Что сказать этому врачу, с чего начать.

С Адамом что-то случилось: поверить в это было легче, чем согласиться.

Приступы внезапной жестоко жалящей иронии в нем сменялись искренним раскаянием, нежностью, одержимой нежностью.

Так устроены все люди: солнце светит – обычное явление, солнце после бури – подарок судьбы.

Когда Адам «очнулся» впервые, Ева, приняла смену его состояния за чудо, за драгоценный дар взамен пройденным испытаниям: Он опустился на колени, и уткнувшись в ее живот лицом, глухо и настойчиво повторял: «Сам не знаю, что на меня нашло!». Она целовала его пальцы, ладони, шептала, что все будет хорошо, что все изменится, что это какое-то ужасное наваждение…

Ева вздрогнула, посмотрела на Михаила Ефимыча – он приготовился слушать ее и ждал. Она должна сказать: она сделала то, что поклялась себе никогда не делать, она – предала Адама.

Густо крашенная белой краской старинная высокая дверь без ручки внезапно открылась (в этой больнице у всех дверей были сняты ручки и все двери запиралась на ключ).

Медсестра не вошла – всунулась в проем половиной тела (еще ей лишние движения делать тут – много чести) и посмотрела не на Михаила Ефимыча, а на стену над его головой.

– Привели, поступившего, Михаил Ефимыч! Вашего, наверное? – эти слова предназначались Еве.

Если бы не адресованный ей вопрос, Ева подумала бы, что медсестра слепая, но – нет, это вероятно профессиональный взгляд, чтобы не впускать через глаза внутрь себя душевнобольных и заодно их родственников, да и врачей – всех.

– Посмотрите на красавчика! Он вас… требует!

Медсестра вышла, щелкнул замок в двери, Ева вскочила со стула, Михаил Ефимыч с интересом посмотрел на нее.

– Мы же не закончили разговор.

– Да! Нет! Мне только надо сказать ему. Пустите меня увидеть его …на одну минуту, пожалуйста.

Михаил Ефимыч рывком поднялся с кресла, и они оказались лицом к лицу. Врач поднял указательный палец, – Ну, так! Я не советую, но… пойдемте.

Против всякой логики, он галантно пропустил Еву вперед, и стал свидетелем того, как при первом же движении ее тела шелковая кофта персикового цвета образовала глубокую и нежную складку на талии с правой стороны, обозначив завидное соотношение с бедрами, все остальные пропорции тела Евы, воображение Михаила Ефимыча дорисовало без особых усилий.

Узкая юбка, модная куртка – пиджак, небрежно перекинутая через руку (он сразу отметил несоответствие стильного костюма и ее бледного, не то чтобы испуганного, но, пожалуй, смущенного лица, без следов косметики), тонкое запястье под слегка свободной манжетой рукава с капелькой аромата селективных духов, – да, бывают дни, когда ему нравится его работа.

Они вошли в огромную залу, судя по унылому внешнему виду также, как и кабинет подвергшуюся неоднократно странному ремонту, который напрочь убил весь первоначальный замысел интерьера. Запахло кислятиной.

Вдоль трех ее стен стояла мягкая мебель: набор из разнокалиберных кресел и диванов. На всей мебели были гобелены, не для того ли, чтобы скрыть убогость потертой обивки или застарелые пятна? От этого все выходило еще хуже – мебель казалась пыльной, нечистой и вероятнее всего, она и была причиной неприятного запаха, наполнявшего залу, несмотря на открытые форточки четырех больших окон с широкими подоконниками, уставленными цветами типа «Тещин язык».

Окна занимали почти всю четвертую стену делая ее подобием зимнего сада, с большим количеством растений, в горшках, кадках и на специальных подставках. Ряд окон заканчивался довольно широким простенком, в котором стояло черное пианино.

Большая двустворчатая дверь в торцевой стене, расположенная ровно напротив той, в которую они вошли, отворилась, из нее вышел Адам и следом за ним санитар.

Адам нисколько не смущаясь врача и медсестры стремительно направился к Еве, она так же сделала шаг ему навстречу: у нее сжалось сердце: больничная пижама не по росту, из – под нее торчали ноги в модных носках, они купили ему недавно несколько пар на сейле – Адам обожал красивую одежду, но никогда не тратил на нее бешенные деньги.

Под быстрым шагом Адама скрипнул пол, Ева машинально взглянула вниз. Как она не обратила внимание раньше? По периметру залы лежал красивый, старинный, хороших пород дерева паркет, покрытый дорожками дешевого паласа.

– Сдала меня? Ева… – Адам остановился около нее и смотрел на нее с жалостью, как будто не он пациент, а она.

На глаза Евы навернулись слезы: вот оно, то, чего она так боялась! Неужели она ошиблась и обрекла его этим на мучения, неужели?

– Адам, я…

Адам протянул к ней руки и сгреб ворот кофточки у горла:

– Они у меня крест отобрать хотели, прикинь? – Адам сильно дернул Еву к себе, у нее, как у куклы мотнулась голова.

– Че стоишь? – рыкнула на санитара медсестра низким почти мужским голосом и спокойно двинулась в сторону Адама, вытаскивая на ходу из кармана шприц с лекарством.

Санитар подскочил к Адаму сзади, но здоровый на вид детина был отброшен точным и сильным ударом локтя. С вскриком «Ты, твою… сука!» он чуть не завалился на диван, но сгруппировавшись наскочил на Адама сзади и каким-то специальным приемом заломил ему руки за спину, подставив его бедро как раз для укола медсестры. Ева не шелохнулась и не отступила, так все мгновенно произошло.

– Вы хотели видеть врача? – раздался позади нее спокойный голос Михаила Ефимыча

– На… он мне нужен! Ее вон обследуйте! – кивнул Адам на Еву, но по всему пыл его поугас. – Здоровых ведь нет, есть только необследованные, так, док? А… мне некогда. Что стоишь? – ощерился Адам на санитара, – Уводи меня, а то у меня не то настроение появится.

– Да поговори еще, сука! – оскалился санитар

– Не надо! – вскрикнула Ева. – Не надо так … с ним!

– Слыхал? – сейчас казалось, что Адам с трудом подбирает слова, взгляд его замутился, и было непонятно обращается он к санитару или к врачу. – Имей ввиду… она у меня такая – тигрица, одним словом. Любит меня, маленькая… А… – сдала.