можно закрыть глаза и притвориться, что я ничего не слышала? Плохие поступки, которые ты совершил из-за Бианки, по-прежнему камень преткновения в твоих отношениях с родителями! А твои родители, в свою очередь, будут камнем преткновения в наших! Все эти заверения в любви – лишь слова! Они не имеют никакой силы и никакого влияния! На деле мы оба беспомощные! – Я устало потёрла пальцами лоб. – Расскажи мне всю историю в подробностях, пожалуйста.

Лео сжал губы в тонкую линию. Его задел мой ответ, но это то, как обстоят дела. Нет толку кормить друг друга сладкими обещаниями и клятвами, которые уже завтра утратят значение, потому что ни один из нас не сможет их сдержать.

– Сначала сядь, – потребовал он. Я доковыляла до стула и села возле его кровати, морально настраивая себя на то, что услышу. Приятного мало, но мне надо знать, с чем я имею дело. Так будет легче оценить, есть ли у нас шанс, что родители Лео хоть когда-нибудь примирятся с нашей связью.

– Это произошло на предпоследнем году обучения в гимназии. Бианка была моей первой любовью – хотя сейчас я уже не уверен, что это действительно была любовь, а не преклонение вперемешку с маниакальным сексуальным влечением. В семнадцать всё видится немного в другом свете. Я почти ничего не знал о ней. Мои чувства и инстинкты контролировали моё сознание, и я не замечал, как глупо это выглядит. Мозг вообще не соображал. То, что я испытывал к Бианке, разрушало и отравляло меня даже после разлуки. Но когда я встретил тебя, я наконец излечился. Ты меня излечила! Я хочу быть частью тебя! С тобой я становлюсь сильнее!

У меня защемило в груди. Лео всё чаще открыто выражал свою любовь, и от этого его чувства делались всё более реальными и осязаемыми. Моё сердце откликалось на его отчаянный зов, и я испытывала боль вместе с ним. Я не могла смотреть ему в глаза и молча уставилась на свои руки. Лео судорожно перевёл дыхание и продолжил рассказ:

– Как ты уже заметила, у меня строгая мать. Отец ещё хлеще. Он занимает высокий пост в Бундесвере. В доме всегда была железная дисциплина. Мама домохозяйка и пляшет под его дудку. Мне с малых лет указывали, что и как мне делать. Я ходил только туда, куда мне говорили, поступал так, как мне велели, дружил с теми, с кем нужно было дружить, и вёл себя как образцовый пай-мальчик. Я посещал кучу спортивных секций и самую лучшую школу. Моё будущее распланировали с самого рождения. Я должен был пойти по стопам отца и превзойти его. Блестящий и идеальный – на зависть всем. Но в один прекрасный момент мне осточертела такая жизнь. Я как будто постоянно играл навязанную мне насильно роль. Можешь назвать это подростковым бунтарством, как угодно, но однажды я начал мечтать, как поскорее избавиться от родительской опеки и делать то, что я хочу. Моё желание сбылось. У меня был друг, который играл на гитаре. И мне тоже захотелось научиться. Я с трудом выпросил у родителей разрешение посещать уроки музыки. Видимо, они всё-таки пришли к выводу, что немного свободы мне не повредит. Так я и встретил Бианку. Она давала мне частные уроки. Но вскоре эти уроки переросли в интим. Гитара очень быстро стала ненужной и приземлилась в углу на радость пыли. Бианка была привлекательной и очень умелой. У неё не было комплексов, и она была лишена всех принципов, которыми обложилась ты. Уже после нескольких встреч у нас закрутился бурный роман. Мы трахались, как кролики, при любой возможности. Я так влюбился, что готов был бросить всё ради неё, но Бианка оказалась обыкновенной аферисткой. Она знала, что у нашей семьи водятся деньги, поэтому и раздвигала передо мной ноги. После секса она плакалась, что у неё болеет мать и ей не хватает средств на уход за ней. Потом она стала реже приходить, отказывать мне под разными предлогами. Сначала у неё не было настроения, потом времени, или она не могла физически – потому что ей всю ночь нужно караулить мать. Но вот если бы у неё появились деньги на сиделку… Она заливала, как скучает по мне и как сильно любит. Я метался и мучился. Меня грызло чувство собственной никчёмности, ведь я никак не мог ей помочь. Мне было всего семнадцать, я был школьник и полностью на содержании родителей. Бросить учёбу в пользу работы я даже не помышлял, родители бы вышибли из меня всю дурь. Но я не смирился с отчаянным положением никудышного любовника. В результате я стащил из сейфа отца приличную сумму денег и отдал ей. Думаю, этого она и добивалась. Она развела меня, как лоха. Потом Бианка пропала. Отец меня жестоко наказал. Может, и прибил бы, если бы не мать. Я до последнего отказывался верить, что меня бросили. Отец через связи узнал, что эта стерва смылась с любовником во Францию. Он бы её достал, но я попросил её не трогать. Деньги я пообещал вернуть. Какое-то время мне было так плохо, что я не мог даже подняться с постели. От этих страданий я чуть не тронулся рассудком и понял, что больше так не могу и не хочу. А потом в один день как отшибло. И отшибло реально напрочь все эмоции. С тех пор я и стал менять девчонок без особых запарок. Я больше не испытывал привязанностей, даже простой увлечённости не появлялось. Окончив гимназию, я ушёл на год в армию. Отслужил добросовестно и немного задобрил этим отца. Он хотел, чтобы я и дальше оставался в Бундесвере и там же получал высшее образование, – но за год я стал самостоятельным и определился, чего хочу в жизни. У меня появились твёрдые цели и мужество пойти наперекор желаниям родителей. Я выбрал вуз и продолжил учёбу. Гимназию я закончил почти с отличием, несмотря на свои злоключения, поэтому меня сразу приняли. В ответ на мою непокорность родители полностью лишили меня своей поддержки. Естественно, я этого ожидал. Сначала какое-то время я кантовался у школьного друга, а потом Фабиан помог мне найти жильё. Работу я тоже быстро подыскал и теперь, как и обещал, возвращаю деньги, которые украл для Бианки. Вот и вся моя история. На самом деле ничего особенного. У людей случаются трагедии посерьёзней. Посмотреть хотя бы на тебя.

Он ошибался. В столь юном возрасте пережить такой обман – нешуточный удар. Вся его эмоциональная отстранённость с девушками, цинизм и пренебрежение – лишь результат этой пагубной связи. Но Лео очень сильный! Меня поистине восхищает его стойкость и упорство. Может быть, он так отчаянно сражается, потому что ему никогда не давали быть собой и даже выработать свои желания. Как он умудрился вырасти таким волевым с деспотичными родителями, это загадка. В Лео скрыто столько всего, с чем я пока незнакома, но чем больше я его узнаю, тем сильнее меня привлекает его личность. А ведь он ещё так молод и будет меняться, развиваться, становиться успешнее.

– Почему ты не дал отцу наказать Бианку? Она же настоящая мошенница и преступница.

Лео пожал плечами.

– Если бы её посадили, легче мне бы не стало. Всё-таки я любил её, даже когда понял, что меня использовали. Я сам повелся на обман, и это я украл деньги, значит, мне и расплачиваться.

В этом весь Лео. Он не терпит своих слабостей, но прощает их другим. Не знаю, заслуживаю ли я быть рядом с ним. Он очень хороший и добрый. Может быть, мама Лео права. Для него найдётся лучшая партия, чем я.

Я так и не решилась поднять взгляд, продолжая таращиться на свои руки.

– Мне нужно время, чтобы всё обдумать, – сказала я, понизив голос.

– Нет, Кесси, прошу! Посмотри на меня! – когда я не отреагировала, он взял меня за плечи. – Не сбегай снова! Не делай этого!

– Лео, твои родители категорически против наших отношений, и я не могу это игнорировать.

Госпожа Вебер не даст нам спуску, как ни крути. Стоит нам только оступиться, как она начнёт тыкать Лео в прошлые ошибки.

– Да плевать мне на них! – крикнул он в запале так громко, что даже покраснел. – Я люблю тебя! Слышишь? Люблю! И никто не сможет запретить мне быть с тобой!

– Чувства затуманили твой разум так же, как тогда с Бианкой, – возразила я, глядя в его глаза, которые переполняло отчаяние.

– Не сравнивай себя с ней! Поняла? У вас нет ровным счётом ничего общего! Я хочу быть с тобой всегда: хочу вместе добиваться успеха, хочу построить с тобой семью, хочу вместе узнавать новое, ходить в картинные галереи, бродить по пляжу и много чего ещё. Поняла? Не отгораживайся от меня!

Я невесело усмехнулась себе под нос. Даже походы в картинные галереи упомянуть не забыл, хоть они для него хуже горькой редьки. Так самоотверженно за меня держится, готов буквально на всё. А я? Я всего лишь трусиха. Мне легче сбежать, и сейчас тоже, несмотря на мои чувства к нему. Я не знаю, потяну ли бремя этих отношений. Я не смогу противостоять его родителям, потому что у меня нет ничего, чем я могла бы нас защитить. Нет ни одного аргумента, который говорил бы в нашу пользу. Я ничем не заслужила быть рядом с Лео.

У меня из глаз потекли слёзы от чувства вины и безысходности. Я ненавижу свою слабость!

– Тебе нужно прояснить всё со своими родителями. Расскажи маме, что сегодня произошло.

Он фыркнул.

– Ты представляешь, что тогда начнётся? Да она вообще больше никого ко мне не подпустит! Её мечта – свести меня с какой-нибудь тупоголовой богатенькой дочкой папиных знакомых!

– Ну да. А ты, как показывает практика, натыкаешься то на воровок, то на сумасшедших, то на сломленных тёток порядком тебя старше. Тебе всё равно придётся считаться с их мнением. Ты не сможешь отмахиваться от них всю жизнь. Чем дальше, тем будет хуже. Для начала поговори с матерью начистоту. Очень тебя прошу. А там будет видно.

– Кесси, смотри на меня! – потребовал он, когда я снова начала отводить взгляд. – Кроме тебя мне никто не нужен! Не плачь! Это невыносимо! Ты не права. Ты самое лучшее, что могло случиться со мной в жизни! Всё остальное лишь результат моей глупости, но не ты! Поняла? Не ты!

– Я пойду. Поправляйся. Не звони мне пока. Когда приведу мысли в порядок, я тебя сама найду.

Я встала и пошла к двери. В груди больно жгло. Мне так хотелось снова обнять Лео и просто остаться с ним, но я не могла. Пока я не найду выход, всё будет бессмысленно. Я не готова опять рисковать остаться ни с чем. Я уже сейчас еле выношу боль, расставаясь с ним даже на время.

– Не пытайся решить всё в одиночку, Кесси! Вернись! – крикнул Лео мне вслед, – Ведь у тебя есть я! У тебя есть я! – но я уже отворила дверь и вышла в коридор. Перед тем как дверь захлопнулась, я услышала, как он дико прорычал: – Я люблю тебя! И я не сдамся!

Мой простодушный принц. Всё-таки он ещё слишком молод, чтобы понять, как жизнь иногда жестоко разбивает даже то, что кажется нерушимым. А то хрупкое, что мы успели создать вместе, сдует в мгновение ока, как карточный домик, под напором противников наших чувств и отношений. Нельзя сказать, что я совсем опустила руки, но Лео сейчас помочь мне ничем не мог.

Вернувшись в палату, я просто свалилась в кровать и уснула. Где-то в середине ночи меня разбудила медсестра, чтобы померить давление и температуру. Она с нахмуренными бровями посмотрела на градусник, записала что-то в журнал, а потом дала мне обезболивающее, после чего я снова уснула. Рано утром я проснулась сама, ещё до обхода. Голова просто раскалывалась, рука горела, я чувствовала ужасную слабость во всём теле. После обхода принесли завтрак, к которому я едва притронулась. Меня воротило от одного вида пищи. Хотелось домой. До жути. Когда я поймала себя на этой мысли, то про себя посмеялась над собой же. Впервые в жизни мне хотелось вернуться в свою квартиру, несмотря на то, что там незнакомая маньячка проткнула мне руку ножницами и покалечила моего парня. Но даже там находиться было бы лучше, чем в больнице.

Чуть позже ко мне нагрянули двое мужчин-следователей из Kripo5. Посыпались вопросы. Мне нужно было описать всё в мельчайших подробностях: время нападения, как оно произошло, кто что говорил, как себя вёл и что делал. Прокручивая события в голове, я будто переживала всё заново. Изо всех сил я старалась не поддаваться эмоциям, но произошедшее было еще слишком свежо в памяти. Мне сделалось дурно. В конце нашей длительной беседы один из следователей сообщил, что после разговора с другой пострадавшей стороной, то есть с Лео, он собирается передать дело в прокуратуру. На это я ответила, что выдвигать обвинений не собираюсь. Он кивнул со скептичным видом – похоже, не одобряя моего решения. Но на этом допрос, к счастью, завершился. Теперь пришла очередь Лео. Полиция, скорее всего, насядет на него с двойным усердием. Не знаю, обратится он в суд или нет. Предполагаю, что нет. Он сжалится над Марисой, но, вполне возможно, включатся его родители и попытаются заставить его действовать. Он не сможет не рассказать им о Марисе. Меня ужаснула одна мысль о том, сколько ему предстоит споров. Надеюсь, он справится и примет правильное решение.

Со вздохом облегчения я проводила следователей. Как раз настало время обеда и дневного обхода. Я поклевала из своей тарелки что-то похожее на гуляш и стала ждать врача, но уснула – а когда проснулась, он уже сидел у моей койки. Это был мой оперирующий хирург. Я тут же подскочила и поправила волосы, чтобы сымитировать бодрый вид.

– Ну как самочувствие, госпожа Грин? – мягко поинтересовался он и покосился на меня одним глазом.

– Великолепно! – соврала я с улыбкой на лице.

Медсестра, стоящая рядом с врачом, передала ему папку с моими анализами. Он раскрыл её и уставился на бумаги, задумчиво потирая подбородок.

– У вас высокая температура, госпожа Грин. Ночью было тридцать девять и пять, а утром тридцать восемь и семь, – доктор приложил руку к моему лбу. – И сейчас не меньше. Нехорошо врать доктору, – пожурил он меня как маленькую.

Я выдохнула и перестала притворяться. Меня раскусили.

– Это всё стресс виноват. Потемпературю пару дней, и всё пройдёт. Могу я вернуться домой? – я уже настроилась на выписку и ждала её, хотя предчувствовала, что не выберусь из больницы так быстро.

– Нет, – отрезал доктор. – С такой температурой я вас не отпущу. Уж не обессудьте. Я понаблюдаю за вашим состоянием ещё пару дней. Высокая температура – признак возможных осложнений. Теперь дайте-ка я взгляну на рану.

Было в словах врача что-то такое, что заставило меня замолкнуть и не выступать. По таким людям невооружённым глазом заметно, что спорить с ним бесполезно.

Доктор размотал бинт и ощупал ладонь, спрашивая, в каких местах больно и нет чувствительности. Закончив осмотр, он дал указания медсестре наложить новую повязку и продолжил разговор со мной, записывая что-то в папке.

– Швы выглядят хорошо, но всё же я выпишу вам антибиотики на всякий случай, чтобы избежать воспаления. Сюзан поставит вам капельницу, – он кивнул на медсестру, которая уже заново бинтовала мне руку. – Через пару дней посмотрим, как пойдут дела. Выздоравливайте, – мужчина подмигнул мне, поднялся и вышел из палаты. Я ему даже «до свидания» сказать не успела. У него наверняка много пациентов и мало времени, чтобы тратить его на пустую болтовню.

Предаваться грусти не вышло – улыбчивая медсестра меня отвлекла. Она шустро подключила меня к капельнице, поправила подо мной подушки и принесла новую бутылку с водой, а также больничную рубашку и халат на смену. Тапочки мне ещё вчера выдали, вместе с зубной щёткой и другими средствами гигиены. Я не рассчитывала, что задержусь тут надолго, поэтому даже не рассматривала вариант позвонить кому-то и попросить, чтобы принесли мои вещи. Придётся потерпеть ещё несколько дней и обойтись малым. О таком одолжении я могла попросить только Бернда и Ингрит, но их удар хватит, если они узнают, что я в больнице. Как выглядит сейчас моя квартира, один бог знает. Не хочу, чтобы они заходили в неё и видели весь этот ужас. Что мне им вообще говорить, когда мы встретимся и они увидят мою раненую руку? Врать? Не смогу я им беспардонно лгать в лицо, а избегать их снова – совесть заест. Они опять начнут волноваться и переживать за меня. Всё идёт из рук вон плохо. По идее, надо придумать хоть какой-то план действий. Но сейчас мне просто хотелось спать. Что я и сделала.

Сюзан приходила проверять меня каждые полчаса. Она постоянно ненавязчиво предлагала воды. Жаропонижающие действовали плохо. От ужина я отказалась – вернее, мне его не стали приносить, потому что к вечеру температура подскочила настолько, что я уже не могла есть. Кое-как я приняла очередную порцию таблеток и снова уснула в бреду горячки. Ночью ко мне тоже часто заходили и кто-то аккуратно клал мне в рот кубики льда. С безмолвной благодарностью я медленно рассасывала их. Это немного помогало перетерпеть жар.

Наутро стало лучше. Головная боль почти пропала, и рука болела меньше. Температура ещё был повышенной, но уже не зашкаливала. После обеда я выползла в скучном белом больничном халате в коридор, чтобы хоть немного размять затёкшие от лежания конечности. На вечер у меня нарисовалась цель принять душ тайком от медсестры. Мне запретили мыться, пока температура совсем не спадёт. Руку мочить тоже было нельзя, но я уже прикинула, как окунуться так, чтобы её не намочить. Даже такой пустяк стоил сейчас огромных усилий, поэтому я продолжала гнать от себя серьёзные думы. Но сердце не обманешь. Оно ныло и скучало по Лео. Он совсем недалеко, но я не могла пойти к нему. Стоит ли оно того – держаться от Лео на расстоянии? Кого я этим наказываю – его или себя? Я снова почувствовала безграничную усталость. Как древняя старуха. За пару лет я неимоверно состарилась в душе. Это ощущение пропадало, когда я находилась с Лео, зато теперь давило на меня с тройной силой. Болеть в одиночестве очень тяжело.

Я остановилась у большого окна и стала смотреть на улицу. У входа в больницу сновали люди в униформе, простые пациенты и посетители. Все куда-то бежали, торопились, суетились. На улице стояла чудесная погода. Солнце светило ярко, освещая макушки покрытых свежей зеленью деревьев и кустов в сквере возле больницы. Вот бы сейчас наслаждаться погодой вместе с Лео где-нибудь за городом! Так хочется стереть вчерашний день и ещё хоть чуть-чуть понежится в мягком и беззаботном тепле, которым он окутывает меня при каждой встрече…

– Госпожа Грин? – послышался робкий женский голос позади. Я обернулась. Там стояла женщина, немного полненькая, но хорошо одетая, интеллигентного вида. Она нервно теребила края своего пончо, не отводя от меня взгляда. Я тоже смотрела на неё. Кто она, я не знала.

– Простите за мою бестактность, – она поспешно сделала шаг вперёд и протянула мне руку. – Я госпожа Фишер – мама Марисы, – женщина виновато сморщилась и опустила плечи, будто ожидая, что на неё сейчас набросятся и побьют.

Я съёжилась, когда она представилась. Это произошло непроизвольно.

– Что вам от меня нужно?

– Мне бы хотелось поговорить с вами. Вы не против? Я не отниму у вас много времени.

– Только недолго. Я не очень хорошо себя чувствую.

Будь я немного наглее, я бы отправила её восвояси. Пора бы начать хоть немного жалеть свою психику. Я не знала, зачем она пришла, и на полоумную, как её дочь, госпожа Фишер не похожа, но мало ли. Сейчас во мне не было энергии на разборки.

– Давайте выйдем во двор, – предложила я сухо. – Здесь слишком людно.

Госпожа Фишер молча пошла за мной. Мы вышли из здания, дошли до сквера и опустились на одну из лавочек в тени. Женщина села на другом краю подальше от меня. Она очень нервничала: то и дело вздыхала, оглядывалась по сторонам и не знала, куда деть свои руки.

– Так о чём вы хотели со мной поговорить? – прервала я тишину.

– Прежде всего я хочу попросить прощения за свою дочь Марису. Я знаю, простых извинений здесь недостаточно, и всё же… Мы с мужем тоже виноваты – недоглядели за ней. Вернее, слишком расслабились, – я собралась прервать её извинения и уже открыла рот, но она продолжила речь: – Дело в том, что Мариса страдает расстройством психики. Она всегда плохо контролировала гнев и другие эмоции. Особенно сильно это стало проявляться в подростковом возрасте. Мы обратились к специалистам. Она лечилась в клинике, принимала медикаменты, и её состояние заметно улучшилось. Моя дочка смогла вернуться к обычной жизни, пошла в университет, завела друзей. Вскоре и парень появился. С Лео она выглядела очень счастливой. Казалось, что у них всё хорошо. Мы думали, Мариса преодолела душевную болезнь, но, оказывается, она копила и прятала терзания внутри. Их разрыв с Лео спровоцировал очередной рецидив болезни. Мы совсем не думали, что она может так сорваться. Мариса научилась хорошо скрывать от нас своё настроение и эмоциональную нестабильность.

Рассказ госпожи Фишер меня не удивил. Наверняка тяжело жить с тем, что родной ребёнок душевно болен. Я не собиралась винить её или её мужа в безответственности. Однако это не отменяло нанесённого нам с Лео морального и физического ущерба.

– Вы пришли просто извиниться? Или вам нужно что-то ещё?

Женщина напряглась и замерла.

– Следователи из полиции… – она замолчала на полуслове, и с усилием продолжила: – Вы уже говорили с ними?

– Да, – подтвердила я.

– Дело попадёт в прокуратуру, если вы с Лео выдвинете обвинения.

– Я знаю.

Госпожа Фишер не сдавалась и объясняла дальше, невзирая на моё явное неприятие этой темы:

– Понимаете, нас всех ждёт утомительное судебное разбирательство. Мне бы хотелось избежать этого. Марисе сейчас и так очень сложно. Она страдает и сожалеет о случившемся. Прошу вас проявить милосердие. Вы же преподаёте у студентов и, как учитель, должны немного понять мою позицию. Я обещаю, что мы обязательно обратимся с ней к врачу, и она пройдёт ещё один курс терапии. Мы возместим все затраты и весь ущерб. Вы получите денежную компенсацию в качестве извинений, и на этом закроем тему.

Я бросила короткий взгляд в сторону госпожи Фишер. Если до этого она была смущена и напугана, то теперь, дойдя до главного, явно вошла раж и безжалостно давила меня своей материнской правотой. Наверное, я бы на её месте поступила так же. Она защищает своего ребёнка. Однако себя я в обиду тоже не дам.

– Вы зря потратили время. Мне не нужна денежная компенсация. Я отказываюсь прощать Марисе этот поступок, даже учитывая её душевное состояние. Тем не менее с моей стороны вам опасаться нечего. Подавать заявление в суд я не собираюсь. Следователи знают об этом. Но ещё остался Лео. И я на его стороне, поэтому окажу ему всяческую поддержку. В суде в том числе, если он попросит. Мариса угрожала нашим жизням. Это не шутки.

– Суд ничего не даст. Марису признают недееспособной. Ей нужно лечение. От лишних разбирательств никто не выиграет, – ощетинилась госпожа Фишер.

– Мне вы можете этого не говорить. Найдите Лео и обсудите это с ним, но сразу предупреждаю – я не буду пытаться влиять на его решение! Мы оба серьёзно пострадали, и всё могло закончиться гораздо хуже, особенно для него. Я не пытаюсь ещё больше давить вам на совесть, но я хочу, чтобы вы отчётливо понимали, что натворила ваша дочь. У Лео сильная черепно-мозговая травма. Мне она хладнокровно проткнула руку ножницами, а если бы я не успела ей закрыться, возможно, проткнула бы мне глаз или изуродовала лицо. Она кричала, что хочет нас убить. Мы с Лео испытали глубочайшее потрясение. Не всё можно решить деньгами, и они не снимут с неё вину. А теперь извините меня. Я устала и пойду к себе в палату.

Я тяжело поднялась на ноги и, не оборачиваясь, пошла по тропинке ко входу в больницу. Через несколько шагов я услышала позади себя раздражённый голос госпожи Фишер:

– У вас есть собственные дети, госпожа Грин?

Я остановилась и снова обернулась к ней, прибывая в лёгком замешательстве.

– Нет.

– Тогда вы не можете судить о таких вещах. Когда у вас будут свои дети, вы поймёте, каково это, когда они страдают. Мой долг, как родителя, защитить своего ребёнка от боли и мучений. К сожалению, это не так просто, особенно когда ребёнок болен. Я не буду стыдить свою дочь и никому не позволю это делать, даже если она сильно виновата.

После её речи я тоже немного разозлилась. Госпожа Фишер однозначно забывается. Она несправедливо пытается выставить меня виноватой, но этот номер у неё не пройдёт. Снять с Марисы вину и ответственность у неё не получится. Эта ошибка уже аукнулась и ещё не раз аукнется, если родители продолжат выгораживать её. Мариса, несмотря на своё психическое расстройство, не умалишённая, а значит, она могла бы попытаться сама извиниться: в письменном виде, по телефону, по СМС – неважно как. Но она не испытывает чувства вины, если вообще знает, что это такое. И в этом корень всей проблемы. Очевидно, что для неё в порядке вещей, что за все её выходки отдуваются родители. С таким отношением она никогда ничему не научится.

– Как скажете, – ответила я спокойно. – Но имейте в виду, вы не сможете вечно защищать её от самой себя и от других. То, что произошло недавно, наглядное тому доказательство. Нам всем больно, и мы все страдаем. Всем приходится бороться. У каждого свой путь и свои препятствия. Так уж устроен этот мир – чтобы в нём выжить, нужны определённые навыки. Но вы своим покровительством лишаете Марису возможности приобрести их. Перестаньте обращаться с ней как с несмышлёнышем. Помогать, поддерживать нужно, но нельзя брать всё бремя её безответственных поступков на себя. Ей будет проще справляться со своей болезнью и держать себя в руках, если она будет понимать, что её срывы влекут за собой последствия. И пусть у меня нет своих детей, но мой преподавательский опыт всё же чего-то стоит.

Госпожа Фишер больше ничего не сказала и не пыталась возражать. Она всё ещё сидела на лавочке, когда я вошла в здание. Не знаю, удалось ли мне до неё достучаться. Конечно, я не врач, чтобы рассуждать о душевных расстройствах. Я не знаю, насколько больной человек способен отвечать за свои действия. Наверное, я и сама сейчас не могу рассуждать на сто процентов здраво – во мне говорят эмоции. Пожалуй, я даже немного завидую Марисе. Мои проблемы некому решать и некому их забрать. Я не знаю, что мне делать с Лео, не знаю, как покончить с прошлым… да что уж там – я даже не знаю, кто я теперь и куда податься. Всё запуталось. Всё смешалось как в моей голове, так и в моём сердце. За всё хорошее в этой жизни приходится платить очень высокую цену, равно как и за плохое. Эти счета накапливаются. Они не заканчиваются и заваливают тебя с головой. Поэтому жизнь походит на бесконечную расплату. Прячься не прячься, но от долгов не скрыться. Никому…