Когда Еву пронзило физически острое и безжалостное в своей реальности ощущение, что прямо сейчас некая сила вытолкнула ее из вязкого, заглушающего краски и звуки состояния, притупившего все ее рецепторы счастья, она стояла на кухне с тарелкой супа в руках. На полу валялась одноразовая зажигалка. Минутой ранее Адам кинул ее Еве под ноги, с такой силой, что она взорвалась. Не надо покупать «одноразовые», он терпеть этого не может.

Слово «терпеть» застряло в голове Евы, повторяясь многократно. Оно было похоже на одинаковые вагончики из детской железной дороги: один догонял другого, а другой сделав круг тут же возвращался и толкал первого. Ева никогда не видела как взрываются зажигалки. Она поставила тарелку и словно что-то вспомнила, быстро прошла в комнату. Крышка рояля откинута, на пюпитре и около него в беспорядке валяются ноты, косметичка, перчатки, шарф. Вся комната похожа не гримерку – брошенная там и тут одежда, вынутые на середину комнаты коробки из-под ее туфель и ботинок Адама – разве здесь живут, забегают разве что только переодеться.

– Где мой суп? Что ты там копаешься? Я уже ничего не хочу!

– Ладно, – автоматически ответила она.

– Ла-адно, – передразнил он, повторяя ее интонацию, – Мы разве никуда не спешим? Ты опять час целый будешь собираться?

А дальше… ужасный холодный, ноющий, «высасывающий» звук от сквозняка, за ним грохот зло откинутой входной двери – Адам не стал ждать ее.

Она схватила сумку, ключи, приготовленные заранее, нырнула в полутемный коридор, в прихожую и всовывая впопыхах ноги в туфли схватилась за ручку двери, раскрытой Адамом настежь: она наверняка забыла выключить какие-нибудь электроприборы. Бросилась назад в кухню – все выключено.

Сердце больно толкнулось в грудь изнутри: с улицы, в открытую форточку слышен громкий недовольный голос Адама. Слов не разобрать, да это и не нужно. Наверняка какая-нибудь очередная гадость в ее адрес. Перед соседями, которые могут случайно оказаться около подъезда уже не стыдно. Не до политесов.

Окно открыто, вот что она забыла. В холле тихо. Лампа дневного света гудит пол потолком, только она и «видит» как Ева торопится вставить ключ в замок. Она торопится. Связка ключей выскальзывает из дрожащих рук и шлепается на плитку пола с противным звуком. Резко распахивается дверь холла

– Ну, как всегда! – говорит Адам, не то по поводу ее долгих сборов, не то по поводу упавших ключей. – Вот оставь тебя одну… Ты же бестолковая…Да, маленький? Ты ж без меня пропадешь…

Это шутка. Это же и так понятно по интонации его голоса. Его голос… Он такой, какой и должен быть, каким он был раньше и каким он становится теперь все реже и реже.

Она отворачивается. Пусть он не видит, что у нее не осталось никаких иллюзий.

Признаться себе самой в том, что причина происходящего с Адамом находится совсем в иной плоскости, чем их отношения, было сначала невозможно, а потом тяжело. Хуже было начать подозревать, что он всегда был таким, а она была слепа, но это все ставило с ног на голову, и она бежала от этих мыслей, пытаясь найти другие объяснения странным и внезапным переменам в нем. Нет, это не болезнь – говорила она себе с утра, вечером того же дня приходила к выводу, что ему нужна помощь врача, но тут же осекала себя: не увлеклась ли она своими наблюдениями, не нарочно выискивает что-то нездоровое в нем.

Она перестала видеть Адама в Адаме – это было как в страшном кино – внешняя оболочка такая же, а внутри – что-то другое, там поселилось то, на что невозможно было даже смотреть, так становилось жутко.

На номер анонимной медицинской консультации она позвонила из машины, по дороге домой. Она сразу поняла, что простого совета ей не дадут, разговор был тяжел и неуклюж, как что-то объемное, неудобное, что кантуют и поворачивают много рук многих людей, мешающих друг другу: формальные вопросы к ней, к ситуации, более похожие на допрос по выявлению ее объективности. За время разговора, она успела доехать до дома, и еще несколько раз объехать квартал, прежде чем остановилась. Она толком так и не смогла ничего объяснить собеседнику: обсуждать с кем-то обезличенным любимого человека пошло, все-таки; в итоге она больше не сказала, чем сказала, но на другом конце провода вдруг прозвучало: «У вас есть выбор: конец ужаса или ужас без конца.»

Она нажала «отбой», припарковала машину и выключила двигатель: сомнений в ней поселилось еще больше, чем до звонка. В боковом зеркале мелькнула тень, неестественно длинные белые (как ей показалось), пальцы забарабанили в стекло – Ева закричала.

Адам рванул водительскую дверцу на себя: «Что ты!? Я вышел тебя встретить – ты три раза проехала мимо дома! Что-то случилось?» Он обнял ее, прижал ее голову груди – его сердце бешено колотилось… выходит он испугался за нее, а она в это время… Все перемешалось в ее голове, она заплакала и рассказала ему о консультации.

Они вошли в квартиру, ничего не говоря друг другу. Все это время она не видела его лица, в лифте он обнял ее и не отпускал, пока не открылись двери, бережно прижимая к себе. Ева чувствовала, что-то изменилось в нем, но не решилась спросить, да и как это спросишь, дежурным: «Ты в порядке?»

Адам принялся ходить по комнате из угла в угол, казалось, он что-то обдумывал. Она стояла в дверях, когда он стремительно направился в ее сторону, дошел до нее, будто не видя, развернулся спиной и направился в противоположный угол комнаты, но внезапно подскочил к ней.

– Им нет до тебя дела. Ты! – Адам почти кричит в сторону комнаты, словно там кто-то слушает его, – Я уйду, – Он понижает голос до шепота, – Когда он войдет… я уйду.

– Ты что? Кто войдет? Кто он? – Ева старается говорить твердо, хотя ей страшно, нет, – ей невыносимо мерзко от страха, но она уверена, что Адам никогда не сделает того, о чем говорит.

Глаза Адама – две черные и почему-то несимметричные ямы.

– Опусти глаза! – он резко вскидывает руки, и она в ужасе зажмуривается. – Не то я ударю тебя! – произносит он обреченно, будто выполняя какую-то страшную обязанность.

Ева не подчинилась и Адам схватил ее за волосы. Оказалось, это очень больно.

Ее голова резко коснулась стены, вызвав странное ощущение: показалось, что стена мягче головы. Адам сначала вопросительно посмотрел на нее, потом удивленно, потом отпустил ее, отошел на середину комнаты, будто не зная, что делать теперь, сел на банкетку около рояля и стал смотреть на что-то, такой взгляд бывает, когда человек оторвался от книги, но он еще «видит» происходящее в ней, и застыл. Он сидел так, пока она звонила в милицию, наливала воду, уронила чашку, та разбилась. Очнулся он только, когда раздался звонок в дверь. «Сдала меня, маленькая?», – Адам внезапно рассмеялся.

– Здравствуйте, товарищи менты! – Адам распахнул дверь и сделал широкий приглашающий жест рукой. И вслед за этим его тело сложилось пополам – его скрючило от подступающего смеха, но он тут же разогнулся и повел плечами пренебрежительно и высокомерно.

– Кушать подано! Вот ваша несчастная, на кухне, проходите! Евочка – девочка! Ты, маленький, их вызвала? Встречай! – Теперь Адам произносит это мягким, усталым голосом, обдав Еву интимностью интонации и вызвав в ней неуверенность и раскаяние. Может, она поспешила… Может…

Утомленный майор скрипит подошвами ботинок об осколки разбитой чашки, рассыпанные на полу: «Что? Заявление будете писать?»

Она написала, пока все молча смотрели на нее, может от этого пальцы не гнулись, не слушались как деревянные, буквы ложились неровно. Достала прозрачный файл, автоматически вложила в него белый лист, заявление. Это для майора, будь он хоть сержант или генерал, ей все равно, он должен забрать Адама отсюда, из этой комнаты, из квартиры, из ее жизни.

– Я не знаю фамилию вашего начальника.

Майор взял в руки файл с заявлением, быстро пробежал глазами написанное:

– Кто он Вам?

– Я написала.

После незначительной паузы, во время которой майор, то ли перечитывал, то ли просто разглядывал листок, думая о чем-то может совсем другом, он четко произнес:

– Гражданский муж. Нет такого понятия вообще-то.

– Писать" сожитель" как-то мерзко, – парировала Ева.

– Ладно… Собирайтесь, – это уже Адаму.

– Я прошу…, – на глаза Евы навернулись слезы, понимая, что не в силах их остановить, она сказала сухо и отрывисто: – Пожалуйста! Ему нужен врач. Он не хочет… Он не верит… А это… Невыносимо.

– Ну, Вы же написали, – как-то обреченно сказал майор, более озабоченный осколками на полу, прилипшим к его обуви.

Ева судорожно задержала воздух, стараясь не захлюпать носом и не желая обращать на себя лишний раз внимание майора.

В прихожей Адам в самой издевательской манере предложил сержанту поискать его носки, ведь не может же он такую дорогую обувь одевать на босу ногу. Держа ботинок в руках, он тыкал пальцем в подошву.

– Не, ну ты видел? Понял? Фирма!

Это смахивает на обычное балагурство, и вполне бы сошло за него, если бы не присутствие милиции в квартире.

На нее Адам не смотрел. А если бы взглянул, что бы она почувствовала, облегчение? Она в этом не уверена.

Стоя в дверях и глядя на эту странную процессию, удаляющуюся в сторону лифта, Ева выдавила из себя:

– Ладно! Ладно…

Оглянулся майор и увидел ее слезы, которые текли ручьем уже не поддаваясь никакому контролю. Усталое и даже слегка брезгливое выражение его лица, которое вероятно было привычной маской, при выезде на «бытовуху», сменилось на сочувственное.

– Да не волнуйтесь Вы! Помиритесь. Чего не бывает. Разберетесь.

Ева сгребла в горсть ворот кофточки, будто пытаясь остановить и удержать горечь, рванувшую в горло, и вызвавшую в нем спазм.

И этот ничего не понял.

А она не смогла объяснить.

Да и зачем ему вникать.

Для него она очередная взбалмошная бабенка, решающая свои семейные проблемы вызовом «02».

Унижение или испытание – понятия сдвигаются как детские кубики.