Глава 3.

Поиски. И находки…

До вечера Юн всячески избегал хозяина, напугавшись знатно. В горницах было пустынно и прохладно, когда он вернулся. Посуду со стола уже убрали, да и в самих покоях прибрались домашние рабы, так что делать ему ничего было не надо. Поняв это, он устало присел на скамью, что притулилась подле стола и, положив руки на стол, опустил на них голову. Что ему делать теперь? Сейчас хозяин вернётся, как вести себя с ним? Ждать дальнейшей кары, или тот успокоится уже случившимся наказанием? То, что проделал с ним Веслав, Юн посчитал именно наказанием, потому что свирепый вид хозяина не оставлял сомнений в том, что он разгневан. Юн не понимал, за что тот осерчал на него. Подумать, что он волнуется за своего нового прислужника, парень не решался. С какой стати? Глядя на Веслава, даже представить такого было нельзя. Он вообще не способен, похоже, на сострадание.

Его равнодушный вид, когда Юн поднимал тело на руках, и кривая улыбка все сказали юноше. Его никто не намерен жалеть.

Веслав возник на пороге в полдень. Юн к тому моменту заметил, что рубаха хозяина валяется на полу, съехав с кровати. Подошёл. Поднял её и сложил аккуратно, водрузив на постелю так, чтоб подобной оказии не случилось более. После поправил покрывало, чувствуя себя дураком записным. И это теперь его жизнь? Вот такая?

Ответить себе на свой собственный вопрос он не успел. Появился хозяин. Юн замер подле кровати, лихорадочно соображая, не натворил ли ещё чего-нибудь?

Веслав оглядел неподвижно стоящую фигуру и чуть заметно усмехнулся:

– Обед принеси. Тамир приготовил.

Юн поклонился молча и ушёл, не поднимая головы. Закрыв за собой двери, он выдохнул. Хозяин ощутимо повеселел. Уже легче. А говорил, что не вурдалак. Свежо предание! Самый что ни на есть! Напился юновой крови и радуется теперь. Вон рожа какая довольная!

И покачав головой, он бросился в кухню.

Веслав тяжело вздохнул. Ну вот. Все снова-здорово! Черт его дёрнул так обойтись с парнем. Он-то, дурак, подумал, что тот быстро устанет, упадёт, не выдержав боли, и можно будет указать ему на его слабость, какую не перешибить, покуда руки не заживут. А вышло… Так, как вышло. Теперь мальчишка вновь дичится и обходит его за версту. Дурак Веслав все ж таки. Верно Молчан сказал, нет у него детей, вот он и не знает, как себя вести правильно. Хочет, как лучше, а выходит только хуже.

Юн появился на пороге. Принёс несколько мисок на деревянном подносе, ловко расставил их, после убежал и вернулся с кувшином вина. Веслав оглядел стол – жареная рыба, зелень, неизменные пироги, свежий, едва испеченный хлеб. Мясная похлебка. Пахнет изумительно. И все на одного. Он медленно поднял голову:

– Почему лишь на меня рассчитано? Али ты поел уже?

Юн вжал голову в плечи:

– Нет еще, господин.

– Подойди.

– Господин Веслав, я…

– Подойди, говорю!

Юн приблизился к столу, понурив голову. Веслав поглядел на него и сказал мягко, чтоб не напугать окончательно:

– Сядь-ка.

Юн подчинился, поглядывая осторожно. Веслав отломил щедрый ломоть хлеба, поставил на поднос похлебку, а на хлеб положил целую рыбину и подвинул все парню:

– Ешь!

– Но, господин Веслав, там Тамир кашу сделал. Для слуг. Я принесу сейчас…

– Ешь, сказал! И посмей только отказаться!

Юн, глядя на него с недоумением, неловко взял ложку. Она выскальзывала из пальцев, но он приноровился как-то и осторожно принялся есть. Веслав улыбнулся, глядя на него:

– Вот то дело. Сейчас и поглядим, каков ты работник. Ежели съешь все, стало быть, сила есть в тебе. А нет – так нет. Положиться нельзя на тебя тогда.

Через короткое время миска с похлебкой опустела, рыба исчезла.

Юн дожевывал хлеб, глядя на Веслава осторожно. Тот улыбнулся:

– Ну вот и славно. А то с голодухи скоро черти мерещиться станут.

Юн смотрел, насупившись, понимая, что хозяин пытается шутить с ним, а, стало быть, замириться.

От его недавнего гнева не осталось и следа. Странно. На него вроде бы не похоже.

– Ступай, отнеси посуду, да не болтай там много. Не мешай Тамиру. – Приказал хозяин. – После, ввечеру наговоритесь.

Юн удивленно воззрился на него, потом поднялся, собрал миски, устроил удобно на подносе, поклонился и вышел. Проходя мимо покоев Ромэро, он с ужасом заметил, что двери их распахнуты широко. Хозяина комнат не наблюдалось, видать ушёл куда-то. Юн заглянул осторожно. Над широкой кроватью виднелась длинная тряпица, висящая навроде украшения со странной надписью по ней. Буквы казались знакомыми, напоминали греческие, и даже походили на те, что используют русичи, но ведомы были Юну не все. Начертание некоторых он не понял, хоть они складывались в слова, значение которых, Юну показалось, что он знал.

– Ты что тут делаешь, мерзавец?!

Юн дёрнулся от звуков голоса.

Ромэро, опершись о косяк дверей своею толстой рукой, глядел на него, прищурившись. За его широкой спиной виднелся Божан, глядящий исподлобья. Парень, казалось, согнулся ещё более и напоминал сейчас старика. Лишь глаза его молодо сверкали, когда он разглядывал Юна.

– Хозяин просил узнать, не надо ли чего тебе, господин Ромэро. – Выкрутился Юн, моргая часто и изображая из себя покорного дурачка.

Тот смотрел с весёлой злостью. Дышал тяжело с присвистом, будто малейшее усилие стоило ему адских трудов. Рукав его дорогой шелковой накидки вдруг съехал вниз, и Юну показалось, что он что-то увидел. Будто клеймо, как у раба, или рисунок какой-то. Выбит на теле. Так делали многие в Каффе. Даже у Линя было несколько изображений в виде иероглифов. Один из них особенно нравился Юну. Он означал "Что бы ни случилось, сохраняй спокойствие". Юн всегда пытался следовать его мудрому совету. Особенно в бою. Но ему самому Линь такое начертать на теле запретил настрого. Что изображено было на руке Ромэро, Юн разглядеть не успел. Тот, одернув проворно рукав, шагнул назад:

– Пошёл отсюда! Нечего тебе здесь отираться, ясно? Понадобишься, позову!

Юн, поклонившись, ушел, не желая видеть Ромэро прямо перед собой.

Но рисунок его заинтересовал. Как бы поглядеть на него?

Веслав тоже вскорости ушёл из комнат и не показывался до самой ночи.

Юн напрасно прождал его до темноты, боясь надолго отлучаться, и опять неосторожно уснул на краю своей узкой кушетки. Во сне ему вновь приснилось, что кто-то набросил на него покрывало, быстро потрепав по голове. Сон был хорошим, и Юн даже улыбнулся, не в силах уже открыть глаза и проснуться.

*

Среди ночи его будто что-то толкнуло. И он понял что. За дверью кто-то ходил, пытаясь сдержать шаги. Присев на кровати, Юн нашарил сапоги. Уснул он в одежде, мысленно прося прощения у госпожи Калерии, которая такого не любила.

– Вы не в ратном походе. – Сказала она им как-то. – А в доме мирном. Так и ведите себя не как мужи одичалые, а, как люди, коим воспитание знакомо не понаслышке. Рубаху ночную носите. Хоть для вида.

Шаги слышались уже совсем близко.

Они были не так, чтобы пугающи, но неприятны и тяжёлы. Может, господин Веслав по нужде пошёл? Он не любил пользоваться в ночи ведром, али ещё какой нужной посудою, и ходил всегда сам в отхожее место. Юн осторожно прокрался к двери и чуть приоткрыл её, прислушиваясь. Шаги стихли. Скрипнула дверь где-то рядом. Должно быть, и впрямь господин Веслав ходит. Юн оглянулся, чтобы убедиться, что постель хозяина пуста, ведь храпа его не слышно, и испуганно отшатнулся. Веслав сидел на кровати и глядел на него. Юн хотел было что-то сказать, но тот приставил палец к своим губам, приказывая молчать. После поднялся и подошел ближе, шепнув:

– Видал кого?

Юн покачал головой:

– Должно быть, в комнату зашел.

– Может, Ромэро бродит?

Юн пожал плечами. Походку Ромэро шаги не напоминали вовсе. Они чуть подождали, но все было тихо. Никто уже не ходил более.

– Вернее всего, Ромэро. – Веслав вернулся к кровати, скинул сапоги и вновь улегся:

– Ступай к себе, не столбей тут понапрасну. – Приказал он Юну. – Тихо все вроде.

– Я чуток подожду, господин Веслав. И пойду. Позволь мне? – Юн нутром чуял опасность, и не мог сейчас лечь.

– Недолго разве. Но, ежели, что заметишь, сам не суйся. Меня поднимай, понял?

– Да, господин Веслав.

– Смотри у меня! Не балуй!

– Добро, господин Веслав.

Скоро Веслав вновь захрапел. Юн остался у дверей, прислушиваясь. Дверь приоткрылась от ветра, будто зазывая его выйти. Он подумал немного, и ступил за порог. Где-то шумел ветер, бился в ставни, и потому по дому слышалось характерное потрескивание старого дерева, будто он спокойно дышал во сне, как огромное животное. Юн осторожно прокрался к покоям Ромэро. Взялся за дверное кольцо, не надеясь на удачу, и потянул. Дверь, уныло застонав, приоткрылась. Юн вошёл. Ромэро тоже храпел. Звук был похож на рык какого-то хищника, какой словно притаился под кроватью. Юн мог поклясться, что чувствовал сейчас чей-то взгляд. Но комната, освещенная бледной луною, хорошо просматривалась. Ромэро горой высился на широкой постели, и она словно бы скрипела под его весом. Рядом на полу, свернувшись в клубок, спал его раб Божан, длинные ноги которого залезли во сне под эту самую постель. Юн приблизился. Он решил, что сейчас удобное время, чтобы поглядеть на рисунок, что выбит на руке Ромэро. Тот многое сможет сказать о своём владельце.

Подойдя близко, Юн наклонился над ним. Ромэро, будто по какому-то волшебному провидению, спал, закинув руки за голову. Рисунок был хорошо виден сейчас. Юн приблизил лицо, чтобы разглядеть, как следует, что нарисовано на бледной коже, и даже протянул руку, чтобы пощупать, и тут Ромэро всхрапнул, дёрнулся, и Юн едва успел натянуть ворот рубахи себе на голову, как тот распахнул глаза. И ахнул, зажав рот рукой. Юн молился, чтоб лица его не стало сейчас видно, а то ему конец. Они его убьют, это точно. Сперва Ромэро, а после уже хозяин закончит начатое. Ромэро продолжал таращиться, и вдруг в ставень что-то стукнуло. Сразу залаяли собаки, за окном кто-то закричал, и Юн, пользуясь суматохой, бросился к двери. Распахнул её, выскочил наружу и тут же прикрыл за собой. Крики стихли, на собак кто-то шикнул, должно быть один из рабов. Юн быстро прокрался к себе. Хозяин спал. Храп его был слышен, поди, во всём доме. Юн нырнул в свою комнату, упал в постель, скидывая сапоги и затих, обнимая подушку. Он тяжело дышал, прислушиваясь, не начнёт ли кричать Ромэро, созывая слуг. Но все было тихо. Скоро Юн успокоился и даже закрыл глаза, продолжая слушать ночь. Через время сон все-таки сморил его. И он уснул.

А Ромэро и впрямь хотел уже закричать, прося о помощи. Ему показалось, что он узнал того, кто стоял над ним. Уж очень эта тощая фигура кого-то ему напомнила, но едва он открыл рот, как от тёмного угла комнаты отделилась ещё одна фигура в плаще и капюшоне и двинулась к нему. Он задохнулся от тяжёлого липкого страха, что нежданно ударил его в грудь, запирая голос и дыхание под замок. Фигура встала над ним молча. Капюшон, надвинутый до самого подбородка, или что там было у этого чудища, скрывал все черты. Слышалось лишь хриплое дыхание. Ромэро неожиданно для себя заскулил, как щенок, понимая, что над ним стоит убийца, присланный расправиться с ним за все его прегрешения. И зажал себе рот рукой. Внезапно раздался голос Божана, хриплый со сна и обращенный к фигуре:

– Эй! Ты кто такой? И что тут делаешь?

Фигура в плаще резко дернулась, оборачиваясь. Божан медленно поднялся на ноги, глядя исподлобья. И встал в полный рост, сделавшись неожиданно высоким. Он будто бы совсем не боялся непонятное существо, глядящее на него. А то, меж тем, странно хмыкнуло и медленно поплыло к двери, скрывшись за ней в одно мгновение. Божан шагнул к постели и наклонился над Ромэро:

– Как ты, господин? Он не обидел тебя?

Тяжёлый кулак врезался ему в лицо, заменяя собою ответ на его вопрос. Парень отшатнулся, закрывшись рукавом.

– Ты слишком медленно собирался спасать меня, идиот! – Рявкнул Ромэро. – Я чуть не умер!

– Прости, господин. – Божан наскоро вытер разбитые губы. – Более такого не повторится!

– Принеси мне вина! Мне надо успокоиться. – Приказал Ромэро, не разумея двойного смысла сказанного Божаном. Тот сейчас, сверкнув глазами, невольно дал ему понять, что более не станет спасать его. Ромэро, не угадав этого, самодовольно ухмыльнулся, меряя своего прислужника презрительным взглядом. Этот бесполезный, безответный парень давно уже страшно раздражал его. В скором времени с ним необходимо будет покончить. Чтоб не мешал.

А тот глядел на хозяина, и капли крови из разбитых губ падали на его рубаху. Он не вытирал их. Зачем? Завтра ему все одно достанется за это, ведь он был так неаккуратен и небрежен, что допустил такое. И не достоин милости хозяина, что одевал, обувал и кормил его. Правда, не всегда…

*

Утром хозяина снова не оказалось в комнатах, хоть Юн и проснулся рано, едва рассвело. Он с облегчением вздохнул и принялся надевать сапоги, чтобы идти за едой для ранней утренней трапезы. Дожидаться, когда придет местный домашний раб не хотелось, и он собрал несколько оставшихся глиняных мисок в кучку, после протер стол тряпицей и прибрался в покоях, успев застелить кровать господина Веслава покрывалом. Уборка заняла какое-то время, и парень пугливо озирался, ожидая, что Веслав вот-вот появится на пороге. Он прекрасно понимал, что хозяина что-то гнетет, он сердится, а зло попросту срывает на нем. Но от этого легче не становилось. Юн осознавал, что наступило время, когда, чтобы он ни делал, все будет плохо просто потому, что у хозяина какие-то горести, и он не знает, как с ними справиться. Радовало лишь одно – пальцы теперь были свободными, и уборка давалась легче. В сущности, это была первая настоящая работа Юна в качестве слуги у нового хозяина. Можно сказать первый, после всего произошедшего, полноценный рабочий день.

То, что хозяин рассердился, не удивляло. Все укладывалось в то, что тот говорил про себя. Веслав жестоко вчера напомнил Юну, что господина Линя больше нет. И теперь действуют новые правила. Надо привыкать к ним и смиряться.

В дверь стукнули. А после она резко распахнулась, ударив о стену. Юн с тоской подумал, что вошедшего ему как раз и не хватало для удачного продолжения дня.

Ромэро, обмахиваясь китайским веером, шумно вздохнул и оглядел комнату.

– Где Веслав?

Гадая, узнал ли его вчера ночью Ромэро или нет, Юн поклонился почтительно и ответил:

– Он вышел ненадолго по делам, господин Ромэро.

– А ты что здесь прохлаждаешься, олух? У тебя нет других дел?

– Мне нужно прибраться в комнатах, господин Ромэро. Пыль.

– Что ты можешь сделать своими убогими руками? Только все испортить. Как Веслав допустил тебя до такой работы? У меня ты сидел бы в подвале, на хлебе и воде, и тебя доставали бы оттуда только, чтобы хорошенько выпороть.

Ромэро, надменно улыбаясь, шагнул в комнату. Ходил он вполне уверенно. Сейчас их разделял лишь тяжелый деревянный стол, за который Юн малодушно спрятался.

Ромэро стоял напротив, тяжело опираясь на толстые доски стола своими огромными ладонями, и изучающе смотрел на юношу. Веер он сложил и отбросил небрежно. Юн понимал, что выхода у него нет. Хозяин приказал быть со всеми почтительным, но в случае с Ромэро его условия будут невыполнимы. Что бы этот человек ни задумал, Юн терпеть не станет. Даже под страхом смерти.

– Скажи-ка мне, ты, костлявый негодяй, ты ведь грамоту разумеешь? – Неожиданный вопрос поставил юношу в тупик. Странно, с чего именно это интересует сейчас Ромэро?

– Что ты замер, тупица?! Читать, говорю, умеешь?! Мне прислали письмо. Оно важное, мне нужен кто-то, кто умеет разбирать ваши глупые буквы и способен держать язык за зубами. Горану и Веславу, этим ублюдкам, твоим хозяевам, я его показать не могу. Остальные олухи, живущие в этом проклятом доме, вообще грамоту не разумеют. Так что остаешься ты.

Вчерашнего дня я заметил, как ты пробежал глазами надпись, что висит в изголовье моей кровати. Глупец Божан устроил ее там по моему приказу. Это изречение одного мудреца о жизни. И я заметил еще тогда, мальчишка, что ты не просто смотрел на нее, но и прочел. Меня не обманешь. Я узнаю человека, владеющего грамотой, с первого взгляда.

Ты читать умеешь. Возможно, умеешь и писать. Твой хозяин был грамотным, я помню, он не мог не научить тому же своего любимчика.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, господин.

– Не изображай из себя дурака записного, мерзавец! Ты – не таков! Я сейчас дам тебе свиток, и ты мне его прочтешь! И сразу забудешь, о чем там шла речь, понял?

– Господин ошибается. Где такому ничтожному рабу, как я, разуметь грамоту.

– Правда? – Ромэро ехидно улыбнулся. – Больно складно ты говоришь, мальчишка. Но только я тебе не верю.

Он посмотрел на Юна и взял со стола одну из пестрых мисок, что тот ещё не успел отнести на кухню. И занёс её над полом.

Юн замер. Было понятно, что задумал этот человек.

– Не надо, господин Ромэро. Пожалуйста! Мне достанется от хозяина и госпожи Калерии!

– Не сомневаюсь. – Улыбнулся Ромэро, и миска полетела вниз.

Юн живо перемахнул через стол, молниеносно наклонился и сумел поймать её у самого пола. Рука отозвалась болью. Он медленно распрямился, не сводя холодного взгляда с Ромэро. И поставил миску на стол.

– Ах, ты дряяянь! Ловок, звереныш мерзкий! – Восхищенно улыбнулся Ромэро и взял вторую миску.

– Господин Ромэро, пожалуйста! Не надо!

Ромэро картинно разжал пальцы.

Юн вновь ухватил миску уже на середине пути и поставил на стол. Получалось это у него легко. И толстяк, наблюдая его, неожиданно рассвирепел. Его руки сжались в кулаки, и он тяжелыми шагами приблизился к юноше почти вплотную. Ромэро был довольно высок, и его маленькие заплывшие глазки оказались вровень с глазами парня. Сейчас от него страшно несло вином, белки глаз покраснели, будто у него болела голова.

– Тебе понравилось вчера на конюшне? – Хрипло вопросил он. В горле у него клокотало. Вонь, окутывающая его, стала невыносимой, и Юн задержал дыхание. Казалось, будто Ромэро нарочно извозился в помоях, чтобы вызвать как можно больше отторжения. Вблизи волоса его были неприятно сальными, будто непромытыми до конца. Он кутался в свою накидку, отороченную мехом, какая заменяла ему домашнее платье. Накидка вся была в каких-то пятнах, будто он использовал ее навроде носового платка или вытирал об нее пальцы.

– Нет.

– Тогда читай, если не хочешь оказаться там снова! – Ромэро протянул ему небольшой пергаментный свиток. Вздохнув, Юн развернул его:

– Здесь писано на языке россов, господин.

– Я разумею его, но часть букв мне не знакома. Читай!

– Я не уверен, что сумею прочесть верно, господин.

– Читай, я сказал!

Юн внимательно посмотрел на Ромэро. Тот дрожал от нетерпения, впившись глазами в свиток, будто приговоренный к смерти, ожидающий помилования.

– Похоже, что здесь начертано следующее, господин Ромэро, но я не уверен: "То, что тебя интересует, ожидает на берегу. Остов галеры. 2. 8 и 10. Приходи на закате. И сможешь забрать. Не забудь монеты. Золото. И будь щедр".

Прочитав, он поднял глаза на Ромэро. Тот, довольный, улыбался. Запустил правую руку в грязную шевелюру и принялся с остервенением чесать.

– Наконец-то хорошие новости! Молодец! Заслуживаешь поощрения!

Он засмеялся, а, затем, почти без замаха ударил Юна левой рукой в лицо. Вернее, попытался ударить. Тот резво уклонился. Кулак прошёл рядом, едва не задев щеку. Юн отступил назад:

– За что, господин?! Я же сделал, как ты велел!

– За все, мерзавец! А ты думал, что я прощу тебе то, как ты со мной недавно обошёлся? Ты посмел поднять на меня руку, грязный раб! Ударить меня! Кем ты себя возомнил, ничтожество?

И он, пользуясь тем, что Юн чуть отвлёкся, ухватил третью миску и залепил ее в стену. Грохнуло знатно. Следом полетела другая. Затем Ромэро вновь замахнулся. Юн вскинул руку, перехватывая его ладонь. Боль пронзила от плеча до кисти.

Но он даже вида не показал. Дёрнул Ромэро на себя, чуть пригнулся и резко ударил его локтем в лицо. Тот подался назад, с воплем закрываясь руками, и тут дверь отворилась. На пороге стоял Гато. Очевидно, он услышал шум:

– Что-то случилось, господин Ромэро?

– Гато! Ты и впрямь такой глупец или только притворяешься?!!– Заорал Ромэро дурным голосом. – Ты что не видишь?!!! Мальчишка напал на меня! Снова! Он разбил мне все лицо! Проучи его! Немедленно!

Юн шагнул назад. Всё опять оборачивалось против него! Но это даже и к лучшему! Пусть будет, что будет. Ему уже все равно. От Ромэро никакого покоя, и, если не унять его, то далее все сделается еще суровей. Терять все одно нечего. Выхода нет, либо сдаться сейчас, согнуться и пасть на колени. И тогда о него все начнут с охотою вытирать ноги. Либо стоять до последнего. Сдаться он не может. Легче умереть. Он давно уже это понял.

Гато, помедлив, шагнул в комнату, держа в руках короткую тяжелую дубинку. Где только отыскал ее?

– Господин, Ромэро! – Произнес он несколько неуверенно. – Я понимаю твой гнев, но мальчишка теперь – слуга господина Веслава! Нам стоит быть осторожнее!

Ромэро отнял руку от своего лица, явив всем покрасневший и здорово вспухший от удара нос:

– Гато! Большего дурня, чем ты, я еще не встречал в жизни! Парень набросился на меня! Меня! Свободного человека! А ты спокойно смотришь? Кто, как не ты, должен стоять на страже интересов хозяев?!

– Но господин Веслав…

– Он лишь спасибо тебе скажет, поверь мне!!!

Юн молчал, глядя на их перепалку и решая сейчас, что делать. Они окружили его, стоя по левую и правую руку. И оба превосходили его по той силе, что была дана им. Но его, надо признаться, такое не пугало вовсе. Он знал, что все равно сумеет одолеть их. И не понимал, откуда в нем таилась такая уверенность в своих силах. Но он в себе никогда не сомневался. И неизменно побеждал. Вот и сейчас в его голове уже принялся складываться причудливым узором рисунок боя, какой придется вести, чтобы одолеть двух здоровых крепких противников, что представляли для него лютую опасность. Он уже видел все, что ему придется сделать, как это сделать и даже мог сказать с легкостью, сколь много времени это займет. Он не подчинится им. Никогда! А что с ним сделается после, его не волнует.

– Может, все ж таки дождемся господина Веслава?

– Довольно слов, образина! Хватай его! – Ромэро не выдержал и шагнув к Гато, толкнул его в спину.

Того кинуло вперед, и он ударился о тяжелый стол. И зашипел от боли. Юн криво улыбнулся, глядя на него, и попятился. Это надсмотрщика мигом разозлило. Лицо его покраснело, длинный, острый, похожий на осиное жало нос, повернулся в сторону Юна:

– Ты что, раб мерзкий, посмел смеяться надо мною?!! А ну, ступай сюда!!! Живо!!! – И он замахнулся дубинкой. С другой стороны, несмотря на свою тучность, довольно резво подскочил Ромэро.

– Не приближайтесь ко мне! Я ничего не сделал! – Крикнул Юн. Он покуда отступал, двигаясь медленно и плавно, будто кошка. Движения его, отточенные годами упорных тренировок, были бесшумны и легки. А худоба сейчас придавала особую невесомость поступи.

Ромэро, прищурившись, следил за ним. Его лицо сделалось серьезным. Он бросил улыбаться и двигался к парню так, будто пытался попасть с ним в такт. Это Юну не понравилось. Противник его оказался не так прост, как это виделось вначале. Впрочем, он подозревал о таком. В Ромэро всегда и всего было слишком. Он громко и визгливо говорил, шумно двигался, шаркал ногами и жутко вонял. Все это заставляло отторгать его, отворачиваться и отходить, только бы не видеть и не слышать. И до Юна вдруг дошла одна простая истина – убери все это, и никто Ромэро попросту не заметит. Он, будто жаба, будет таиться в болоте, поджидая зазевавшуюся муху и сливаясь с мутной водой. Сколько же таких мух он успел уже съесть? Судя по тем разговорам, какие он вел, покуда Юн еще сидел в яме, счет их шел на десятки, ежели не на сотни.

– Ты разбил мне нос, мерзавец! – Ромэро был уже совсем близко. Верхняя губа его чуть поднялась, обнажая зубы. И сейчас Юн увидал, что она очень коротка, отчего рот его всегда будто бы приоткрыт, и видны крупные, некрасивые, но все еще очень хорошие зубы, какого-то странного желтоватого оттенка, будто кости мертвого животного. Неаккуратная короткая щетина покрывала щеки его, и Юну показалось вдруг, что он заметил в ней крошки от недавней трапезы Ромэро, которые тот не посчитал нужным смахнуть.

Гато остановился. Меж ним и Юном возник стол, и надсмотрщик замер, очевидно обдумывая, как его обойти скорее.

Юн не стал дождаться его решения и скоро уже был у стены, прикрыв таким образом себе спину. Совсем рядом шевелило занавесями, будто руками, одно из высоких окон их покоев. В него без приглашения врывался ветер, холодя приятно лоб и виски. Юн решил, что, если станет вовсе худо, в окно можно будет легко выскочить. Но Ромэро опередил его, заслоняя собою проход. И неожиданно легко выдернул у надсмотрщика из рук его палицу:

– Дай сюда, олух! Ты будто не знаешь, что с этим делать!

Юн подобрался. Несмотря на тучность, двигался Ромэро быстро и довольно легко. Ноги его болеть перестали вовсе и он, похоже, забыл о них. Он ловко прокрутил в руках тяжелую (судя по ее виду) дубинку и улыбнулся. Улыбка обнажила теперь все зубы и даже неопрятные десны целиком, сделав его вид еще более зловещим. Ромэро напоминал собою сейчас разъевшегося до неприличия шакала. (Если бы парень имел представление о том, как выглядят гиены, он с охотою сравнил бы лицо своего противника с их зловещей мордой. И попал бы в самую точку! Но он не знал такое животное и потому не догадывался даже, что природа уже поспешила создать точно выверенный портрет этого человека).

И Юн понял, что, если мытьем себя Ромэро и не утруждал, то уж за зубами он следил отменно. Ими можно было легко разрывать самые крепкие куски мяса. Что этот человек, очевидно, с удовольствием и делал. Юн сейчас тоже сделался для него этаким куском, и тот готовился сожрать его как можно быстрее.

– Что, испугался? Сейчас я научу тебя вежливости, молокосос! И это тебе не понравится!

– Ты не мой хозяин, господин Ромэро! Или ты забыл о том?!

– Мне жаль, что я не успел купить тебя, щенок! Ты не представляешь, что бы я сделал с тобой, будь ты моим. Я бы уничтожил тебя!!! Я бы наступил на тебя каблуком и давил бы до тех пор, покуда твои кишки не полезли бы наружу со всем содержимым!

Ромэро сделал еще шаг вперед и сказал, ловко вертя дубинку в руках:

– А теперь признавайся, скотина, куда ты сокрыл вещь, что оставил тебе Линь?

– Я не понимаю, о чем ты, господин Ромэро? – Юн, прося мысленно прощения у госпожи Калерии за вольность, взялся рукой за тяжелую занавесь, что сама сейчас услужливо подвинулась к нему. Будто приходя на выручку. Ткань была шероховатой, приятной на вид и довольно крепкой. Он погладил ее пальцами.

Ромэро ничего не замечал, продолжая играться с дубинкой. Пальцы его так и мелькали, он вообще, похоже не задумывался, что делает. Гато продолжал топтаться на месте.

– Говори мне правду, поганец! И складно вещай, чтоб я поверил. Кости переломаю! – рявкнул Ромэро совсем другим голосом, звучным и громким. Не таким, каким всегда со всеми разговаривал. И резко замахнулся, стремясь обрушить палицу на темя Юна. В чертах его проступило что-то неприятное, будто они окрасились какой-то дьявольской охрой. Гато, наконец обойдя стол, шагнул к нему, и Юн понял, что пора. Увернувшись от просвистевшего мимо увесистого куска дерева, он подпрыгнул, повисая на занавесях, оттолкнулся ногами от стены и снес сперва опасно приблизившегося к нему Ромэро, а после и Гато со своего пути. И спрыгнул на пол. Обоих откинуло в стороны. И оба гневно завопили. Занавесь, покачнувшись, свалилась вниз, накрывая их. Ромэро выпутался первым:

– Гато! Болван! Будет тебе барахтаться! Помоги!

Тот отбросил кусок гобеленовой ткани в сторону и с готовностью шагнул вперед, наступая на него.

Юн приподнял руки, какие сейчас горели огнем под тряпицами, и медленно отступил, решая, кого из них вырубить первым.

– Твой глупый учитель не мог сдохнуть просто так. Он должен был оставить тебе наследство! Где оно?! Говори!

– У меня ничего нет, господин Ромэро!!!

– Лжешь!

– Я никогда не лгу!

– Нет людей, какие не лгут! Если они не безмозглые дураки! Ты не таков! Значит, что-то скрываешь! Говори! Ну?! – Лицо Ромэро краснело все больше с каждым словом.

– Мне нечего тебе сказать, господин! Кроме того, что ты не мой хозяин! Иль ты позабыл о том?!

Ромэро шагнул ближе, сжимая дубинку:

– Отдай мне вещь, что передал тебе Линь! Живо! И я пощажу тебя!

– Я не нуждаюсь в твоей пощаде, господин Ромэро! Убирайся!!

– Что ты сказал, негодяй? Да как ты смеешь так говорить со мною?!

Ромэро, уже не владея собой, вновь сделал шаг вперед. Дубинка в его руках взметнулась. И Юн неожиданно успокоился. Началась знакомая ему работа. От него требовали делать то, что ему удавалось лучше всего – драться. И он с радостью согласился на это. Дубина вновь просвистела подле его уха, но он легко уклонился с ее пути. Вовремя заметив Гато, который шагнул к нему, пытаясь схватить, Юн присел, поднырнув ему под руки, и словно бы испарившись, неожиданно возник у него за спиной. Гато зарычал, вертя головой и оборачиваясь, а Юн уже вновь прижался к стене, неизвестно как там оказавшись. Она располагалась в нескольких шагах, но никто не видел, чтобы парень делал их.

– Дьяволенок!!! Ворожей мерзкий!!!– Рассвирепел Ромэро, отталкивая Гато в сторону. – Ну, смотри, ты сам напросился! Гато, подай мне факел!!! Живо!

Гато, кивнув, бросился вон из покоев. А Ромэро улыбнулся плотоядно:

– Чернокнижников у нас жгут на площадях! Обложив хворостом! Но на тебя, ведун тощий, даже хвороста жаль будет! Я тебя так изжарю! Самолично!

Юн, чуть опустив голову, следил за ним. Лицо Ромэро при этих словах просветлело, глаза сверкнули, щеки покрылись почти что юношеским румянцем. Он облизал свои красные губы:

– Суну тебя в огонь и стану смотреть, как твоя смазливая рожа покроется волдырями, покраснеет, и кожа с нее сойдет кусками, обнажая кости!!!

Юн молчал, подмечая каждое его движение. Вернулся Гато, неся в руках факел, какой страшно коптил, почти не давая огня. Едко запахло дымом.

– Что это такое, дубина?!! Что ты принес сюда?

– Я не знаю, господин! Очевидно, факел отсырел. Я с трудом зажег его!

Ромэро скривился:

– Ничего в этом доме не идет так, как надо! Убирайся со своей деревяшкой отсюда! Я сейчас задохнусь!!!

И он вновь попытался обрушить палку на голову Юна. Тот живо шагнул ему навстречу, чуть отклоняясь, обтекая его подобно реке, и в мгновение ока уже стоял позади него. И победно улыбнулся. Ромэро, узрев такое, принялся вертеться, ища его и заревев от досады. А после, обнаружив подле себя, с проклятьями послал дубинку вперёд, целя одним ее концом мальчишке в живот. Юн дернулся, снова будто исчезнув из вида, и палка влетела в стену с оглушающим хрустом.

– Мерзавец! Убью!!!

– Это уже стало твоей привычкой, господин Ромэро!!! – Юн отступил назад, усмехаясь и позволяя своему противнику приблизиться. Он словно бы играл с ним.

Ромэро, изрыгая проклятья, вновь замахнулся. Палка рассекла лишь воздух. Парня на старом месте не оказалось. Он возник в стороне, по другую сторону стола подле замершего с коптящим факелом в руках Гато.

– Гато!!! Я сказааал! Уйди с дороги! – Дым мешал Ромэро хорошо видеть свою жертву, и его это бесило. Гато дернулся было уйти, но тут Юн высоко вскинул ногу, ловко выбивая ею из рук надсмотрщика факел. Тот отлетел в сторону, заскользил по полу и замер недалеко от окна и заполняя все дымом. Вторым ударом ноги Юн отправил уже самого Гато в сторону постели хозяина, и тот, не ожидая такого, повалился подле нее, будто сноп сена.

Завидев происходящее, Ромэро взвыл от досады. Парня достать было невозможно. Он уже переместился на другую половину стола, перемахнул через него одним движением и оказался подле Ромэро, какой ничего почти не соображал от ненависти. Дубинка вылетела из его рук и унеслась в компанию к факелу, снеся его в сторону очага. Ромэро отшатнулся, озираясь. Рядом с ним уже никого не было. Мальчишка перемещался по комнате так споро и незаметно, будто был ветром. Ромэро почуял, как по спине прошла зябкая волна. Ему вдруг стало жутко. А Юн уже стоял прямо перед ним, улыбаясь:

– Так что ты собирался сделать со мной, господин Ромэро? Сжечь?

– Я тебя уничтожу! – Взревел тот яростно. – На куски порву!!! – Он сжал кулак, целя им в ничем не прикрытую голову парня. Но рука его все равно улетела в пустоту. Ромэро с трудом удержал равновесие. А с пола уже поднимался Гато. Он удивленно глядел на Ромэро, какой крутился вокруг себя, ища мальчишку. Которого нигде не было! Надсмотрщик тоже принялся озираться, не понимая, куда делся парень.

А тот вдруг возник по другую сторону стола, следя одновременно за Ромэро и не выпуская из вида надсмотрщика.

– Сюда ступай, мерзавец!!! – Ромэро едва не лопался от ярости.

– Как тебе будет угодно, господин!

Парень возник прямо перед Ромэро в мгновение ока, легко перемахнув через стол.

Кулак Ромэро просвистел над его головой, он пригнулся, отступая и широко улыбаясь.

Гато заметил валяющуюся на полу дубинку, проворно подобрал ее и кинул ее Ромэро. Тот поймал ее довольно ловко.

И тут же она, описав дугу, вновь обрушилась на парня. Он увернулся, приседая, и палка пролетела у него прямо над головой.

– Шутить со мной вздумал?! – Ромэро кинулся вперед, с силой отталкивая мешающего ему Гато:

– С дороги!

Тот отшатнулся. Он почему-то не вмешивался, застыв посреди комнаты, будто истукан. Ромэро хрипло дышал. Тяжесть тела давила на него, заставляя двигаться медленнее, чем ему хотелось бы.

Но покуда его выручала какая-то звериная злость. Она придавала резвости, какой от него никто не ждал. Его, жутко бесило, что худой и по виду слабосильный парень, никак не давался ему в руки, выскальзывая из них, будто угорь.

Ромэро вновь резко послал палку вперед, целя Юну в грудь. Мальчишка вскинул руки, балансируя на цыпочках, ушел чуть в сторону, и дубинка пролетела мимо, лишь слегка задев его рубаху. Ромэро же, не рассчитав своих движений, оступился, и его понесло дальше. Он отчаянно замахал руками, пытаясь устоять на ногах, и успел-таки вскользь задеть парня палкой по пальцам. Боль ударила в ладонь со страшной силой, и Юн отшатнулся, прижимая ее к себе и будто баюкая.

Ромэро, которого телесная тяжесть кинула далеко вперед, каким-то чудом остановился, развернулся и бросился назад, пытаясь подсечь юркого парня палкой под ноги. Прижав к себе руку, Юн легко перепрыгнул ее, после широко шагнул в сторону, сделал обманное движение, будто собираясь напасть на Гато, а когда тот испуганно дернулся, невольно заслоняя собой Ромэро и оказавшись с ним на одной линии, Юн бросился на них, с силой толкая Гато в грудь плечом. Тот повалился спиной, увлекая за собой Ромэро и больно ударив его затылком в тот же многострадальный нос. Палка отлетела в сторону. Ромэро тяжело грохнулся на спину, Гато рухнул на него и теперь лежал поперёк его широкой груди, потирая затылок.

Юн замер, тяжело дыша и глядя на обоих своих поверженных противников. И мысленно поздравляя себя. Победа досталась ему и китайскому рукопашному бою. И, похоже, приблизила его конец. За дверями уже слышен топот ног. Сейчас явится хозяин и станет совсем люто.

Словно прочитав его мысли, Ромэро заорал, что было мочи «Помогитееее!», сбрасывая себя Гато, который и сам пытался оторваться от его обширной груди. Через мгновение дверь распахнулась, и ввалился господин Веслав, следом за ним шёл Горан. Грохот отлетевших в сторону деревянных створов потряс, казалось, весь дом до основания. И Юн замер против воли. Этого хватило с лихвой, чтобы Гато оказался подле него, заламывая ему руки, толкая в спину и яростно ругаясь:

– Негодяй!!! Мерзавец!!! Погляди, что ты тут устроил!!!!

Юн вскрикнул, когда его бросили на колени, а после сунули лицом в пол. Руки взорвались болью. Больше сопротивляться он не пытался, напуганный кровожадным видом вошедшего хозяина. Горан, качая головой, помог подняться Ромэро.

История повторялась, только с другими действующими лицами. Юн вновь напал на свободного человека и теперь также валялся, уткнувшись носом в пол.

Веслав шагнул к нему с таким лицом, что Юн зажмурился, ожидая, что по рёбрам сейчас знатно прилетит сапогом. Но Гато вдруг разжал руки, и Юн почувствовал, как его хватают за шкирку, легко вздергивая на ноги. Рубаха затрещала, готовая вот-вот порваться. Но не порвалась.

В гостиной уже слышался шум многих голосов, раздавались шаги. На пороге показалась взволнованная Калерия. У нее за спиной маячили Тамир и бледный до синевы Божан с вытаращенными от ужаса глазами, сверкающими сквозь длинные пряди нечесаных волос. Подле них застыли с каменными лицами охранные люди Горана. С пиками. Они готовились в который раз защищать хозяев.

Юн отвернулся. Он не хотел, чтобы кто-нибудь увидал сейчас его лицо. И сам не желал ни говорить, ни смотреть на кого-то. Глупый бой с Ромэро будто отнял у него все силы.

Тяжело дыша после нечаянной драки, он чувствовал, как рука хозяина сжала его ворот, и тот, будто веревка на виселице, сдавил сейчас шею. Что с ним происходит? За что? Почему его не могут оставить в покое, заставляя применять свои умения совсем не так, как учил Линь. Руки вдруг вновь разболелись страшно, и Юн обнял себя ими, стараясь унять внезапно возникшую в них дрожь.

Но трясло его не от страха, а от негодования, возмущения и гнева, какие не давали ему сейчас покоя. Он никому не противился, он был покорен и послушен новому хозяину, но это его все одно не спасло. Он давно уже получает сполна за то, что никому не желает зла, а, наизворот, пытается помочь по мере сил. Он не подходил к Ромэро ни на шаг, всячески избегая возможных стычек, но Ромэро пришел сам и устроил переполох в хозяйских покоях. Только сейчас Юн увидел, что по всему полу разбросаны черепки, которые все они всласть подавили ногами. Они затоптали красивую занавесь Калерии, и она валялась, будто никчемная тряпица. Он сам стоял сейчас на ней!!! Внутренне застонав, он поднял глаза на Калерию и произнес:

– Госпожа Калерия! Прости!

Веслав встряхнул его, произнеся зловеще, отчего внутри все зазвенело, будто трескаясь и тоже превращаясь в черепки:

– А, ну замолкни, тать!!! О прощении после молить станешь!

Юн покорно опустил голову. Звенеть внутри не перестало. Да еще добавился знатный гул в голове… Погибель его уже стояла рядом, радостно протягивая к нему костлявые руки. Хозяин явился не вовремя, и Юн никого не сумел победить. Впрочем сумел. Но насладиться победой теперь не выйдет. Похоже его ждет бесславный конец. Ну и пусть! Его это не волновало. Гораздо важнее было то, что он понял сегодня – Ромэро умеет сражаться! Да, он грузен и давно обрюзг, но тело его будто еще что-то помнит.

Очевидно, в молодые года тот не понаслышке был знаком с делом ратным. Ну, или кто-то учил его драться. И он науку этакую запомнил. Как сейчас поведать о таком хозяину? Он ничего не услышит. Веслав зол. Страшно. Лицо его холодно, глаза сверкают, стальной жестокий свет льется из них. Юн, наконец, перевел свой взгляд на вошедших. Тамир стоял подле Калерии, будто защищая ее от опасности. И глядел на Юна. В его черных глазах тот прочел сочувствие себе, участие и боль. И грустно улыбнулся. На губах повара возникла ответная слабая улыбка.

Надо сказать, он здорово перетрусил, когда в кухню примчался Божан и, заикаясь, сообщил, что его хозяин гоняется с палкой за Юном. И ему помогает Гато. Тамир схватился за голову. Что бы там ни случилось, виноватым все одно окажется Юн. Ромэро и Гато – свободные люди, и, если приятель даже попытался им сопротивляться, последствия для него будут очень печальны. Тем более, что Веслав предупреждал его. Потому, когда испуганный Божан явился с сообщением, прося помощи, повар тут же вскочил.

– Нет, Тамир! – Голос Калерии был строг. – Сперва надо сообщить Веславу и Горану! Немедленно!

– Госпожа, я хочу помочь! Юн там один на один с Ромэро!

– Ступай и зови хозяина, Тамир! Сам ты ничего делать не станешь! Даже не думай! Или ты желаешь себе неприятностей?

– Нет, госпожа Калерия. – Тамир опустил голову, украдкой поглядывая на Божана, который топтался рядом.

– Тогда ступай за Гораном и Веславом!

Тамир поглядел на неё жалобно:

– Госпожа Калерия, едва Веслав узнает, что случилось, то велит покарать Юна. Он предупреждал его не связываться с Ромэро. Юн мне сам рассказывал о таком.

– Тамир! Ступай, я сказала! Он все одно узнает! Чем раньше это случится, тем лучше для всех, поверь!

Тамир тяжело вздохнул и пошел к выходу из кухни. Божан поплелся за ним. И вдруг издалека послышались приглушенные расстоянием вопли. Молодые люди замерли на пороге:

– Что такое?

Тут уже поднялась и сама Калерия:

– Может, это на виноградниках?!

В кухню быстрым шагом спустился один из поваров. Он прошел к своему месту, опустив голову.

– Кто кричал, ты слышал? – Обратилась к нему Калерия.

– Похоже на голос господина Ромэро. Он грозился убить кого-то. – Тихо ответил повар, и остальные переглянулись испуганно.

Тамир сорвался с места и бросился вон из кухни. Божан не отставал. Калерия последовала за ними. По дороге к ним присоединились и охранные люди

Через короткое время все уже стояли подле распахнутых настежь дверей в покои Веслава. Калерия схватила Тамира за руку, мягко придержав:

– Не торопись! Я сама!

И шагнула в комнаты. Тамир и Божан последовали за ней. И удивительная картина тотчас открылась им. Они увидали красного от ярости Веслава, держащего Юна за шиворот. Рядом стоял Гато с каким-то испуганным видом. На скамье сидел Ромэро, тяжело дыша и сжимая красный опухший нос своими толстыми пальцами. Горан, криво улыбнулся, заметив тетку. И покачал головой. Покои были разгромлены. Занавеси сорваны с окон, пол усеян черепками разбитых мисок. Даже тяжелый стол будто сошел со своего места, переместившись куда-то вбок. В глазах Юна возникло отчаяние от того, что они так подорвали надежды Калерии. Она это хорошо поняла. Он глядел на нее испуганными серыми глазами и принялся хрипло извиняться, стоя почти на цыпочках и высоко задрав голову, так как рука Веслава сжимала его ворот со всей силою, почти не позволяя ему дышать. Веслав встряхнул его, тем самым прервав поток извинений, и, продолжая кипеть, приказал:

– Тамир! Забирай свово приятеля с глаз моих, и пусть не попадается мне покуда. Отведи его в кухню да поесть чего дай. У него вон кости друг о друга бьются. Рассыплется сейчас. После позову его. Как с Ромэро переговорю! И в спокойствие войду! А до этого ни-ни, а то убью его ненароком!

Тамир, посветлев лицом, поклонился. Божан, просочившись в комнату, осторожно приблизился к хозяину, протягивая тому носовой платок. Ромэро грубо выхватил богато расшитую тряпицу у него из рук, утирая показавшуюся под носом кровь, а после громко высморкался. Божан встал подле него, опустив лицо. Ромэро смерил его взглядом и покачал головой неодобрительно.

Калерия, меж тем, гневно повернулась к Гато, будто это он один был виновен в случившемся.

– Потрудись мне все объяснить, Гато! – Она холодно глядела на надсмотрщика. – Что, черт возьми, творится в моём доме последнее время? И почему я о таком ничего не знаю?

Веслав покачал головой, следя за тем, как Тамир осторожно берет Юна за плечо, увлекая за собой. Тот медленно пошел за ним к дверям, не оглядываясь и не глядя по сторонам.

Гато, проводив их взглядом, склонился перед Калерией:

– Прости нас, госпожа! Умоляю. Более такого не повторится, клянусь. Не гневайся!

– Я надеюсь на это, Гато. Иначе я сама велю привязать тебя к позорному столбу во дворе. Ты все время впутываешься в какие-то мерзкие истории. И впутываешь других. Какова, напомни мне, твоя роль в нашем доме?!! Или ты позабыл о ней??

Гато опустил голову. От резких звуков её голоса даже Юн невольно замер на пороге. Словно сказанное относилось и к нему.

Тамир, страшась, что Веслав передумает, вновь осторожно потянул его за собой, торопя уйти. От греха подальше. Тот молча подчинился и пошёл за ним, не забыв поклониться всем на пороге. Глаз он не поднимал ни на кого. Калерия медленно кивнула. Едва юноши покинули покои, и она повернулась к Веславу, племяннику и Ромэро, что глядел на неё исподлобья.

– Довольно испытывать мое терпение!!! Вы что все тут себе позволяете?!! А ты, Ромэро? Тебе предоставили кров и еду, чтобы ты пришёл в себя. И чем ты платишь за добро? От тебя не стало покоя в этом доме!! Не желаешь извиниться? Хотя бы передо мной, если вовсе не уважаешь Горана? – Она сложила руки на груди, ожидая его объяснений.

– И не собираюсь, Калерия! С чего бы это? Мерзкий слуга Веслава сам напал на меня! В твоем, заметь, доме. И не в первый раз такое случается. Я только защищался, пытаясь увернуться от его кулаков! Несправедливо, что ты требуешь извинений от меня, Калерия! А этому недоноску почему-то все сходит с рук! Я впервые вижу такое!!!

– Несправедливо твоё пребывание здесь, Ромэро! От тебя одни неприятности! Ты постоянно затеваешь драки!

– Я не могу покуда съехать от вас! Мой дом сгорел дотла, все деньги пропали, да и повозка сломана. Никто даже не думает ее чинить.

– Я прикажу починить повозку, Ромэро, если ты так в ней нуждаешься. – Горан широко улыбнулся.

– Но мне некуда ехать, ты же знаешь, Горан. И притом я не столь пронырлив, как ты, сосед, чтобы получить для себя дерево у отцов города для починки дома. Я надеялся ещё пожить у тебя, покуда не решу, что мне делать. – Начал канючить Ромэро. – Неужто вам всем меня не жаль вовсе?

– Ни капли, Ромэро. – Продолжал усмехаться Горан. – Моя пронырливость не позволяет мне сопереживать кому бы то ни было. Отцы города этакого не поймут. И поведай нам все-таки, что тут случилось? Что натворил мальчишка?

– Он вновь принялся за старое. Полез в драку! И, что самое возмутительное, сумел нас одолеть. Сразу двоих. Ты бы видел, что он вытворял тут! Его умения похожи на колдовство! Он способен исчезать и вновь появляться в воздухе! Ему явно благоволят злые силы, поверь, господин!!! – Вытаращил глаза Гато, опасливо косясь на Калерию. – Вот наш уважаемый гость и огорчился.

– Огорчился??? Я вовсе не огорчился! – Возмущенно фыркнул Ромэро. – Я страшно зол! Парень посмел поднять на меня руку! В который раз! Кто он такой, чтобы даже глядеть на меня? Ничтожество! Дрянь! Почему ты позволяешь ему такое, Веслав?

Калерия усмехнулась:

– Стало быть, теперь, Ромэро, ты будешь знать, что не всегда высокое положение способно защитить тебя от чьих-то кулаков. Иногда они долетают до твоего лица быстрее, чем ты успеешь представиться.

– Неправда, Калерия. Парень ведает, кто я, и все равно смеет поднимать голову! Веслав, ты обязан унять его вольность! Обязан приструнить негодяя, какой ни к кому не знает почтения! Укороти его! Что ты улыбаешься, будто я сказал что-то смешное?

– Ты и впрямь говоришь смешное, Ромэро. С чего ты решил, что я нуждаюсь в твоих глупых советах?! Я как-то прожил половину жизни, не спрашивая у тебя, какую ногу ставить наперед, когда иду по улице! Мои рабы – это мое дело! Но ты грезишь о том, чтобы оно стало и твоим, верно я понимаю? – Улыбнулся Веслав, делая шаг к нему. Ромэро в испуге отшатнулся, чуть не падая с лавки.

– Ну, довольно! – Подала голос Калерия. – Я вижу, что успокоиться никто не умеет, и затевается новая свара? Я этого не потерплю в своем доме! Убирайтесь отсюда вон, если желаете драться! Для ваших ратных игрищ ищите другое место, вне этих стен! И это не просьба! Это приказ!

И, фыркнув возмущенно, она вышла за дверь, оглянувшись напоследок и испепелив всех взглядом. Гато, поклонившись остальным, последовал за ней.

*.

А Ромэро произнёс, тяжело поднимаясь со скамьи, на которой сидел:

– Уйми мальчишку, Веслав! Он слишком своеволен и зол. И не подчиняется правилам. Сам еще обожжешься на его норове. Помяни мое слово. Таких, как он, надо ставить на место сразу! Или он подведет тебя, когда ты не будешь этого ждать!

– Не волнуйся, Ромэро. Я уже сказал тебе, что сам знаю, что мне делать. Ступай. Тебе нужен отдых. Ты перетрудился, размахивая палкой и бегая по комнате. Что тебе сделал мой слуга, что ты принялся гоняться за ним, позабыв себя самое? – Веслав глядел на него со злой насмешкой.

– Я потерял свои… бумаги… Их кто-то украл у меня во время пожара. Думал попросить твоего мальчишку мне помочь в поисках. На моего дурака Божана совсем нет надежды. Он и дыру в нужном месте не отыщет, если ему не указать, как она выглядит. Но твой раб отказался от такой чести и нагрубил мне. Вот я и задумал проучить его.

– От какой чести он отказался, Ромэро? Отыскать дыру в нужном месте? Весьма сомнительная честь, надо сказать.

– Не зубоскаль, Веслав. Ты прекрасно понял, о чем я. Меня обокрали! И все следы ведут сюда!

– Следы ведут сюда, Ромэро? Ты ищешь бумаги в Моем доме? Ты что, решил, что это сотворил Я? Ты Меня обвиняешь сейчас в воровстве? После всего, что Я для тебя сделал? – Горан покраснел от гнева. И сжал кулаки, подступая к Ромэро. Тот попятился. И тут вперед выступил Веслав:

– Мой раб почтителен и незлобив, Ромэро. И ни разу не груб. Он глаз на хозяев поднять не смеет, а с тобою, меж тем, у него уже вторая драка. Поправь меня, ежели я ошибаюсь, но сдается мне, что ты все-таки не оставляешь попыток умыкнуть у меня парня. Не беспокойся зазря, у тебя это не выйдет.

Ромэро возмутился, и его маленькие глазки забегали из стороны в сторону:

– Я не собирался воровать у тебя парня, Веслав! Даже Горан может подтвердить, что я чист в помыслах, аки младенец. Горан, ты же знаешь меня лучше, чем русич. Мы с тобою добрые соседи уже многие лета. Что скажешь на этакое утверждение? Меня тоже сейчас обвинили в воровстве!

– Я присоединяюсь к словам Веслава. Не беспокойся зазря, Ромэро! Я велю починить для тебя повозку, и можешь ехать, куда тебе вздумается. Советую это именно потому, что знаю тебя лучше. Или ты со мной не согласен?

Но на этот вопрос Ромэро отвечать почему-то отказался. Он медленно развернулся к двери, вновь начиная тяжело дышать от столь малых усилий, оглянулся, смерил взглядом Веслава, что разглядывал его, сложив руки на груди, и ушел, тяжело опираясь на своего сутулого раба.

А Горан повернулся в Веславу, который закрыл за ними дверь.

– Ну что, хозяин? Узрел, чего хотел? – Спросил он, едва Ромэро в сопровождении Божана исчез за дверью.

– Видал умения парня? Как ты поймешь их? Невежественные люди потому и именуют его колдуном, что не умеют объяснить то, каким образом он бьется…

Веслав улыбнулся, и теплый огонь его глаз поразил Горана:

– И вовсе он не колдун. У парня просто светлая голова. И мыслит он, как стратег. Видит сразу и начало, и оконечность боя. И меряет поступки свои ответами противника, коего зрит в самый корень, заплетая с собою в единый узел. Ты сам видал, что тело его быстро, движения точны и плавны так, будто он зверь гибкий. Его дар от бога! А искусство столь открыто применять его дано ему было учителем его без меры. Юн, без сомнения, будто меч живой, заточенный на победу и не знающий сомнений. Его природный дар не требует огранки. Он уже сверкает всеми гранями. И нам остается лишь поклониться ему.

Горан кивнул, соглашаясь. И продолжил:

– Ты посмотри, как он легко поборол этих олухов! Бьюсь об заклад, что он играет в шахматы, и играет весьма хорошо. Надеюсь, у вас на Руси знают эту игру? – Не унимался Горан, радуясь, что не ошибся в парне.

– Знают, Горан… Мы не так темны, как кажемся всем издалека. – Веслав усмехнулся.

– Вот! Он закончил бой за малые мгновенья, даже не вступив в него в полную силу. А как он выстроил последний порядок? Заставить Гато встать перед Ромэро, чтоб повергнуть их всего одним своим шагом. Тут даже умения не нужны, лишь нахальство, напор. И решительность. Поверь мне, Веслав, если ты довезешь его до Новгорода живым, он очень далеко пойдет!

Веслав уселся на тяжелый стул и смотрел теперь на Горана, какой занял его кровать и, подложив руки под голову, а ногу закинув на ногу, объяснял ему то, что он и так успел уже увидеть и понять.

– Все это так, Горан. Но меня волнует другое. Что Ромэро ищет в твоем доме? Это первое. А второе, что я хотел бы знать, зачем ты приставил Гато следить за Юном?

Горан улыбнулся, садясь в кровати.

– Ты догадлив, друг мой. Сразу во всем разобрался. Ошибся лишь в одном. Я приставил Гато не следить за парнем. А охранять его… И, как видишь, не ошибся. Ромэро попался в расставленную для него ловушку.

– В чем ловушка, Горан? Ты заставил меня стоять под окнами своих же горниц, чтобы убедиться в том, что Ромэро не оставляет парня в покое, желая всеми силами досадить ему, а, стало быть, и мне? Это я знаю и так.

– Да. Знаешь. Но не ведаю, узрел ли ты другое?

– Ромэро понял, что Юн разбирает грамоту, и заставил его прочесть послание? Само собой! Ну не вовсе же глуп твой сосед, друг мой!

– Да! Он не глуп! И даже весьма умен и хитер. Меня интересует другое, почему он обратился к простому рабу, какой по его представлению, будто пыль под его ногами, даже взгляда не достоин, а не подошел прямиком ко мне? Что ему стоило попросить, и я бы поддержал его в чтении свитка.

Веслав покачал головой:

– Так, может, ему как раз и не нужна была твоя поддержка? И он не хотел, чтобы ты узнал, что там писано? Кроме нас с тобой, в доме мало кто разумеет азбуку. Или я ошибаюсь?

– Ошибаешься. Грамоту знают Калерия, Тамир и Молчан.

– Но Ромэро не догадался о таком. Калерия – женщина. Ее он сбросил со счетов сразу. А Молчан и Тамир прислужники. В его представлении – безграмотные челядины. К нам он обратиться не захотел почему-то. Остался Юн.

– Но как он понял, что парень грамотный? – Горан поднялся с кровати и шагнул ближе к приятелю.

Веслав пожал плечами:

– Он вполне мог все вызнать про мальчишку, прежде чем решился купить его.

– Почему же Ромэро вздумал вдруг раскрыться перед ним?

– Именно потому, что все хорошенько узнал про него и понял, что тот способен держать язык за зубами. Что же там такого секретного, в этом свитке, что нам знать не полагается?

– Понятия не имею. Вернее всего, получил какие-то важные сведения, а разобрать не сумел. Я не ведаю, разумеет ли он грамоту сам?

– Не знаю. Никогда таким не интересовался.

– Как бы узнать, что же там было начертано, в этом свитке?

– Проще пареной репы. Мы спросим у самого Юна. Ежели Ромэро не вздумал связать его клятвой, то парень нам все расскажет.

– Уверен, что расскажет?

– Смотря, что этот мерзавец у него потребовал взамен.

Веслав усмехнулся:

– Ну, а на первый мой вопрос, ты так и не ответил. Что ищет у тебя Ромэро?

Горан широко улыбнулся, глядя на приятеля абсолютно честными глазами:

– Понятия не имею, Веслав. Очевидно – гостеприимства.

*

Тамир привёл Юна на кухню. Кухари, работающие там, радостно встрепенулись, увидав, его.

– Здравия тебе, Юн! Как ты? – Спросил один из них, высокий крепкий парень в пестрой повязке на темных, вьющихся волосах. И улыбнулся робко. К Юну он явно относился очень хорошо. Юн покуда не успел познакомиться с ним ближе. Лишь видал несколько раз, приходя к Тамиру на кухню. Тот никогда не отвлекался, продолжая упорно работать даже тогда, когда другие позволяли себе немного поболтать. Юн помнил, что Тамир называл того Феодором, кажется. Кухарь смотрел, не отрываясь, на руку Юна, какую тот прижимал к себе:

– Больно?

– Ничего! Все обошлось! – Юн улыбнулся ему. – Я сам виноват. Подставился глупо. Вот так все и вышло… Пройдет все вскорости, не беспокойся. На мне все быстро заживает…

Тот кивнул недоверчиво.

Тамир прошелся по кухне, собирая на стол. Он поставил перед Юном миску с дымящейся кашей и глиняную кружку с молоком и приказал съесть все, не откладывая.

– Каша вкусная. У нас есть тут тот, кто её лучше меня варить умеет. Язык проглотишь! – Тамир весело кивнул на стоящего рядом кухаря. Тот смущённо опустил голову, поджимая крупные, резко очерченные губы:

– Да будет тебе, Тамир. Лучше тебя здесь никто не готовит. Это всем известно.

И он вновь посмотрел на Юна:

– Может тебе снадобье какое дать? У меня есть одно, от синяков да ушибов. Помогает хорошо.

Юн усмехнулся:

– Не нужно, что ты! Такое зелье и у меня имеется. Лучше садись, поешь с нами.

– Нет, что ты. Мне нельзя. Хозяин рассердится. Дел много. Попадёт мне. А чего Ромэро кричал-то? На тебя гневался?

Юн кивнул. Повар с ужасом поглядел на Юна:

– А чего так?

– Он меня палкой своею ударить хотел, да я не дался, вот он и осердился.

Юн решил не рассказывать на всю кухню о своей драке в комнате. Вспоминать о ней ему не хотелось сейчас, он и сам порой страшился своих умений, не понимая, откуда они вдруг возникают в нем, будто бы против его воли. И попытался не думать о том сейчас, но получалось довольно плохо.

Повар ахнул в ужасе:

– Юн, что ты?!! Ты хозяевам не противься, а то худо будет.

Он поглядел на Юна и Тамира, наклонился к ним и сказал вполголоса, озираясь попутно:

– У моего прежнего хозяина случай был. Мальчишка-прислужник вино надсмотрщику наливал за обедом, рука дрогнула, облил его случайно.

Тот осерчал и покарал его за проступок, да так, что чуть вовсе не убил. А другой невольник, который был отец парня, он на кухне работал, заступился. Так надсмотрщик хозяину нажаловался, и тот приказал рабу этому руку срубить, за то, что тот кнут у него отнял.

Юн сглотнул в ужасе и переглянулся с Тамиром:

– И что? Срубили?

Парень, понурив голову, кивнул:

– Срубили. Тот раб умер после. Совсем скоро. Почти сразу.

– А сын его? – Юн вдруг с ужасом осознал, что парень рассказывает какую-то свою историю, что пережил многие лета назад.

– А сына его плетью-трехвосткой отходили без жалости и продали.

Он вздохнул тяжело, поглядел на Юна и сказал:

– Будь осторожен, Юн. Прошу тебя. Господин Веслав очень суровый человек, его тут все в доме боятся. Не зли его попусту, а то поплатишься ещё. Совсем без рук останешься. Возьмет и тоже срубит их тебе. Кто его знает? – И, произнеся этакие зловещие слова, он сжал плечо Юна, покачал головой, и ушёл в глубины кухни.

Юн поглядел на Тамира:

– Что за трехвостка такая? Я о ней и не слыхал ни разу.

Тамир пояснил:

– Ее еще кошкою зовут. Очень плохая штука. Она раны страшные наносит. У неё конец натрое разделён, и в него шарики свинцовые вплетают, а иногда и острые кости. От такой вообще не спасешься, убить может. Её используют, когда хотят примерно наказать ослушавшегося раба или ратника. Говорят, ее ещё в Византии знали, а до нее и того раньше.

– А в Каффе её знают? – Юн понял, что не может проглотить даже ложку каши сейчас.

– Не ведаю, не слышал. Вернее всего. Думаю, на рынке чего только нет.

Юн сглотнул и уставился в тарелку, осторожно сжимая и разжимая пальцы. Ромэро его в покое не оставит, это ясно. Как тут вести себя тихо и покорно, когда тот будто ищет встречи нарочно. И завсегда драку учинить готов. О чем он, кстати, говорил? Какую вещь искал? И что Юну должен был передать Линь такого важного, из-за чего столько шума? Юн задумался. Бывший хозяин говорил, что оставил свитки с подтверждением, что школа принадлежит Юну, а также его вольную. Но где они находятся, так и не сообщил.

Его сын обыскал весь дом и школу, копался в вещах отца, но ничего не нашёл. Озлившись, он тогда впервые избил Юна за "вранье", как он сказал. И пообещал продать, "одному человеку", который сделает, по его словам, "мальчишку шелковым". Тогда Юн и вздумал бежать.

Но его очень скоро поймали… И он решил, что Линь просто был уже в бреду перед смертью, и потому все перепутал. Не то, что Юну так важно было стать владельцем школы. Он мечтал получить вольную, и ещё его оскорбило то, что его посчитали лжецом. Впрочем, доказательств обратного у него так и не нашлось.

– Кто этот парень, Тамир? – Спросил он, украдкой разглядывая повара, с каким они говорили, и, который теперь что-то лепил из теста, сжав губы. Более он ни на кого не смотрел, будто заново переживая какие-то свои тяжелые воспоминания. Руки его двигались быстро и ловко, а темные волоса свои, что вились и доходили до плеч, он затянул тряпицею в прядь, открывая высокий, чуть выпуклый лоб свой. Тамир присел рядом с Юном, приблизив к нему лицо:

– Его зовут Феодор. Он грек. Появился на кухне после меня. Его купил Горан мне в помощь пару зим назад. – Шепотом пояснил Тамир. – Каким ветром его занесло сюда, неизвестно. Он почти ничего не рассказывает о себе. Очень тихий, пугливый, но умелый. Готовит хорошо, в основном греческие блюда, но я разрешаю, они вкусные. А рыба ему вообще лучше всех удаётся.

– Давно он в неволе, не знаешь?

– Много лет. Когда Горан купил его, он уже был рабом до этого. Он добрый, сильный, но ужасно всего боится, особенно хозяев. Видать, в прошлом несладко приходилось. Горану как-то рыбаки улов доставили, свежайший. Он рыбу любит, попросил приготовить. А Феодор тогда только появился и боялся всего жутко. Тощий был, навроде тебя, а есть просить страшился. Лишнего куска не брал, и однажды тут у нас в кухне чувств от голода лишился. Меня тогда госпожа Калерия к себе позвала. Помочь надо было. Он совсем один и остался.

Тамир задумался. В памяти этот случай остался, как лишнее доказательство, каким человеком в самом деле является их хозяин.

Тамир тогда почувствовал неладное, едва подойдя к лестнице. Тянуло дымом. Что-то подгорало. Феодор лежал бездыханным на полу. Тамир проворно спустился вниз, вытащил рыбу из печи и начал приводить своего помощника в чувство, плеснув на него водой и обтерев виски. Тот закашлялся, распахнул глаза, понял в чем дело. И застонал, закрыв лицо руками:

– Всё, Тамир, конец мне! Конец! Я хозяйский ужин сгубил! Что же теперь будет?! Убьёт меня господин Горан! Убьёт! Господи!

Тамир тогда поднял его на ноги, усадил на стул, и увидел, что Феодор весь в испарине:

– Ты чего наземь-то грянулся?

– Да не знаю, в глазах вдруг тёмно сделалось.

– А ты ел давно? И вообще ел?

Феодор опустил голову:

– Так не остаётся же ничего. Вы здесь миски моете сразу и остатки еды выбрасываете, а в бочке я рыться боюсь.

– Не понял. – Тамир вытаращил глаза. – Ты что у прежних хозяев объедками питался?

– Ну да. А как ещё-то? Хозяйского же ничего брать нельзя.

Тамир схватился за голову. Он забыл рассказать Феодору, что для рабов готовится специальная еда. И, похоже, тот даже не прикасался к миске, какую каждый раз перед ним ставил Тамир.

– А та еда, что я тебе оставлял, она куда девалась?

– Так я думал, это для Молчана. Ему и относил. У него миска яркая с петухом, я узнал ее сразу.

Тамир ахнул. Вот почему Молчан удивлялся увеличившемуся количеству еды.

– Феодор! Дурачина! Это для тебя еда была! А не для Молчана! У нас с этаким петухом аж четыре миски похожих. Так ты все эти дни голодным ходил, что ли?

– Ну да…

В подвал спустился Горан, почуяв запах дыма. Завидев хозяина, Феодор пал на колени:

– Прости меня, господин! Прости! Не доглядел я!

Горан внимательно выслушал его объяснения, после объяснения Тамира, нахмурился, отошёл к печи, оглядел рыбу, отломил кусок и попробовал. И взглянул на Феодора:

– С чего это ты не доглядел? Рыба вкуснейшая. Лучше и не надо! – И добавил сердито:

– И впредь запомни, у нас рабы не питаются объедками, для них готовится специальная еда, Феодор!

– Я понял, господин Горан!

– Отработаешь! – И Горан ушёл, распорядившись отнести всю рыбу к нему. Тамир тогда осторожно попробовал то, что достал из печи, и поперхнулся. Рыба подгорела. Вся. Есть её было невозможно. Значит, хозяин обманул их, спасая Феодора. Тамир тепло улыбнулся, глядя ему вслед.

А на следующий день рыбаки доставили в поместье новый улов, и Феодор приготовил его. Теперь рыба вышла на славу:

– С этого дня ты у нас делаешь все рыбные блюда! – Приказал хозяин. – И посмей только отказаться!

Тамир выплыл из воспоминаний и посмотрел на Юна:

– Все, ешь давай, а то меня господин Веслав со свету сживет. И расскажи мне, что там у вас произошло. Я чуть не умер, когда крики услышал.

Юн наклонился к нему и начал вполголоса рассказывать о случившемся, не забыв упомянуть требования Ромэро. Но пропустив историю со свитком. Это он решил поведать только хозяину. Записка чем-то испугала его. Он только пока не понял, чем.

Время шло. Тамир и Юн продолжали негромко переговариваться, сидя за столом. Вокруг кипела работа, и Тамир не забывал следить еще и за ней, попутно что-то помешивая в горшочке на плите и раздавая указания. Юн всё-таки съел кашу, которая оказалась действительно очень вкусной, поблагодарил Феодора, на что тот вновь смущённо покраснел. А вот молоко Юн пить отказался. Он знал, что это удовольствие дорогое, доступное в основном хозяевам, и не хотел переступать черту, за которой смелость уже переходила в наглость.

– Пей, глупый. У нас три коровы, молока хватает, еще и остается, чего ты боишься? – Тамир сделал страшные глаза и указал на кружку.

Но Юн покачал головой и улыбнулся:

– Хватит, Тамир. Правда, я наелся. Лучше воды дай, пожалуйста.

Повар поставил перед ним кружку с водой и вздохнул:

– Пользуйся, пока ты здесь. Ты слуга господина Веслава, это привилегия. Тебе положено то, что недоступно другим.

– Ага, только получать за эти привилегии будут не другие, а я. Нет, я свое место знаю.

Тамир вновь уселся за стол. Он сидел спиной к двери, поэтому не сразу заметил, что обстановка изменилась.

Лицо Юна побледнело, и он медленно сполз с лавки, глядя куда-то за спину Тамиру. Все на кухне мигом затихли. Тамир оглянулся. В дверях стоял господин Веслав. Он явно слышал весь последний разговор и, сложив руки на груди, оглядывал кухню. Сейчас он очень напоминал собою орла, сидящего на скале и высматривающего добычу. Его нос походил на хищный орлиный клюв, а глаза сверкали из-под упавших на лоб волос холодным блеском.

– Юн! – Больше не было сказано ни слова, только кивок головы, приказывающий идти следом. И все. Юн слабо улыбнулся Тамиру и побрел к двери, опустив голову.

Веслав пропустил его вперед и вновь оглядел кухню. Все кухари поклонились, и Тамир мог бы поклясться, что почти у всех сейчас дрожат поджилки, и каждый благодарит бога, что не имеет к этому человеку никакого отношения. Уже в дверях, ступив на первую ступень лестницы, Веслав вновь оглянулся, посмотрел на Тамира, и, пользуясь тем, что его никто больше не видит, вдруг широко по-доброму улыбнулся и озорно подмигнул. Тамир поперхнулся, а когда приступ испуганного кашля прошел, господин Веслав уже исчез.

Юн брел за хозяином по коридору, осторожно вглядываясь в его суровый затылок и пытаясь определить, станут его карать за содеянное или нет.

– Ступай в наши комнаты, я сейчас подойду. Потолкуем о случившемся! – Последовал приказ. Юн тяжело вздохнул. Стало быть, станут.

Сам Веслав пошел к дверям. Скоро его голос послышался во дворе. К нему добавились голоса Горана и Гато.

Юн добрел до покоев, толкнул дверь и неожиданно остановился, зажмурившись. Огромная комната была вся освещена полуденным солнцем, которое длинными теплыми полосами ложилось на пол. Неистово гомонили за окном птицы, несильный ветер шевелил на окнах длинные новые занавеси, какие, видать, уже успели заменить по приказу госпожи Калерии. По краю полотен шла причудливая вышивка. Как и у прошлых. Почему он сразу этого не заметил? Почему он почти не видел всего этого солнца, ласкового весеннего тепла, воздуха, наполненного запахом сухих трав и соленого моря? Да и само море в его жизни почти не присутствовало, хоть и было совсем рядом… Как так случилось? Учитель запрещал ходить купаться, хотя иногда Юну очень хотелось почувствовать воду, погрузиться в нее, поплавать от души… Плавать его Линь, конечно, научил, но сделал это своим излюбленным способом, как, наверное, делали многие – сбросил, как кутенка в воду и смотрел, как он барахтается, пытаясь выплыть.

Юн тогда чуть не утонул. Устав бороться с волнами, он просто пошел ко дну, сдавшись на милость стихии.

Господин Линь вытащил его, надавал подзатыльников и приказал никогда не сдаваться, даже, если выхода нет. И вновь сбросил в воду уже на следующий день, но только с невысокой скалы, а сам остался стоять там, наблюдая с высоты

Понимая, что спуститься учитель не успеет и спасти его тоже, мальчишка выплыл каким-то чудом. И, когда его голова показалась над поверхностью воды, Линь радовался больше него. Но, научив плавать, в море он его пускать перестал, сказав, что у них полно других дел. Юн подозревал, что он просто испугался его тогда потерять. И в итоге сам стал для юноши тяжелой потерей.

Светлые полосы, пересекающие пол, расчертили его в причудливый узор, и Юн, понимая, что ведет себя, как ребенок, наклонился и потрогал его. Пол оказался теплым, даже горячим, вверх поднялась светлая пыль и заплясала в лучах, закрутившись водоворотом.

– Я тоже любил так делать детёнком. Трогать солнце на полу.

Юноша резко поднялся и развернулся на голос. Веслав стоял в дверях, уперев руки в бока. Он закатал рукава рубахи, и крепкие мускулистые руки, покрытые темными волосками, казались устрашающими. Юн не удивился бы, если своими руками он может гнуть подковы или, как говорил еще Этул, перебить хребет лошади.

Хозяин ногой выдвинул из-под стола тяжелый стул и приказал коротко:

– Садись!

Он был весьма суров и раздражителен, Юн побоялся даже рот открыть лишний раз. Хозяин знатно сердился, и это приводило парня в жуткое состояние. Он покорно сел.

– Руки на стол положь!

Юноша вздрогнул и медленно положил ладони на неровную поверхность стола. В голову вдруг закралась мысль, что сейчас господин Веслав достанет свой меч, размахнется. И… И впрямь срубит ему руки за все, что он успел натворить. Как тому человеку из рассказа Феодора.

Веслав шагнул к столу, и Юн резко поднялся, пряча ладони за спину. Он глядел осторожно, затаив дыхание и собирая волю в кулак. Что придет сейчас в голову хозяину, он не знал, да и не хотел знать.

На плечо легла тяжелая рука:

– Чего ты?

Юноша не ответил, стараясь унять дрожь в коленах. Он напал на Ромэро. Вновь. Хотя хозяин запретил даже глядеть на того. Но Юн ослушался. Напал на Гато. Дрался с ними так, будто был свободным. И в пылу этой драки забылся вовсе, желая себе победы. Его ждет расплата. Наверняка. А вот какова она будет, решать хозяину.

– Дурень, глаза открой, чего ты боишься? Я токма руку твою поглядеть хотел, по какой этот дурак палкой своей попал. Не отрублю же я её тебе!

По красноречивому сопению Веслав понял, что мальчишка именно этого и боится.

– Ах ты, сморчок лесной!

И Юн тут же вскрикнул от чувствительного подзатыльника, которым его от души наградил хозяин.

Глаза распахнулись сами собой, и он взглянул на Веслава недоуменно.

– И за что же я тебе руки рубить примусь, по твоему разумению? За какой-такой грех скажи ты, кочерыжка недоеденная?

Юн молчал, тараща на него глаза.

– Ах да!!! Ты ж супротив Ромэро голову поднял! Да ещё в драку с ним ввязался! Противу свободного сызнова встал, раб мерзкий!! Как же ты дерзнул на такое? Достоин кары страшенной, чтоб земля окрест содрогнулась, да море из берегов вышло!!! Хотел я тебя высечь без жалости, а теперь гляжу – нет! Не поможет такое, чтоб вольность твою унять! Человек ты лютый и битиём тебя не возьмешь никак! Стало быть, лучше уж и вправду срублю руки тебе к чертям, чтоб знал, как их на людей честных поднимать!

И тут Веслав подошел к окну, сдвинул занавеси в сторону и достал откуда-то прибранный загодя меч, какой, видать, устроил в тайнике под оконной балкой. И повернулся, позволив как следует разглядеть острие Юну. Тот в ужасе отшатнулся.

– А ну стоять!!! И шевелиться не моги! – Голос Веслава показался громовым. Юноша замер, не сводя взгляда с поблескивающей на солнце стали меча.

– Руку твою подай сюда!

Юн сжал обе ладони за спиной. Говорить от ужаса он не мог.

Тогда Веслав схватил его, разжал без усилий стиснутые им, покрытые тряпицами ладони и потянул одну к себе, легко уместив её на стол. Выдернуть руку из его стального захвата не было никакой возможности, да и сил тоже, как ни старайся. А хозяин меж тем, замахнулся, придерживая запястье Юна, и обрушил меч на стол.

– Неееет! Не надооо! – Юн захлебнулся криком, выдергивая руку из его стальных пальцев. Меч вошел в стол, словно в масло.

– Что?! Испугался, поганец?! Наслушался сплетен про меня, да все хорошее забыв, во все плохое кинулся? Чего молчишь? Прав я?!!!

Юн тяжело дышал, прижав к себе руку и глядя на хозяина. Он отскочил от стола, как можно дальше. Вчерашнее наказание у Молчана сказало ему, что хозяин его именно такой, каким всем видится, а не тот, каким показался ему после их сражения. Его жестокие слова о Лине ещё звучали в ушах. Равнодушное лицо, с каким он следил за тем, как Юн отжимался немеющими от боли руками, не оставило сомнений в его суровости. В глазах Юна погасло в те мгновения солнце, и стояла полная темь, а хозяину было все едино. Он лишь следил, чтобы Молчан не сбился со счета.

А драка, что затеял Ромэро? Кто в ней виновен? Конечно Юн. Он посмел сопротивляться. Все говорят, что хозяин был сам не свой, когда Юн долго не приходил в себя. Ну и что? Может он страдал, что Юн умрёт, потому что тот ему дорого обошёлся? Жалел денег. Хотя, не похоже. Видно, что он цену деньгам знает, но часто про них не думает, не волнуют они его так, как других здесь. Зачем же он тогда таков? Не понятно, злой он или все ж-таки добрый?

Одно только парень мог сказать с точностию. Веслав – не Линь. Тот ушёл. Умер. Навсегда…

Юн отступил назад, прижавшись к стене. Руки его дрожали. Но глядел он на хозяина все одно гордо приподняв подбородок. Предгрозовое ненастное небо его глаз едва не сверкало молниями…

Веслав покачал головой, шагнул к нему, взял за шкирку, довёл до лавки и усадил на нее, похлопав по спине:

– Ну все. Будет трястись уже, глупый. Довольно!

Юн стучал зубами, не глядя на него.

– Да неужто ты решил, что я взаправду такое над тобой сотворить готов? Ты же ратник отменный, воин добрый. Руки для тебя первое подспорье. Как же я тебя без главного оружия твово оставлю? Не дурак же я вовсе.

Юн поднял на него свои серые глаза, в которых молнии уже погасли и сейчас клубились тучи, готовые пролиться дождем и, Веслав вдруг заметил, какие у него густые черные ресницы. Такие не часто встретишь. Взгляд юноши кого-то напомнил ему. Вот только кого, он никак не мог вспомнить. Десятки лиц проносились в памяти, но он никак не мог вычленить хоть одно, за которое можно было зацепиться. Просто сейчас ему показалось, что он уже когда-то видел либо самого Юна, либо кого-то до боли на него похожего, с таким же выражением на лице. Что за наваждение?

Нет, конечно, он давно уже ездит в Каффу, наверняка десятки раз проходил мимо школы, что держал прежний хозяин парня, и мальчишка мог каким-то образом попасться ему на пути, но так близко он вряд ли с ним сталкивался.

Тогда почему в его голове вдруг всплыло, что он уже видел и подобный взгляд, и блестящие глаза в тени ресниц и сжатые, будто бы от боли губы? Что за наваждение?

– Напужался, поди? – Веслав потрепал его по мягким податливым волосам и улыбнулся. – Это я в шутку все. Не по злобе. Разве ж я зверь какой? Говорил тебе многие дни – не бойся меня, не забижу понапрасну. А ты не веришь. Может, и прав ты, что не веришь. И я никому не верю. В жизни нашей, особенно нынешней, тяжело кому-то довериться так, чтобы спиной повернуться. Ты поверил, а тебе в спину нож острый. Ты душу раскрыл, а тебе туда углей насыплют, да ещё поверху прихлопнут, чтобы, значит, побольнее пришлось. Чтоб споро исжарился. Не осталось почти добрых людей с добрыми мыслями. Нет, добрые люди остались, тока мысли у них все больше злые. Так ведь удобнее. И ответ пред собой держать не надо. Конечно, недобрые мысли, недобрые времена. Все так живут. Добрая мысль она в голове больше тяжести создает, думать -то сразу о многом надобно, и все больше о других, а не о себе. Трудно это. Никому так не хочется. Когда голова легкая, вроде и жить веселей. Как думаешь?

Юн промолчал, но объяснение хозяина про добрых людей со злыми мыслями принял. И был с этим согласен.

Господин Веслав взял его за плечи своими стальными руками, видать, как ему казалось, мягко, а в самом деле так, что кричать хотелось, сжал их крепко, на свой лад успокаивая, после оттолкнул резко, обошел стол, сел напротив и спросил негромко:

– Зачем сюда Ромэро заходил?

Юн опустил голову:

– Прости меня, господин, что я с ним в драку ввязался. Не желал я подобного, клянусь. Но и вывернуться из такого не сумел. Ромэро будто сам себе неприятностей ищет.

– Будет тебе виниться. Обратно все не вернешь уже. Сказывай. Чего он хотел?

И Юн сказал. Все. И про записку тоже. Память сохранила каждую букву свитка, и он воспроизвел слова с убийственной точностью, поделившись тем, что ему показалось зловещим.

– Там будто о людях речь идет. И о людях невеликих покуда.

– Почему так решил? – Веслав был поражен логикой парня. Тот и впрямь обладал острым умом.

– «2. 8 и 10». Писано цифирью.

– Ну и что с того? Может, это о товаре каком? Ромэро вон о дереве мечтает для починки дома. Стало быть, о досках речь.

– Да. Сперва так и кажется. Но, ежели вспомнить, где мы сейчас, то и читается все по-особому. Под боком у нас один из самых больших рынков мира нашего. И товар тут один. Самый главный – люди. А Ромэро часто рабами интересуется. И покупает их без счета. И все больше для своей надобности. Так что, если все в слова перевести, то и прочесть можно по-другому. Два – это сколько рабов. 8-10 – их возраст. Так что Ромэро теперь и вовсе юных рабов купить решился! Детей почти что…

Веслав задумался, поставив локти на стол и уперев подбородок в кулаки:

– Ну? И с чего ему перед нами таиться, будто он в подобном деле вину свою чует? Да и рабы таких годов юными не считаются… Да и детьми тоже. Работать могут, до этаких лет дожили, стало быть, в услужение годятся. Чего скрывать-то ото всех? Купил и купил… Не сходится тут что-то. Стоило из такого дела тайны городить…

– Так он их, может, для дел своих черных приобрести задумал…

– Так упырь этот мерзкий дела свои черными и не считает вовсе. И сокрыть их особо даже и не пытается.

При этих словах Веслав тяжело вздохнул, кусая губы, и тут Юн обратил внимание, что тот остриг бороду, сейчас она была короче и аккуратнее, обрисовывая резко очерченный подбородок. Смотрелось не столь устрашающе. Еще хозяин переоделся в светлую рубаху, а волоса лежали на голове аккуратной волной, густые и темные, отчего его вид уже не казался таким грозным. На юношу глядело теперь еще совсем не старое лицо, с веселыми лучами вокруг зеленоватых, похожих на морскую воду, глаз. А у господина Горана, вдруг некстати вспомнил Юн, веснушки на лице, которые не очень видны издалека, прячутся под ранним загаром. Тот оказался рядом, когда хозяин встряхнул Юна за шиворот, и он успел разглядеть то, что, работорговец предпочитал скрывать ото всех. Нос, усыпанный конопушками, словно поле одуванчиками.

– Стало быть, парень, ты грамоту разумеешь? – Хозяин смотрел теперь с веселым удивлением. – Буквы ведаешь и прочесть их можешь?

– И начертать смогу. – Юн слабо улыбнулся.

– А грамоту людей синайских не разбираешь случайно?

– Разбираю, а как же! Господин Линь меня завсегда хвалил. Сказывал, что, ежели, вперед заниматься, еще лучше будет.

– И буквицы их прочесть сумеешь?

– Я с этаким вырос. И писать, и читать, и говорить могу. По-другому и не выходило сперва. Кругом же только одно наречие звучало. Я и привык. Лишь недавно, незадолго до смерти Линь мне учителя нанять вздумал, чтобы я родные слова вспоминать начал. Сказал, так вернее будет. И мне нужнее. И ругал себя, что раньше до такого не додумался. Вместе со мною речь мою постигать вздумал. С охотою учился. Мы с ним, бывало, чтоб сподручнее запомнить, с языка на язык переходили. Занятно было…

Веслав смотрел во все глаза. Так не бывает! Ну не бывает так, чтобы в одном человеке сокрыто было столько талантов, столько разных сокровищ пряталось в одном мальчишке. Как такое возможно, чтобы два разных мира, не разъединенные враждой, а наоборот, соединенные крепкой дружбой и отеческой любовью дали такое потрясающее единство внутреннего наполнения и внешнего умения, зародившееся не с помощью силы и жестокости, а рожденное добротой человеческой и лаской? Случается ли такое? Перед ним сидел яркий пример этакого чуда.

– Скучаешь по нему? – Веслав грустно улыбнулся, видя, как лицо Юна озаряется радостью при воспоминании об учителе.

– Скучаю. Он хороший человек был, добрый. Я сам не знаю, почему он так ко мне отнёсся, ничего во мне особенного нет, да и не было никогда, но мне повезло, я знаю. Где бы я сейчас был, если бы не он?

– А ты об отрочестве своем вовсе ничего не помнишь? Об отце-матери?

– Отца я тут совсем недавно вспомнил. Как мы на охоту ходили, как он меня целовал, борода колется, а я смеюсь. Белку он мне показал, по веткам еще прыгала. Снег вспомнил. Много-много, целые сугробы возле дома, и я на нем рисую… человечков.

– А мать?

– Вот ее совсем не помню. Только, как руки теплые обнимают. И имя она мое все повторяла, кричала страшно, когда меня схватили. И все. Более ничего.

– А ордынцев?

Юн опустил голову. Лицо его сделалось серьезным, даже суровым:

– А вот их я хорошо запомнил. На всю жизнь!!!

Веслав вздохнул тяжело, и тут Юн вскинул голову, поглядев на него с подозрением:

– А как ты узнал, господин, что это Ромэро мне руку ранил? Тебя же в комнатах тогда не было.

Веслав улыбнулся хитро:

– А я все знаю. Ничего от меня не скроешь! Даже и не пытайся!

Юн прищурился, глядя на него и покачал головой:

– Через окна глядел? Окна тут велики, а за ставнями не видать ничего, легко укрыться можно да через щели подглядеть, что внутри происходит…

Веслав покачал головой:

– Умен ты, парень, не по годам. Тока гляди, не всякому свой ум являть торопись. Ежели человек умен сверх меры бывает, его за то первее всего любить не станут. Особливо, ежели он таков, как ты, от других зависим. Сильные мира сего ум чужой не уважают. Он для них удивлением является и смерти подобен.

Юн опустил голову, раздумывая о чем-то. Он кусал губы, и Веслав произнес, внимательно глядя на него:

– Говори сейчас. Не таись. Увидал что, поди?

Юноша медленно поднял на него серые ненастные глаза свои:

– Ромэро, похоже, и впрямь ратником в молодые года был.

Веслав встрепенулся:

– С чего решил такое?

– Он, видать, мечом владеет. Навроде тебя, господин Веслав.

– Как понял?

– Он хоть и тучен теперь без меры, а, как биться надобно не забыл. Палкой орудует точно так же, как и ты во время боя. Может, и обманываюсь я, но, ежели бы тело его не было столь велико, то справиться с ним мне было бы не в пример труднее.

Веслав задумался. Ему тоже вид Ромэро всегда казался обманчивым, расплывчатым каким-то. Скоморошьим. Тот представлялся. И представлялся плохо. А вот из-за чего он так делал, оставалось загадкою. Надо будет за ним последить.

Он кивнул Юну и сказал спокойно:

– Добро, что увидал. Молодец. Впредь, глядеть будем в оба. Опасен Ромэро. И для всех вокруг. А особливо для тебя…

Более в этот день они ни о чем таком не говорили и провели его в относительном спокойствии. Веслав на Юна не гневался уже, пребывая в благостном расположении духа и даже позволил ему ввечеру вместе с Тамиром отправиться на берег, окунуться. Те с радостию согласились.

Тамир, искупавшись, закутался в тряпицу, сотворенную из старой простыни, и уселся рядом с лежащим на песке Юном. Потрепал его по волосам, какие после купания, обсохнув, вились, закрыв тому все лицо, и спросил:

– Ну что, осерчал Веслав на тебя из-за Ромэро? Знатно влетело?

Говорил он вроде бы насмешливо, но в черных блестящих глазах его таилась боль за судьбу приятеля. Он боялся услышать подтверждение своим страхам. И сжал руками песок, будто играясь с ним.

Юн покачал головой, откидывая волосы со лба. Он поднялся на коленки и теперь сидел, положив на них ладони, задумчиво глядя на воду и на отходящее ко сну солнце.

– Нет… Совсем не влетело…

– Так, чего ж ты тревожишься тогда, Юн? – Тамир заглянул ему в лицо. – Все ж спокойно теперь! И хорошо!

Юн согласно кивнул и медленно перевел на него взгляд. Садящееся солнце полыхало в его темном зоре, что разошелся широко, почти вовсе закрыв серое поле. Он улыбнулся горько:

– Вот это-то и плохо.

И Тамиру показалось, что в глазах приятеля полыхнул огонь. Юн будто заглянул сейчас в грядущее, и увиденное ему мало понравилось.

*

Веслав вернулся в покои уже поздно. Юн к тому времени погасил светильники и зажег свечи в подсвечниках на столе, отчего по углам огромной комнаты собралась таинственная бархатная темь. Постель хозяина он подготовил ко сну, на столе Веслава ждал легкий ужин. Тот усмехнулся. Парень стоял подле стола, опустив голову и заложив руки за спину. Волоса он прибрал гладко, вновь увязав в тугую прядь и был серьезен, глядя в пол, будто сам указывая себе на свое место.

– Трапезничал? – Веслав уселся за стол.

Они с Гораном ходили в баню, после долго сидели на лавке, разговаривая вполголоса о Ромэро, пили домашнее выдержанное вино, решая, что делать с беспокойным гостем, и Горан сказал, кривя губы:

– Прав ты, Веслав. Зазря я позволил ему приехать сюда. Думал на глаза его пустить, да все секреты его вызнать. А сам каждый день себя по рукам бил, чтоб не придушить его ненароком. А после того, что нам Алф поведал, видеть его спокойно не могу. Молчана заставил повозку починить быстрее, пусть мерзавец едет теперь, куда глаза глядят. Лишь бы сгинул отсюда…

– Что ты знаешь о нем, Горан? Разумеешь, откуда у него умения ратные, о которых Юн догадался?

Горан пожал плечами:

– Я после того, как тебя тогда многие зимы назад отпустил, с отцом повздорил от того знатно. Всего говорить сейчас не стану, но из дома я уходил. И какие-то годы был сам по себе. Вернулся уже после смерти отцовой. Покуда в дела его вникал да осматривался, на соседа внимания не обращал. Ну живет и живет. Только после того, как крики слышать стал с его стороны да уразумел, какими делами он занят, то и глядеть пристальнее принялся. Но о прошлом его что-либо вызнать у меня желания после такого не возникло. Теперь вижу, что зря… Стоило дознаться, с кем поблизости обретаюсь…

– Не тужи. Будет еще время. – Веслав сжал его плечо дружески. Горан глядел в землю, чертя на ней подобранной палочкой причудливые, одному ему известные сейчас письмена:

– Да нет, друг мой. Не будет. Вышло его время. Если он сам по-доброму не съедет, я его изгоню. Не нужен он здесь более. Отравителя мы отыскали, это Алф. Стало быть, и Ромэро тут более без надобности.

Веслав с ним согласился, и они, посидев еще немного, разошлись. Веслав вернулся к себе, застав там Юна. Он, грешным делом, думал, что парень уже спит. Но тот не решился уйти, считая, видать, что после всего случившегося с ним, не имеет такого права без приказа хозяина.

– Ел, говорю? – Повторил Веслав свой вопрос, глядя на мальчишку.

– Да, господин. Тамир пирогов дал. Я один и уговорил, покуда ждал тебя.

Веслав кивнул ему, улыбнулся скупо и сказал:

– Ну будет тебе, «доброго слугу» тут передо мной изображать. Не нужно мне такое. Ежели поел, спать ступай. Я и один теперь посумерничаю. Подумать мне надо.

Юн поднял голову, глядя на него:

– О Ромэро думать будешь, господин?

– И о нем тоже. Иди! Тебе и самому отдых потребен. Меня тетешкать не надо. Чай не младенец.

Юн постоял какое-то время, будто не решаясь уйти.

– Ступай, говорю! Ну!

Поклонившись Веславу, тот медленно пошел к себе, неожиданно остановившись на пороге. Он замер там, будто собираясь что-то сказать.

– Сгинь! – Веслав привстал, хватая со стола глиняный стакан. Точное движение руки, и вещь полетела прямиком к парню. Тот даже не дернулся. Узкая ладонь мгновенно поднялась и ловко поймала стакан. Чуть поморщившись от боли, Юн сделал несколько шагов к столу, осторожно поставил вещь и, сказал, хитро, и даже несколько самодовольно улыбнувшись:

– Зря стараешься, господин. Все одно поймаю. Это для меня легко.

– Что?! – Веслав сделал вид, что собирается встать. И мальчишка мгновенно исчез за дверью своей комнаты. Веслав тепло улыбнулся, глядя ему вслед, признаваясь себе, что с появлением этого парня жизнь его заиграла какими-то новыми, невиданными доселе красками…

*

Утром Веслава разбудил жуткий грохот. Он мигом разлепил глаза, поднимая голову. На пороге возник полностью одетый Юн. В руках он держал подсвечник со свечой. За окнами еще не рассвело. Только чуть поблекла ночная тьма. Утро лишь угадывалось покуда. Парень кивнул хозяину и шагнул вперед, тревожно глядя на двери.

За ними что-то упало, раздался гневный голос Ромэро, и в двери комнат забарабанили. Доски затряслись. Веслав поднялся с кровати, вновь вынул из тайника меч и посмотрел на Юна. От его вчерашней мягкости не осталось и следа, он вновь превратился в сурового хозяина:

– Ступай в свою комнату и сиди там покуда! На глаза ироду этому показываться не смей.

Парень кивнул, поклонился и быстро скрылся за дверью своей маленькой комнаты, прикрыв ее за собой. Веслав подхватил меч, сделал недовольное лицо и пошел к двери.

Запах после того, как он распахнул ее, чуть не снес его с ног. Ромэро успел уж страшно напиться. От него несло потом и вином. Он глядел на Веслава мутными маленькими глазками и улыбался:

– А Млчан повзку пчнил! – Произнёс он заплетающимся языком.

– Это счастье, Ромэро, но причем тут я?

– Я тпрь могу… ехать.

– Поезжай, Ромэро! Давно пора! Ты и так засиделся здесь.

– Ты дурак, Вслв! Я мгу ехать по делу. Оно очнь важное. Понял? Ооо! Вот то-то! Ты не знаешь ни черта!

– И знать не хочу твоих дел, Ромэро! – Веслав попытался закрыть дверь перед носом собеседника, чтобы хоть не задохнуться, но тот поставил ногу и уперся рукой в стену. И посмотрел на его оружие:

– Дай мне свой меч, Веслав. – Сказал он неожиданно тихо. И покачнулся.

– Что? Зачем он тебе, Ромэро? Ты не знаешь даже, как держать его в руках.

– Ты ошибаешься. Знаю! Дай! Хоть что-нибудь.

– Ромэро, ступай к себе! Проспись! А то никуда не поедешь.

– Тшшш. Я открою тебе секрет. – Он пьяно захихикал. – За мной кто-то ходит.

– Как ходит?

– Кто-то следит… все время. У меня за спиной. Я знаю. А ночью он стоит надо мной. И смотрит. Сегодня тоже… Я открыл глаза. А он там.

– Ромэро, ты слишком много пьёшь! Тебе мерещится всякое.

– Веслав, защити меня! – Ромэро неожиданно больно вцепился в руку Веслава своими пальцами и затараторил:

– Я дам тебе монеты! Золото! Много! Только спаси меня, Веслав! Спаси!! Меня убьют!

– С чего ты решил, Ромэро? Кому ты нужен? Пей, ешь и наслаждайся жизнью. Что тебе еще надо?

– Ты не понимаешь, Веслав! Они пришли за мной! Хотят уничтожить! Я глупец! Думал, здесь буду никому не нужен. Отсижусь! Я ошибся!

– Кто они? И с чего ты решил, что кто-то хочет убить тебя? – Веслав, морщась, попытался отцепить пальцы Ромэро от своей руки.

– Потому что Этула они уже убили! Убили!! – Ромэро покачнулся, вновь хватаясь за дверь.

– Что? С чего ты взял? Он в подвале обретается. Жив, собака, покуда!

И тут Ромэро поглядел на него серьезно.

– Ага! Собака может и жива! А он уже все…

– Ты о чем толкуешь мне?

– Иди туда! И погляди! Сейчас…– И Ромэро, развернувшись, поплелся в свою комнату, как всегда поддерживаемый своим рабом, вынырнувшим из ниоткуда.

Веслав думал всего мгновение:

– Юн!

Парень выскочил из комнаты.

– Пойдешь со мной!!

– Что-то случилось, господин?

– Похоже, да!

Веслав бросил меч на кровать и пошел к двери.

Когда они вышли на улицу, их окликнул Горан, возвращающийся откуда-то со стороны виноградников:

– Вы куда это собрались?

– Где ты держишь Этула?

– В подвале, в правой части дома. А что?

– Да, Ромэро сейчас говорил какие-то странные вещи.

– Он всегда так говорит. Что тебя удивило?

– Пошли!

Подвал в имении был довольно большим. Точнее, огромным. Прежние хозяева разделили его на две части, в одной разместив кухню, а другую приспособив под хозяйственные нужды.

Поэтому вторая половина дробилась на несколько комнатушек, в одной из которых и сидел сейчас Этул.

Небольшие узкие оконца у самой земли чуть приоткрывали обстановку комнат, позволяя увидеть то, что внутри.

Веслав встал на одно колено, наклонился и заглянул в окно.

– Вот черт! И правда!

– Что там, Веслав?

Горан и Юн подошли ближе.

– Ключ от подвала при тебе?

– Да.

– Открывай!

В подвале пахло сыростью и какими-то насекомыми. Толстая дверь из деревянных досок, страшно скрипя, медленно отворилась.

– Силы небесные! – Все, что сумел произнести Горан, глядя на сидящего у стены Этула. На шее у того была туго затянута толстая веревка, концы которой терялись где-то за его спиной. Лицо посинело, вытаращенные глаза смотрели прямо на них, но уже ничего не видели, на скуле виднелся большой кровоподтек, причем явно свежий, так как Горан, отделав надсмотрщика сразу после мятежа рабов своими собственными руками и бросив в подвал, больше сюда даже не заглядывал. Хлеб и воду тому носили рабы, что с ним делать дальше, Горан пока не придумал. И тут такое.

– Ндааа. – Веслав посмотрел на друга и произнёс то, о чем они все подумали:

– Кто-то сменил тактику. Травить перестали, начали душить. Становится все интереснее, как тебе кажется, друг мой?

Юн обогнул хозяев и подошел ближе к Этулу, рассматривая рану и веревку на его шее. Похоже, мертвецов он не боялся.

– Его убили очень быстро. Кто-то сильный.

– С чего ты это решил? – Веслав вгляделся в лицо Этула, желая увидеть то, что видит мальчишка.

– Веревица толстая, а просто затянута на шее, один конец лежит на другом. Тот, кто его убил, держал два конца вместе и душил. Более слабому пришлось бы завязать ее узлом.

– Но Этул и сам ослаб в последние дни. Вряд ли сейчас с ним трудно было бы справиться.

– Господин Линь говорил всегда, что человека очень тяжело задушить без усилий. Опытный воин может напрячь шею, и тогда с ним будет трудно справиться, а обычный человек просто будет сопротивляться. Никто не хочет умирать.

– Да что ты? – Господин Веслав ехидно улыбнулся, глядя на мальчишку, – Неужто, никто не хочет?

– Этул не сопротивлялся. Совсем. Хоть и не хотел умирать.

– А ты знаешь, Веслав, прав парень. – Горан оглядел шею Этула. – Кому-то оказалось довольно просто сдавить его горло веревкой. Не разумею лишь, кому это понадобилось? И почему ему захотелось убить этого мерзавца прямо сейчас. У убийцы было время сразу после пожара. Или во время него. Зачем ждать столь долго?

– Просто этого человека не было тогда с нами в Каффе, господин. – Юн посмотрел на Горана. – Он живёт где-то здесь. Поблизости. И, вернее всего, вхож в дом.

Веслав и Горан переглянулись.

– Час от часу не легче. – Веслав перекрестился, а Горан склонился к Этулу и вгляделся в кровоподтек на его скуле. В полуоткрытые помутневшие глаза надсмотрщика он старался не смотреть.

– Кто-то ударил его по лицу сперва, а после удавил. Может, поэтому он не сопротивлялся?

– Удар не оглушил его. Такие наносят для боли, а не для того, чтобы человек упал без чувств. – Юн оглядывал подвал, будто пытаясь найти что-то. Голова у парня работала очень хорошо.

– Юн, а ты знаешь такую игру с Востока? Она называется… – Веслав даже не стал продолжать. Он не сомневался в верном ответе. И не ошибся.

– Шахматы. Да, я знаю, господин Линь показывал. – Улыбнулся мальчишка.

– Ты играл когда-нибудь в нее?

– Да, он научил меня.

– И кто выигрывал обычно?

Парень покраснел:

– Когда как. Господин Линь тоже очень хороший игрок.

– Тоже? Выходит, чаще выигрывал ты?

Юн потупился:

– Когда он объяснил мне правила, игра перестала быть сложной для меня. Сам не знаю, почему. Но господин Линь немного сердился, когда проигрывал. Чтобы его не огорчать, я иногда поддавался.

– Стало быть, ты все ж таки ты умеешь лгать, парень? – Веслав покачал головой.

– Я просто не показывал ему правду, господин. Ту, которую он не хотел видеть.

– Лгать и не говорить правду, это одно и то же. – Горан усмехнулся и дотронулся до руки Этула:

– Он уже холодный.

– Вернее всего, его убили под конец ночи, тогда еще не рассвело. – Веслав оглядывал место вокруг. Утро уже наступило, но света все одно не хватало. Он присел на колено, разглядывая пол. Но ничего не нашел. Юн, как всегда, оказался более проворным. И более глазастым. Он осторожно дотронулся до рубахи бывшего надсмотрщика:

– Гляди, господин Веслав.

– Что это? – Веслав и Горан одновременно наклонились над телом. На материи темнело несколько непонятных пятен. Веслав потрогал их пальцами и усмехнулся:

– Воск!

Юн кивнул, глядя на хозяина внимательно:

– Убийца стоял рядом. И держал подсвечник. Видать, убил не сразу. Пятен довольно много. Даже на полу они есть. Какое-то время они еще говорили.

– Он не хотел убивать…– Юн потрогал веревку, потом поглядел на стену, где висело еще несколько таких же, скрученных в узлы. – А Этул не собирался умирать…

– Да. – Горан согласно кивнул. – Он даже угрызений совести не испытывал. Иначе давно бы использовал веревицу по назначению…

– Он явно надеялся на твою снисходительность, Горан. – Веслав криво ухмыльнулся. И повернулся к Юну, который продолжал разглядывать мертвое тело Этула:

– С чего ты решил, что душегубец не собирался вершить свое дело?

Юн ухмыльнулся:

– Проще простого. Иначе он захватил бы орудие убийства с собой… А он взял со стены… Он пришел к Этулу, чтобы что-то сказать ему… Или узнать… Долго говорил с ним. Держал подсвечник. Пятен на рубахе и полу довольно много. Не добился того, чего хотел… И убил…

– Может, это был Ромэро… – Горан вцепился в руку Веслава. И посмотрел на Юна. – Он же заставлял того искать… что-то в моем доме… Как он сказал, мешок со свитками… Но это вранье, конечно… Этул не нашел… И Ромэро его покарал… И он очень силен…

Юн покачал головой:

– Ромэро бы ни за что не признался, если бы убил сам. А он пришел к нам и сказал об Этуле. Он был жутко напуган…

– Но, как он узнал о случившемся? – Веслав подошел к окну, за которым светало… – Выходит, он приходил к подвалу? В чем его нужда была приходить? Горан, ты с ним накоротке, как его сосед. Спроси у него…

– А тут и спрашивать нечего. – Юн покачал головой. – Он хотел убедиться, что Этул не проболтался о нем. Он понял, что господин Горан собирается его прогнать, и решил, что это из-за того, что Этул проболтался о его поручении обыскать дом… А ему до зарезу надо остаться…

– На черта ему сидеть тут? – Веслав глядел на парня в восхищении, не переставая поражаться его уму.

– Потому что он и впрямь что-то ищет. Что-то очень важное для него. – объяснил Юн просто. – И не уедет, покуда не отыщет это. Он и напросился на постой к тебе, господин Горан, чтобы найти то, что у него пропало. И случилось это во время пожара. И винит он в том тебя, господин Горан…

Лицо Горана сделалось суровым. Юн испуганно попятился, понимая, что перегнул палку.

– Я не разумею, что он мог искать тут! – Отчеканил Горан. – Он как-то признался мне, что иногда слышит голоса в своей голове. И они советуют ему, что делать. Что они насоветовали ему сейчас, одному богу известно. Я за то не ответчик. И нечего так глядеть на меня!

И он с вызовом посмотрел на Веслава и Юна, кипя гневом. Юн невольно спрятался за широкую спину Веслава. И затих там, глядя исподлобья… Веслав усмехнулся:

– Тебя никто ни в чем не обвиняет, друг мой. Чего ты осердился-то?

Горан тряхнул головой:

– Я не сержусь. Просто над поместьем будто туча грозовая повисла. И не уходит. Я уж думал, что отравителя мы нашли. И можем вздохнуть спокойно. Но теперь к нам на огонек заглянул душитель. Час от часу не легче…

– Может, кто видел, как Этула убивали? – Веслав начал обходить подвал, шагая вдоль стен и разглядывая их, благо, что рассвет наступал как-то слишком быстро. И видимость улучшилась.

– Рабы приносят ему хлеб с водой каждое утро на рассвете. И ввечеру забирают миску и кувшин. Более никого белым днем рядом нет. Охрану я к нему не приставлял. Стало быть, душитель дождался, когда рабы уйдут, отомкнул замок и спокойно вошел. Его никто не заметил. – Горан с интересом следил за тем, что делает Веслав. А тот остановился подле открытой двери, разглядывая наружный засов и навесной замок.

– Или никто не обратил на него внимания. – Юн тоже внимательно глядел, что делает хозяин.

– Почему? – Веслав двигался к двери быстрыми шагами.

– Потому что он свой, я же говорю…

Веслав кивнул, оказываясь подле двери и наклоняясь к замку.

– Что ты хочешь там найти, друг мой? – Горан взял мешковину, какая служила для Этула покрывалом в его тюрьме, и набросил ему на голову, чтобы укрыть лицо. Юн, оглянувшись на Горана, тоже подошел к двери и принялся осматривать замок. Веслав покосился на него и спросил:

– Что видишь?

– Открыли своим ключом.

– Верно, парень. У меня ключница однажды связку потеряла где-то в дому. Так вот покуда не отыскали, где, я крючок велел согнуть, чтоб амбар открыть можно было. Муку вынуть. Весь замок от такого исцарапали.

– Стало быть, и впрямь Ромэро. Этул все о его делах поганых ведал. А тот о его делишках представление имел. Вот и порешил приятеля. Пошли. Подступимся к нему. Да все вызнаем! – Горан просто горел желанием разобраться с ненавистным соседом.

– Нет, Горан. Тут я с Юном в согласии. Не Ромэро это. Я его сегодня видал пред тем, как сюда прийти. На нем лица не было. Он в таком страхе явился, что и себя не помнил. Меч у меня для защиты просил. Денег предложил, чтоб я его жизнь сохранил. Нет. Не он это. Сам подумай.

Горан задумался на время, нахмурив брови. Поглядел будто бы внутрь себя, а после взглянул на Этула и сказал:

– Да. Правду говоришь ты, Веслав. Даже, если Этул что и ведал, на Ромэро все одно управы нет. Кто будет связываться с богатым генуэзским купцом? Им принадлежит весь город. Да и убивец он всего лишь над рабами. Кто по ним заплачет? – И тут Горан прикусил язык, взглянув на Юна. Тот сделал вид, что не расслышал, но голову все равно опустил. Что тут скажешь? Господин Горан прав. Кому они нужны?

Горан виновато посмотрел на Веслава, понимая, что ляпнул не то. И не потому, что вдруг начал считать рабов полноценными людьми, а из-за Юна. Его друг никогда не скрывал, что выкупает людей, которые потом станут свободными, для него они не существовали рабами, он их именно спасал. Лишь с мальчишкой он играл в хозяина, но только потому, что тот был совсем молодым и вряд ли бы понял другое положение вещей. Веслав приучал его к свободе очень медленно, да и то, иногда приходилось натягивать поводок из-за своеволия парня.

Горан открыл было рот, чтобы еще что-то сказать, и тут за окнами послышались голоса… Много голосов. Через некоторое время в подвал спустились Калерия и Молчан.

Калерия ахнула и прикрыла рот рукой. Молчан чертыхнулся. Он подошел к Этулу, отстранив Горана, откинул тряпицу с его головы и долго всматривался в убитого, ничего не говоря. После перекрестил его, прошептал что-то и отошёл, по дороге потрепав Юна по голове. Мальчишка радостно улыбнулся и тут же бросил испуганный взгляд на Веслава, будто совершил что-то нехорошее. Тот чуть заметно нахмурился. Осторожно проскользнув вдоль стены, Юн начал пробираться к выходу из подвала, поклонившись Калерии. Рядом с ним разом оказалось слишком много свободных людей, и он посчитал, что не имеет прав находиться среди них так вольно. Веслав покачал головой. Вот сморчок вредный! Вечно все сам решает. А в уму не держит, что у хозяина разрешения на то, чтоб его покинуть, не испросил.

Фыркая возмущенно, Веслав вдруг увидел, что Калерия, оглянулась на Юна и пошла зачем-то за ним. Веслав, кивнув Горану, отправился следом. Он понял, что она желает поговорить с парнем и хотел знать, о чем.

Юн выскочил на улицу и огляделся. Во дворе толклось много народу, прачка Дора быстро подошла к нему и тронула за руку:

– Ну что там? Правда, что господина Этула убили? А то господин Ромэро на весь дом об том кричит.

– Он умер. Это верно. А сам или нет, того я не понял! – Юн быстро кивнул ей, чуть склонив голову и пошел дальше, не оглядываясь. Ему нужно было кое-что сделать сейчас.

На пороге дома его окликнули. Он вздрогнул и остановился. Его звала Калерия:

– Юн, постой!

Он поклонился, глядя в землю:

– Госпожа?

Она опять тем же движением, что и в первый раз, взяла его за подбородок, поднимая его голову вверх.

На нее взглянули серые печальные глаза в обрамлении черных ресниц. Темные брови были сведены, словно от боли.

– Юн, я хочу спросить у тебя. – Калерия отпустила руку. – Как тебе живется с господином Веславом?

– Все в порядке, госпожа. – Ответил он хрипло, явно удивившись ее вопросу.

– Молчан мне рассказал, как хозяин недавно обошёлся с тобой. Как твои руки?

– С ними все в порядке, госпожа. Благодарю тебя за беспокойство. Но я такой милости не достоин.

– Юн, мой племянник собирается ехать с вами, он хочет взять с собой Тамира. Я должна знать, с кем они будут иметь дело в княжестве, о котором ничего не знают. Веслав жесток, и для него это естественно, но я не хочу, чтобы эта жестокость стала причиной гибели близких мне людей. Здесь он ведет себя так, а дома станет другим, там все иное. Я боюсь.

Юн внимательно посмотрел на нее и ответил, сделавшись серьезным и от этого сразу каким-то взрослым:

– Я могу сказать вот что, госпожа. Я недолго служу господину Веславу, но понял одно – да, господин Веслав жесток. Это правда. Но жесток он, в основном, к себе. И поверь, госпожа, эта жестокость станет причиной того, что он быстрее погибнет сам, нежели погубит своих друзей. Госпожа может быть спокойна, она вручает судьбу своих близких в надежные руки, здесь нечего бояться.

И он поклонился, вновь опустив голову и глядя в землю.

Калерия была поражена его ответом. Она с удивлением смотрела на парня, восхитившись даже не его умом, а скорее мудростью, не свойственной человеку в его возрасте.

И тут раздался голос:

– Что случилось, госпожа Калерия? – Подошедший Веслав с участием смотрел на нее.

А потом он повернулся к Юну:

– Что, парень, решил пожаловаться на своего жестокого хозяина? И что, удалось тебе такое? Вышло разжалобить госпожу Калерию?

Юн опустил голову, не зная, что сказать. Хозяин вновь на что-то осердился. Да что же это такое? Неужто всю жизнь теперь Юну придется ходить с ним будто по раскаленным угольям, обжигая кожу?

– Юн, оставь нас! – Глаза Калерии недобро блеснули. Юноша кивнул, поклонился и скрылся в доме. А она смерила Веслава суровым взглядом:

– Этот мальчик, Веслав, только что защитил своего недостойного хозяина так, как он того не заслуживает. Я узнала, что ты устроил ему из-за моих глупых неосторожных слов, и я была разочарована, не скрою. Мой племянник поедет с тобой, а я не хочу перестать тебе доверять, Веслав. Но Юн отозвался о тебе так хорошо, что я была поражена. Он мудрый мальчик. И не злопамятный. И я надеюсь, что он перестанет быть твоим так называемым рабом, как только пересечет границы Таврии.

Веслав покраснел. Неожиданная отповедь Калерии жестко ударила по самолюбию. В этом она оказалась похожей на Молчана, который тоже не стеснялся в выражениях, осуждая его. Веслав вздохнул. Он так долго жил без старших родственников, которые не только могут дать совет, но и отругать, как ребенка, за неправильное поведение, что совсем позабыл, каково это. Он привык сам себе быть и судьей, и палачом, и уверился, что до его поступков никому нет дела. Как оказалось, это не так. Старшее поколение этого дома не стеснялось делать ему замечания из-за его неправильного поведения, и, честно признаться, ему нравилась такая строгая забота. Она говорила о том, что он небезразличен окружающим. И это было чертовски приятно. И еще его трогало то, как в доме защищают Юна. Пусть даже от него. Все мало обращали внимания на то, что мальчишка – невольник. В этом странном поместье на виноградниках все было вперемешку – хозяева, рабы, свободные слуги. И все они оценивались, первее всего, не по положению, а по поступкам. Как у них так выходило?

– Госпожа Калерия, прости. Я…

– И не смей мстить парню за то, что он позволил себе обсуждать тебя со мной. Он только дал ответ на мой вопрос. Насколько я понимаю кодекс поведения, который ты ему прививаешь, не ответить он не имел права.

Она смотрела на него столь холодно, что Веслав сразу понял, почему Горан ее побаивается. Его пронзила мысль, что, если бы Калерия была мужчиной, он бы сейчас получил по зубам, причем довольно сурово. Долгая жизнь без поддержки близких выковала в ней железный характер, несвойственный женщине, своего рода невидимые латы.

Но под этими латами скрывалась нежная и ранимая душа, наполненная до краев нерастраченной любовью, которую она готова была излить на любого слабого и зависимого, нуждающегося в заботе человека.

Веслав опустился перед ней на одно колено, не обращая внимания на то, что их могли видеть, и сказал:

– Клянусь, госпожа Калерия, Богом и людьми, что не предам твоего доверия и ценой собственной жизни буду защищать всех, кто тебе дорог. И, если мне понадобится отдать мою жизнь за друга и всех остальных близких тебе, а равно и мне людей, я сделаю это не задумываясь. И почту за честь сложить голову за то, чтобы они были живы и вернулись к тебе такими же, как и уезжали – в добром здравии.

Калерия ахнула от неожиданности и протянула к нему руку. В ее глазах появились слезы:

– Веслав! Бог мой! Я не требовала с тебя никаких клятв. Зачем?

Он поднялся и поклонился ей, улыбнувшись:

– Я хочу сказать тебе, Калерия, что, к сожалению, узнал тебя слишком поздно, но поверь, я завидую Горану белой завистью, что у него такая прекрасная родственница. Ты женщина-воин, госпожа. Не знаю похвала для тебя это или нет, но для меня это высший ранг силы, доблести и любви. Прости, если мои неуклюжие слова оскорбили тебя, но они произнесены от души, а не от желания польстить или оправдаться.

Калерия заплакала, глядя на него и обняла, чувствуя и его теплые ладони на своей спине. Он крепко обнял ее в ответ. Теперь ей стало понятно, что имел в виду Юн, когда отвечал на ее вопрос. Веслав еще не растерял своего благородства, несмотря на кажущуюся суровость. Ему действительно можно было доверять, и теперь она это поняла.

– Эй, я что-то пропустил? Тетя, ты не ошиблась племянником? – Горан подошел к ним, улыбаясь.

Калерия засмеялась, отпуская Веслава:

– Твой друг заверил меня, что с вами все будет хорошо, когда вы отправитесь в Новгород.

– А ты сомневалась?

– Немного.

– Ну знаешь ли, тетя! Так не доверять мне!

– Скорее, твоя тетушка не доверяет мне, Горан. Ты тут не при чем. – Улыбнулся Веслав.

– Теперь доверяю, Веслав. Не беспокойся. – Калерия похлопала его по руке.

– Что решили с Этулом, Горан? – Веслав перевел разговор в нужное русло.

– Молчан повезет его тело в Каффу, надо поставить в известность общину, что он погиб.

– Они пришлют кого-то узнать, что произошло, назначат виновного и казнят какого-нибудь раба. Кого ты выберешь на заклание, Горан?

– Никого!

– Вот как?

– Да. Мы сказали всем, что он сам удавился… После восстания рабов, считал себя виновным и не выдержал мук совести.

– Думаешь, главы города это проглотят?

– Конечно. Если что, Кукольник подтвердит, что это так.

– Зачем тебе это, Горан? – Веслав удивленно посмотрел на друга.

– Потому что я не хочу, чтобы убийцу назначали, как ты сказал. И не собираюсь жертвовать никем из моих рабов в угоду городу. Я сам найду того, кто это сделал. И узнаю, зачем он так поступил?

– Смотри, это может быть опасно.

– Может. Но по-другому нельзя.

– Ты поедешь с Молчаном?

– Разумеется. Я как-никак хозяин поместья, в котором все произошло. И Гато поедет нами. Ты, Веслав, остаешься заместо меня. Тебе я доверяю охрану дома и тети, покуда я в отъезде. Ну и Ромэро. За ним надо следить. Кстати, он устроил весь этот переполох, а теперь завалился спать и храпит в своей комнате.

– Он собрался ехать по каким-то делам.

– Да. – Калерия кивнула. – Молчан все-таки починил повозку. Я не думала, что это случится так скоро, но, видимо Ромэро замучил его просьбами.

– Как долго вас не будет? – Веславу все это не нравилось, но он понимал, что по-другому нельзя.

– Вряд ли до вечера управимся. Придется встретиться с консулом, дать денег, чтобы смерть Этула признали именно таковой, как нам надо. Потом Кукольник. Я уже послал за ним. Он должен признать все. Плюс следует заказать погребение. Этул – свободный генуэзец. Был у всех на хорошем счету. У него в Каффе проживает родня. Не близкая, но все же. Им необходимо все объяснить. И тоже дать отступных. Думаю, в Каффе мы заночуем. Я договорился. Там на восточной окраине есть неплохая гостиница, в ней и остановимся.

Калерия хотела что-то сказать, но Горан поднял руку:

– Не волнуйся, тетя, это приличное место, для купцов, не какой-нибудь постоялый двор для простолюдинов. Там даже фонтан имеется во дворе, и павлины ходят. Пожар туда не дошел, они процветают.

– Павлины? – Съязвила Калерия.

– Хозяева гостиницы! Ну и павлины вместе с ними.

– Ладно, Горан, можешь на меня рассчитывать. – Веслав огляделся. – Кстати, а куда делся мой непутевый слуга, хотел бы я знать? Он так быстро скрылся в доме, что я был поражен. Что он там делает, интересно? Пойду-ка я, пожалуй, проверю. С тех пор, как он у меня появился, твоими стараниями, Горан, покой я потерял окончательно.

Калерия засмеялась:

– Ты еще не знаешь, Веслав, что значит молодой веселый повар на кухне в течение нескольких лет. Вот, где нет покоя.

Веслав поклонился и пошел в дом, оставив Калерию и Горана договариваться о делах, пока тот будет в отъезде.

Он вошел в гостиную и удивленно прислушался. Откуда-то раздавалось негромкое пение. Мелодия поднималась из кухни. Веслав осторожно приблизился к лестнице, ведущей вниз, и остановился, прислушиваясь. Пение прервалось и, голос Тамира произнес негромко:

– Перестань убиваться, Юн. Что поделать, если мы ничего не значим. Ну не значим и что? Зато сами для себя мы значим многое. Даже очень. Я с тобой знаком чуток всего, а кажется, будто вместе пуд соли съели. Будто всю жизнь тебя знаю. И я верю, что это Бог мне послал тебя в приятели. У меня до встречи с тобой и друзей-то особых не было. Господин запрещал, да и некогда было, одна работа и ничего больше. А тут ты явился, и сразу как-то веселее стало, будто воздуха свежего глотнул. А до этого добро только от хозяйки и видал, остальным, даже хозяину, никакого дела до меня не было – готовлю, дом кормлю и слава Богу.

– Да, прав ты, Тамир, только все равно больно. Я с прежним хозяином совсем позабыл, кто я есть. Он со мной себя как-то так держал, будто я тоже человек свободный, вот я и обманулся. Поверил, дурак, что тоже кем-то являюсь. А оказалось, никто я. Пусто место. Как господин Горан как-то сказал, когда мне от Гато досталось – "порча чужого имущества".

Тамир что-то произнёс в ответ вполголоса, оба засмеялись, и Тамир вновь запел песенку. Веслав вслушался. Песня была озорная про человека, который ходит по палубе корабля, и никто не понимает, зачем он здесь. И думают, что он всем мешает. Пытаются его прогнать, а в конце оказывается, когда они выбрасывают его за борт, что это был капитан, и как теперь плыть дальше, никто не знает.

Песня оказалась со смыслом, и скоро юноши пели ее уже вдвоем хорошими голосами и, судя по звукам, постукивая себе для ритма по столу ложками. Очевидно, в кухне никого, кроме них не было.

Веслав не стал спускаться вниз, а пошел сразу к себе. Они так быстро покинули свои покои, услышав от Ромэро о случившемся, что он, даже оставил меч на кровати. Веслав не хотел, чтобы его оружие привлекало внимание в доме, и так уже пришлось использовать его во время восстания рабов. Лишний раз показывать меч Веслав не имел желания. Но и спрятать не успел, хотя мог бы. Двери в комнаты днем никто не запирал, и он ругал себя последними словами за беспечность.

Войдя, он сразу бросил взгляд на кровать и похолодел – меча на ней не оказалось.

Заставив себя успокоиться, он выдохнул и, ни на что не надеясь, отправился к тайнику, что оборудовал в нише окна, возле пола, в глубокой щели, о которой, судя по количеству в ней пыли, никто до него не ведал. Заглянув без особой надежды, Веслав ахнул. Меч лежал на своем месте, да еще и прикрытый старой мешковиной такого цвета, что она почти сливалась с полом. Теперь даже с близкого расстояния догадаться о тайнике никто бы не сумел. Юн!

Веслав покачал головой. Вот поганец мелкий! Только он успел заметить, откуда хозяин достал меч. И только он стал бы переживать, что меч остался неубранным в комнате. И скорее всего, все время об том помнил, потому и сбежал из подвала ранее всех. Думал сокрыть его быстрее, чтобы возможный убивец, что орудует рядом, не сумел умыкнуть. Молодец. Не побоялся хозяйского гнева, хоть Веслав и приказал ему строго-настрого до оружия своего не докасаться.

Веслав полез в тайник, достал меч, положил его на стол, уселся на стул противу двери и приготовился к долгому ожиданию. Интересно, как мальчишка выкрутится, когда придет?

Но Юн выкручиваться не стал.

Войдя через некоторое время в комнаты, он улыбался, еще не отойдя от разговора с Тамиром.

При виде хозяина, он перестал улыбаться и перевёл взгляд на стол.

*

– Это ты меч в тайнике укрыл? – Спросил негромко Веслав, разглядывая неподвижно замершую перед ним долговязую фигуру. Волоса парня вновь вылезли из пряди на спине и висели вдоль лица, придавая этому лицу скорбное выражение.

Юн смотрел на хозяина серьезными глазами и, вопреки его ожиданиям, не стал рядиться да пятиться, а сам шагнул к столу:

– Я, господин. Дерзнул до меча твоего докоснуться. Прости.

– Почто запрет мой нарушил?

– Я подумал, что Ромэро нам известие об Этуле не просто так сообщил, а, чтобы отвлечь и из покоев хитростью изгнать. Он на меч твой мог покуситься, покуда нас рядом нет, да начатые смертоубийства довершить. А, ежели не он сам душегубцем является, то тот, другой, что по дому шныряет легко, мог оружие увидеть и себе отнять.

Мальчишка говорил абсолютно спокойным голосом, не делая попыток оправдаться.

– Да и по правде, мечу твоему, господин, не место там, где мы его оставили, тем более, что в доме убивают людей. Я пришел раньше и позволил себе сокрыть его. Прости, господин Веслав, что все время своеволием своим тебя огорчаю. Оправдать себя могу лишь тем, что не со зла я такое затеваю, не для своей пользы, а для твоего же блага. Как есть теперь ты мой хозяин. А наставления я твои помню хорошо, и вину свою признать готов охотно.

Веслав молча разглядывал юношу, думая о том, что Калерия была права, называя его мудрым. То ли воспитание китайца, то ли данный от рождения ум, то ли все вместе заплелось так удачно судьбинной косицей, но парень думал и рассуждал, как абсолютно взрослый человек, просчитывающий свои ходы и умеющий отвечать за последствия сих ходов. Потому он и принимал решения сам, что точно определял, как в том или ином повороте жизни будет вести себя разумнее всего. Сейчас он откровенно и в который уж раз пожертвовал собой, понимая, что для дела важнее спрятанный меч, а не наказание, которое неизбежно последует за непослушанием.

И Веслав понял, что скорее сам отрубит себе руку, чем исполнит сейчас свою же угрозу. Он имел дело не с глупым озорством, а с умным ратным ходом, казнить за который мог лишь дурак записной или самодур, для которого утеха гонору своему впереди башки скачет. Но и слова своего, меж тем, он нарушить не мог вовсе, а потому решил сейчас обойтись малой кровью.

– Ну что ж. Говоришь ты складно, парень. И кары не бежишь, хоть она тебе и была мною обещана. Добро. Я твою правду услышал. Тогда вот тебе мое хозяйское решение… – Он поднялся со стула и достал меч из ножен.

Юн, казалось, перестал дышать, ожидая себе приговора. Гнев господина Веслава виден не был, но суровый вид сомнений не оставлял, кара для Юна уже им приготовлена, потому как он своему слову хозяин, и ежели предупредил о ее неотвратимости, то так оно и будет.

– Даю тебе время до вечера, чтобы привести меч мой в порядок. Твоя задача – выполнить все то, что делают обычные оруженосцы. Без ошибок.

Юн сжал руки в кулаки:

– Господин Веслав, я не имел дела с таким оружием. Никогда. Я не знаю, как к нему подступиться.

– Вот и разберешься. Заметь, все люди, которым ты можешь допрос учинить об этом деле, дом сейчас покинут. Кроме меня. Но ко мне, как ты, сам разумеешь, подхода нет. Так что кумекай, парень. К заходу солнца у меня на столе должно лежать готовое к бою оружие. Начищенное и наточенное. По своду ратному. Тогда самоуправство твое и прочие прегрешения, коих ты успел наворотить уж немало, мною будут прощены. Не справишься али напортишь чего, то не обижайся тогда. Разговор у меня с тобой будет суровый.

И Веслав красноречиво поправил свой широкий ременной пояс из толстой бычьей кожи. Пряжка опасно звякнула.

Произнеся все это, хозяин еще раз посмотрел на замершего в немом ужасе Юна, подтолкнул к нему меч, ухмыльнулся и вышел из комнаты, не удостоив его более даже взглядом. Дверь захлопнулась, и Юну показалось, что он вновь оказался в яме, только на этот раз выхода из нее он не видел.

*

Когда Веслав подошел к конюшне, там уже стояла крепкая повозка, запряженная двумя чужими гнедыми лошадьми. Повозку прислали из Каффы в ответ на сообщение о гибели Этула и необходимость отправить почившего надсмотрщика в город на суд. Молчан и Гато грузили на нее тело его, завернутое в темное тканое полотно, сходное по грубости с рогожей. Горан наблюдал за ними, не говоря ни слова. Немногочисленные обитатели дома – прачка Дора, Калерия, некоторые рабы из кухни, не занятые сейчас работою – стояли по другую сторону дорожки с серьезными лицами, пытаясь отдать дань уважения погибшему. Этула плохо знали в поместье, поэтому некоторые даже жалели его, когда Горан, выйдя из подвала, сообщил, что господин Этул убил себя сам, мучаясь угрызениями совести, что участвовал в восстании рабов не на стороне хозяина.

Все приняли его объяснения, не задумываясь, потому волнения из-за смерти надсмотрщика быстро улеглись. Горану это оказалось лишь на руку. Никому ничего не нужно было более объяснять. Он уже успел переодеться согласно визиту, и его кафтан синего бархата с золотистой вышивкой, темные штаны и мягкие сапоги, шитые из тончайшей кожи, выдавали в нем богатого горожанина, отправляющегося по делам. Дорогой широкий пояс с золотой пряжкой и длинным кинжалом в ножнах, какому позавидовал бы и сам консул, довершали картину. Горан был аккуратно причесан и чисто выбрит. Молчан и Гато тоже надели свои лучшие одеяния и очень солидно выглядели. Вообще, процессия получилась внушительной, и Веслав успокоился. Становилось понятным, что дело, какое они задумали, непременно выгорит.

Молчан поклонился и кивнул Горану, показывая, что можно ехать. Горан в свою очередь подошел к Веславу, сжал его запястье и улыбнулся.

– Ну, с Богом! – Веслав ответил крепким пожатием в ответ. – Удачи, друг мой. Думаю, все сложится добром.

– Твоими молитвами, Веслав. – В глазах Горана все-таки читалась тревога, но он широко улыбался, не показывая вида. Калерия поцеловала его, положив ладонь ему на плечо и отошла, не сказав ни слова.

Рабы подвели двух вороных лошадей. Шкуры животных переливались на солнце, лошади нетерпеливо переминались с ноги на ногу, готовые сорваться с места в любое мгновение. Расчесанные волосок к волоску гривы развевались на ветру. Веслав легко себе представил, сколько могли стоить такие красавицы, и зауважал Горана еще больше. Его друг щедро использовал весь арсенал имеющихся у него средств. А, может, и не весь. Молчан помог Горану сесть на лошадь, сам занял место возницы в повозке, и кавалькада отправилась в путь, сопровождаемая домашними рабами. И Веславом.

Он проводил их до середины виноградника, махнул еще раз, желая доброго пути, и пошел в сторону конюшен. Возвращаться в комнаты смысла не было, он не хотел смущать Юна еще больше и решил дать ему время успокоиться. Ему было любопытно, как мальчишка выйдет из положения. В сущности, задание не являлось сложным, но Юн не солгал. Он и впрямь не знал, как подготовить меч, поэтому парню предстояло или победить самому, или сдаться на милость победителю, то есть хозяину.

Интересно, что он выберет?

*

Юн опустился на скамью подле стола и взял в руки меч. Острие поймало солнце, и оно прыгнуло на стену веселым солнечным зайчиком. Было странно смотреть, как самое смертоносное оружие дает такую мирную картинку, словно для того и предназначено. Край клинка не был ровным. От утреннего удара о стол, на нем образовались небольшие зазубрины, да и сам металл требовал полировки, подёрнутый словно бы дымкой или туманом.

Значит, меч необходимо наточить и отполировать. Вот только, как это сделать? А самое главное, чем? Кто из оставшихся обитателей дома так разбирается в оружии, что сможет ему помочь?

Юн думал недолго. Память услужливо преподнесла ему разговор с Тамиром на берегу и фразу нового приятеля:

"Ты не гляди, что мне не очень много годов, повоевать в своей жизни я уж успел. Не скажу, что для меня все хорошо окончилось, но сейчас я разумею, что много лучше, чем могло бы".

Вот, кто ему поможет, решил Юн, выходя из дверей комнат. Стремглав промчавшись по оружейной гостиной, парень резко остановился на пороге кухни, в которой уже кипела работа, и махнул Тамиру рукой, подзывая. Тот, удивленно подняв брови, приблизился, вытирая руки рушником.

Вместе они поднялись наверх, и Юн быстрой скороговоркой рассказал другу о случившемся и о задании хозяина:

– Тамир, ты участвовал в битве, знаешь, как наточить меч.

– Самому мне не приходилось это делать, мне помогали, но я знаю, что тебе нужен точильный камень.

– Какой камень? Знаешь, как он называется?

– Он называется оселок. – Раздался за их спинами хрипловатый голос, и юноши обернулись. На них насмешливо смотрела госпожа Калерия:

– Тебе нужен оселок, кусок каменной пены и специальная тряпица, чтобы отполировать клинок.

– Госпожа Калерия. – Молодые люди поклонились, удивленно глядя на нее, а она усмехнулась коротко и произнесла:

– Ступай за мной, Юн. А ты Тамир, занимайся готовкой. Обед, несмотря ни на что, должен быть подан вовремя.

Тамир молча поклонился, бесшумно исчезая в кухне. А Калерия поманила Юна за собой. Он подчинился ей без слов, удивляясь, откуда она знает подобный секрет.

Гордо вскинув голову и держа спину абсолютно прямо, женщина шла по коридору, ворча на Веслава и совершенно не боясь, что он появится и услышит ее:

– У твоего хозяина, Юн, похоже, знатная колючка в заднице. И она не дает ему покоя, потому что он никак не уймется. Что еще он придумает, чтобы испытать тебя?

Шагала она для своего возраста очень быстро, и он вынужден был поспевать за ней почти бегом.

– Господин приказал мне привести его меч в порядок до вечера, а я никогда этаким не занимался, и не знаю, как такое делается. А у меня не так много времени. Иначе мне конец. – Объяснил он сбивчиво, глядя, как она легко шагает впереди. Широко и уверенно переставляя ноги. Ее походка была стремительна, сродни полету птицы. И так же легка.

Калерия покачала головой и распахнула двери в свою комнату. На них хлынул свет из двух распахнутых настежь окон. Юн даже прикрыл глаза на мгновение, и Калерия засмеялась. Ее комната оказалась очень уютной – с кроватью под светлым балдахином, с небольшим настенным медным зеркалом в золоченой раме, явно страшно дорогим. Подарком Горана, как она пояснила, заметив его интерес. Большое кресло с обитыми бежевой тканью подлокотниками располагалось подле камина, выложенного светло-серым диким камнем. На полу лежал роскошный шелковый ковер с рисунком из диковинных, переплетающихся меж собой растений.

Юн почтительно остановился на пороге, не решаясь ступить на этакое чудо, и сложил забинтованные руки за спиной.

Калерия усмехнулась, подошла к маленькому столу под зеркалом и открыла резную шкатулку, что стояла на нем:

– В ней я храню дорогие моему сердцу вещи. Все, что осталось от родителей и сына. – пояснила она, заметив удивленный взгляд Юна. – Да, не удивляйся. У меня был сын когда-то. Он погиб. Но сейчас не об этом.

Она достала небольшой плоский предмет и протянула его юноше со словами:

– Вот то, что тебе нужно. Это точильный камень. Называется оселок. Наверняка ты видел его когда-то. Твой прежний хозяин, скорее всего, точил ножи и кинжалы или сам, или поручал точильщику и слугам. Для этого тоже используют оселок. Но этот камень, что даю тебе я – особый. Его использовал еще мой отец. Он был воином, очень талантливым командиром, и своим оружием на войне всегда занимался сам. Дома оруженосцем для него служила я. – Калерия грустно усмехнулась.

– Он учил меня затачивать мечи, кинжалы, ножи. Всегда считал, что женщины тоже могут принести пользу во время битвы, если умно их использовать. Наша матушка была категорически не согласна с таким положением. Но спорить не смела. Впрочем, тебе это не интересно, так что не станем терять времени. Вот возьми еще. – И она подала Юну небольшой ноздреватый камень темного коричневого, почти черного цвета.

– Им можно отполировать клинок, но действовать нужно очень аккуратно. Последнее – вот это. – Калерия протянула молодому человеку мягкую тряпицу, что достала из небольшого сундука подле постели:

– Думаю, подойдет. Держи.

Юн поклонился, беря все дары перевязанными руками и прижимая их к себе, чтобы не уронить. Несмотря на свободные теперь пальцы, руки все равно слушались плохо и могли подвести в любую минуту.

Хозяйка сочувствующе посмотрела на него и произнесла мягко:

– Ничего из данного тебе мною можешь не возвращать. Тебе еще пригодится. Похоже, ты и дальше будешь у господина выполнять работу оруженосца, он начал тебя приучать к такому, так что бери. Тебе нужнее. Да и мне давно пора избавиться от грустных воспоминаний.

– Спасибо, госпожа Калерия. – Юн поклонился так низко, как только мог.

– Да не за что. Я рада, что могу помочь. Ты хороший парень.

Юн, смущенный похвалой, улыбнулся. Калерия вздохнула. Это было почти в первый раз, когда она сумела увидать его улыбку. Обычно он ходил по дому с серьезным, если не сказать, скорбным лицом, и позволял себе заговаривать с хозяевами только в ответ на их обращение. Та усталая улыбка, сходная более с гримасой боли, когда все, и она тоже, посчитали, что он смертельно ранен, была не в счет. Он просто не отдавал себе отчета в том, что делал. Сейчас перед Калерией стоял обычный жизнерадостный юноша, умеющий быть благодарным и почтительным.

Она улыбнулась в ответ и продолжила:

– Теперь главное, что ты должен знать – заточку лучше делать двумя способами – ближнюю часть к рукояти клинка затачивай под тупым углом, а дальнюю, "слабую" – под острым. Тебе не приходилось никогда натачивать топоры?

– Нет, госпожа, но я видел, как это делают.

– Прекрасно. Так вот, меч твоего хозяина предназначен для битвы с рыцарями, они, как правило, всегда в тяжелых доспехах. Потому старайся наточить его, что называется "под топор". Так позже появятся зазубрины, если придется сражаться.

Юн смотрел на нее, широко распахнув глаза и едва ли не открыв рот. Хозяйка в который уже раз поразила его своей "особостью" и удивительным «мужским» характером, который совершенно не мешал ей при этом быть настоящей женщиной.

Увидев его ошеломленное лицо, она вновь засмеялась и похлопала его по плечу:

– Все, не буду тебя более пугать. Ступай, времени не так много. Давай, порази своего хозяина. Я очень хочу, чтобы ты победил в этой схватке, потому что Веслава пора проучить.

Юн опустил голову и произнес тихо:

– Вряд ли у меня получится, госпожа. Господин Веслав очень умен, он сразу поймет, что мне помогали. Я боюсь, что он осердится.

– Тогда бы он не давал тебе такое задание! Думаю, он хочет посмотреть, как ты выкрутишься. Он же не запрещал тебе использовать помощь?

– Нет, не запрещал, он сказал только, чтобы я не обращался к нему.

– Значит ты волен делать то, что посчитаешь нужным. Ну, все, ступай. А то времени не останется.

Юн вновь низко поклонился, еще раз улыбнулся, тепло поблагодарив ее, и выскочил за дверь, не увидев, как Калерия, совсем как недавно Дора, перекрестила его вслед.

Через некоторое время уже у себя, он взял своими слабыми забинтованными руками меч, внимательно осмотрел его со всех сторон, и наставления Калерии сразу возникли в его памяти. Он посмотрел на лежащий на столе оселок, тяжело вздохнул и нырнул в незнакомую работу, как в прошлом, в море. У него осталась только одна задача – не утонуть.

*

Веслав долго возился в конюшне, прибрался там, насыпал корм лошадям, налил чистой воды, иногда переговариваясь с рабами, пришедшими Молчану на подмогу и чистящими лошадей. Они удивленно поглядывали на него, пораженные его неожиданной простотой в общении, о которой даже не подозревали, и не понимая, что он, собственно, здесь забыл.

А его работа в конюшне успокаивала, позволяя ни о чем не думать. Да и Молчан попросил приглядеть за его вотчиной. Веслав при этом почувствовал себя маленьким мальчиком, который, словно в детстве, остался один на хозяйстве, без взрослых.

Время шло, солнце садилось, пора было возвращаться в дом. Веслав с грустью решил, что Юн, скорее всего, не справился с заданием. Во-первых, он не подумал, что с таким руками, как у парня теперь, что-либо сделать будет очень трудно, точнее, почти невозможно. Да еще он сам, как дурак, заставил мальчишку упражняться на кулаках, и убедился потом, что тот с трудом пришел в себя. Видать, боль в руках была слишком сильной. А сейчас? Что тот сумеет сделать? Руки его покуда слушаются плохо, болят. Какая там заточка? Зря Веслав все это затеял. Только попусту мальчишку напугал вновь, глупец.

Дверь в комнаты была чуть приоткрыта. Веслав прислушался. Тишина. Поди ж ты! Он медленно вошел и огляделся. В комнате никого не оказалось. Меча не было, Юн тоже исчез. Что за чертовщина?

Веслав подошел к тайнику и снял мешковину. Меч в ножнах лежал на своем месте. Неужто парень испугался и спрятался где-то, чтобы переждать гнев хозяина? Хотя на него это совсем не похоже, он не привык бежать от трудностей. Что могло случиться?

Веслав протянул руку, взял меч и вытянул его из ножен, ни на что не надеясь, и заранее прощая парня за неуспех.

В глаза ударил яркий, слепящий блеск клинка, отполированная поверхность которого, казалось, сама излучала свет, как солнце. Зазубрины, появившиеся с утра от столкновения острия со столом, исчезли. Веслав ахнул и дотронулся до лезвия. Меч был заточен, если не по всем правилам, то очень близко к ним, двумя видами заточки, специально для ведения боя. Веслав сам давно таким видом затачивания не пользовался, но сейчас меч являл собой образец почти идеального оружия. Как это так? Откуда этот маленький проныра узнал, как надо работать? И где он, кстати? Надо найти этого шишигу, и вытрясти из него, кто ему помогал.

Веслав с мечом в руках вышел за дверь и огляделся. Из-за дверей комнат Ромэро по-прежнему доносился громкий храп, значит там никого искать не стоит.

Веслав повернул в сторону кухни. И не ошибся. Где же мог еще обретаться его непутевый слуга в свободное время, как не там?

Осторожно спустившись по ступеням, Веслав прислушался к звукам кухни. Там, как всегда, кипела работа, слышались веселые голоса, отсутствие строгих хозяев сказывалось. Что-то шипело на печи. Раздался громкий голос Тамира, очевидно оба приятеля сидели близко к двери:

– Юн, ешь, зря что ли я старался?

– Не серчай, Тамир, мочи нет, ничего в горло не лезет. Скоро хозяин вернется, что он скажет?

– Неужто боишься?

– Ты не представляешь, как! Вдруг я меч по незнанию своему загубил? Вдруг он для битвы не годен станет? Господин Веслав убьёт меня тогда. Он и так уже пригрозил, если не сделаю, то… – Дальше Веслав не расслышал, чем он грозил парню, но и так все было ясно.

– Юн! Юн, постой! Погодь горевать! Все ты по чину сделал, я уверен. Ты по-другому не сумел бы. Не станет господин Веслав сердится, вот увидишь. Он тебе задание дал, ты его по чести выполнил. И не бежал его, а навстречу шел. – Однако голос Тамира выдавал его с головой своей дрожью. Повар, видимо, страшно волновался за приятеля.

– Он же не зверь какой, должен разуметь, что у тебя сейчас руки в немочи, и, если ты в чем-то ошибся, то только из-за них. Он же за тебя, когда ты в беспамятстве был, знаешь, как болел, ты бы видел. Сам не свой ходил, не видал ничего…

Веслав замер на мгновение, решая, что делать.

Показываться сейчас он не хотел. В кухне полно людей, устраивать суд на миру не стоит. Да и Юна напугает еще больше. Он постоял время, а после поднялся по ступеням и отправился в комнаты. Там он вновь, как и часы назад, положил меч на стол, уместил рядом ножны и улыбнулся. Значит, работал мальчишка сам, никого не поставив заместо себя. Единственное, что оставалось узнать, кто объяснял ему череду действий. Молодец парень!!! Не просто вышел из положения, но и познал, так сказать, науку оружейную. И не испугался. Мог бы сдаться сразу и все. Но он не таков.

Теперь можно будет время от времени поручать ему заточку и полировку, чтобы накрепко запомнил. Веслав обрадовался, что работу, на какую у него уходило время, можно будет передать другому, более молодому и ретивому помощнику.

Довольный, он уселся на стул, облокотившись спиною на высокую его спинку, сложил руки на подлокотники и принялся терпеливо ждать. И тут же заметил, что парень успел накрыть стол к обеду. Аккуратно расставленные миски, в них зелень, хлеб. Кувшин с водою посередине. Явно старался, чтобы хозяин в случае чего сменил гнев на милость. Ясно, что не ждёт от него ничего хорошего.

Веслав успел уже задремать, как почуял будто бы дуновение ветра. Дверь даже не заскрипела, отворяясь. Шаги вошедшего были столь бесшумны, что Веслав лишь догадался о его присутствии. И распахнул глаза. Юн! Мальчишка словно бы соткался из воздуха, обретая очертания уже в проеме двери. В руках он держал укрытое рушником большое блюдо. Увидев сидящего хозяина, Юн на секунду замер, а после, собравшись с духом, переступил порог, прошел в комнату и, держа блюдо чуть подрагивающими руками, бросил быстрый взгляд на меч, что лежал тут же.

– Господин Веслав, Тамир передал. Мясо баранье на углях да нити из теста, что Тамир приготовил по рецепту генуэзскому. Только что с огня. Сразу к обеду.

– Спасибо. Ставь сюда.

Юн водрузил большую миску на стол, поправил скатерть, переставил кувшин. Длинные худые пальцы его, едва выглядывающие из тряпиц, еле заметно подрагивали. На хозяина он предпочел не глядеть более, на меч тоже. Страха своего, какой сковывал его сейчас, будто цепи, мешая дышать, он все одно из упрямства своего предпочитал не показывать. Бедный парень.

– Довольно. Все на столе по чину. Не колготись более.

Юн кивнул еле заметно, отступил на шаг назад и замер без слов, опустив голову и заложив руки за спину, ожидая, очевидно, приговора себе. Молчал и Веслав, разглядывая его с веселым удивлением. Тот лица не поднимал, с трудом справляясь со страхом в повисшем надолго тягостном молчании. Какого, впрочем, явить все одно не желал, делая вид, что просто ждет дальнейших распоряжений…

Веслав не стал мучить его долго:

– Работу твою над мечом я увидел. А теперь скажи мне, и лгать сейчас не смей. Сам делал?

– Сам, господин. – Ответил Юн негромко, и его глубокий голос чуть сорвался.

– А научал тебя кто? Тамир, поди? Мне Горан сказывал, он ратник бывший.

Но Юн объяснил простодушно, улыбаясь тепло и благодарно:

– Госпожа Калерия помочь вызвалась. Она и камень точильный дала. И, как делать, научила.

Веслав хлопнул ладонью по столу:

– Вот гляди-ка! Я-то в ее сторону даже не думал! А ведь верно! У нее отец воином был, ратником добрым, вот она и знает, что да как делается, хоть сама и женского роду. Ты ее поблагодарил за науку?

– Не сомневайся, господин. Неблагодарностию я никогда грешен не был. Но ты не говоришь мне, все ли верно я сделал, господин Веслав? Ты доволен остался? Или гневаешься на меня по-прежнему?

– Хорошо сделал. Знатно. Но так, как в прежние времена принято было. Я теперь так меч затачивать отвык уже. Да и не с руки мне. Сил и времени больше уходит. А их тратить теперь жаль бывает.

Юн задержал дыхание. Все… Конец ему. Похоже, с наказом хозяина он не справился. И, как всегда, дураком выставился, возомнил, что сумеет такую трудную задачу выполнить.

– Так, стало быть, что, господин Веслав? Выходит, я тебе меч твой совсем погубил?

Глаза парня, потемнев от ужаса, сделались огромны. Он заморгал часто и опустил голову, произнеся дрожащими губами:

– Прости, господин Веслав. Не хотел я такого. Никак не хотел. Не думал я, что тебя без оружия оставлю!

Веслав улыбнулся, глядя на его муки, и поднялся. Парень испугался. Но не за себя. А за то, что по незнанию своему, нанес невольно вред хозяину. Стало быть, подвел. Как в бою. Мысль о таком заставила его лицо сделаться белым, будто снег ранней зимой, когда тот едва укрывает землю. Стоило унять его страхи. Он не просто справился с заданием, а выполнил работу блестяще для новичка, и это требовало поощрения.

Когда хозяин поднялся, Юн вскинул голову, глядя тревожно. Видно было, что он ожидает совсем не награды себе.

– Ступай-ка со мной! – Бросил Веслав и направился к чулану, что скрывался справа от входа за небольшой узорчатой занавесью. Юн двинулся за ним. Что хозяин задумал? Какую кару приготовил недостойному слуге своему?

Веслав, меж тем, шагнул к чулану, с кряхтением залез туда, порылся, еле слышно чертыхаясь, и вынырнул, держа в руках ременной пояс из рыжей прочной кожи, украшенный медными изображениями солнца по всей длине. Пряжка в виде головы Перуна зазвенела. Юн коротко взглянул на неё и невольно сделал шаг назад. Стало быть, хозяин обещанию своему верен. За неудачу ремнем люто достанется. Он зябко поежился. Рука у хозяина тяжелая. Ремень весь в железах. Мало не покажется, это точно. Живу бы после такого остаться… Ну что ж, сам кругом виноват. Правила он знал, до оружия хозяйского докасаться не смел. Да и с заточкой напортачил, дурак записной. Только хуже все сделал.

Веслав повернулся к Юну. Тот опустил голову низко, не в силах глядеть на хозяина.

– На-ко тебе, парень! – Веслав, не догадываясь о его болезненных терзаниях, протянул ему пояс и улыбнулся широко, более всего сам довольный своим подарком.

– По моему наказу под тебя делали. Здесь, в Каффе. Негоже тебе, покуда ты со мной, старым поясом подпоясываться. Того и гляди порвется. А это работа мастеров местных. Ей сносу не будет. Опять же, в твоих руках оружием знатным стать может, ежели в другой раз понадобится.

Юн, не поверив тому, что слышит, и уже готовясь к страшной смерти своей, поднял голову и вновь распахнул глаза широко, отчего сделались они у него похожими на блюдца. Усмехнувшись, Веслав притянул его к себе, обнимая одной рукой и внезапно поняв его горькие думы:

– Глупый! Я ремень тебе в подарок приготовил! За службу! Да за спасение моё! А ты чего подумал? Надевай споро!

Юн продолжал молча глядеть на него, будто не веря.

– Надевай-надевай, не боись. Учись не тока наказания, но и награды от меня принимать. Ты молодец, парень, порадовал меня. Справился мастерски, хоть работа и не знакома тебе была. Пояс отныне твой. Он из лучшей кожи сделан, сам такой выбирал для тебя!

Юн снял медленно с себя старый свой ремень, взял слабо подрагивающими руками новый, надел и застегнул осторожно. Тот пришёлся как раз впору. И Юн несмело улыбнулся. На темной ткани рубахи он смотрелся очень красиво.

– Спасибо, господин Веслав. – Произнёс парень тихо. Он обрадовался подарку, но и смущен был страшно, будто не чувствуя себя достойным ему. Веслав все понял и поспешил успокоить:

– Бери. И не тушуйся. Это мое желание. И с ним спорить не смей. Я пояс этот по подобию своего делал. Был меня в юности такой. Мне его отец самолично сшил, тоже, как подарок. Жаль, что я его лишь несколько раз надеть успел, а после меня в полон взяли, а уж там вещь отобрали, и не видал я его более.

Юн в удивлении вскинул голову:

– Ты разве тоже был в плену, господин?

– Был. Меня кочевники прямо из кузни, где я отцу помогал, взяли. Батю тогда убили жестоко, он меня до последнего отбить пытался, да только все без толку, ордынцев много было, силы неравные. А меня они связали и увезли с собой. Так я и попал к отцу Горана. Он работорговец был знатный, богатый очень. Перепродавать меня не стал, решил себе оставить, я же был сыном кузнеца, ремесло кузнечное знал уже отменно. Это дорогого стоило. Меня ранили при захвате, и Горан помогал меня лечить. Подружиться мы не подружились тогда, конечно, Горан все ж таки был сыном хозяина, а я раб простой. Но он хорошо со мной обращался. Правда, это не помогло, я все одно сбежал, хоть и слабым был. Далеко не утек, он меня в степи нагнал легко. Я ж пеший ушел, а он верхами догонял.

– И что случилось потом? Что он с тобой сделал?

Веслав улыбнулся, вспоминая:

– Горан освободил меня. Дал с собою денег, воду во фляге да кинжал. Тот самый, что ты у меня воруешь все время. И отпустил. Я месяца три добирался до дома. Мне повезло, я почти не сталкивался с разбойниками, кочевниками и прочим лихим людом. Меня словно Бог охранял. Я почти на коленках приполз домой, грязный и голодный, хотя, останься я у Горана, жил бы в тепле, сытости, как обещал мне его отец.

– И в неволе. – Тихо произнес Юн.

– Да. И в неволе. Потому выбора у меня не было – только домой. На родную землю.

Дом кочевники после смерти отца спалили, мать в землянке жила, умерла вскоре после моего возвращения, ей сил достало лишь дождаться меня. Чуток только с нею вместе прожили. Дом я строить хотел. Да не вышло. Матушка, видать, все силы потеряла, думая, что не увидит меня более. Ходила тенью. Когда я явился перед ней, без чувств грянулась. Меня ж круглый год не было. Даже более, поди. Время, пока в Каффу везли, время там, да время на возвращение. Она уж и не чаяла меня увидеть. Счастлива была безмерно, что я вернулся. Вот говорят люди, что от горя умереть можно. Верно такое. Но бывает, что и счастья иные не выдерживают. Сердце заходится. Так и матерь моя. Прожили мы с нею половину года, да и оставила она меня одного. Я единственным сыном у них был. Троих братьев моих они во младенчестве схоронили, покуда я не народился. А тут такое. Плен. И не стало сына долгожданного. Не всякий сдюжит. А я еще и вернулся. Вот она радости и не снесла. Недужить принялась. И не оправилась. Так я ее и схоронил. А, когда один остался, решил тогда в Новгород идти. Благо, он не так далеко от мест наших обретался. Неделя в пути, и я стоял под его стенами. Дело там найти было легко, кочевники туда не совались.

Через год я обзавелся своей кузней, деньги Горана помогли знатно. Через трое годов на меня уже люди работали. Лукавить не буду, не только оружием владел, но и делал его хорошо. Лучше многих. Дар мне от отца достался такой. И секреты свои он мне передал. Скоро из дружины княжьей ко мне обратились, а после и на службу позвали. Я согласился. И через пяток годов уже командовал отрядом малым, летучим, какой у нас золотым прозвали. Мы отбивали пленников, захваченных кочевниками. Каких можно было отбить. Долгий путь проделывали. Иногда по сотне верст. Как собаки охотничьи по следу шли. Таились, скрывались, а, как возможность представится, ордынцев зверью на пропитание, а пленников, ими схваченных, на свободу. Остальных выкупать наладились. Князь тогдашний нам деньгу на такое выделял из казны. Дело оказалось хоть и трудное зело, но благое. Людей многих спасти сумели. А уж после я в Каффу придумал наведываться. Под видом купца. Пошло дело. Да и Горана там встретил. Узнал он меня. Дружбу свою предложил, а после помощь. Я согласился. Благодарен ему был и спасение свое помнил.

Юн слушал историю, что открывала хозяина совсем с другой стороны. Он тоже познал много горя и сумел не сломаться.

Веслав усмехнулся, потрепав парня по голове:

– Так что, врать не стану, задание мое ты исполнил. И исполнил хорошо. Потому вот тебе мое решение. Назначаю тебя своим оруженосцем. С этого дня ты не просто слуга мой личный, а человек, что за оружием моим следит, и все в нем понимает. Должность серьезная. Это первая твоя ступень вверх. Но и спрос теперь с тебя, парень, сделается больше. И спрашивать я отныне буду жестче, потому, как, ежели ты воин и оруженосец, стало быть, и умеешь других поболее. А ты умеешь…

*

– Ну что скажешь, господин Тавр? – Плотный коротышка в черной бороде с проседью смотрел на Кукольника с недоверчивым прищуром. Однако тот остался совершенно спокойным. Он вытер руки грубой тряпицей и смазал их каким-то странно пахнущим жиром из маленького глиняного горшочка. То же самое проделал и Молчан, что помогал ему во время осмотра тела Этула. Оба в передниках из мешковины напомнили Горану древних богов, которые упоминались в историях о Риме и Греции. Молчан повязал на лоб широкое кожаное очелье, что довершало его сходство с каким-нибудь Гефестом.

– Все, как мы и предполагали, господин Гуаско. – Тавр почтительно поклонился. – Имеет место типичное самоудушение с помощью веревицы. Несчастный привязал ее к решетке окна и удавился, повиснув на ней всей своей тяжестью. Кости шеи не сломаны, стало быть, он просто задохся от недостатка воздуха.

– А почему у него такое лицо? На нем словно бы написан… Ужас…

– Да будет известно господину Гуаско, что люди, в последний миг перед неизбежным концом осознают всю неотвратимость его и ужасаются. Часто это выражение и остается с ними даже после того, как их души достигнут врат того мира, из которого нет возврата. Поверь мне, господин, я нередко наблюдаю подобное, когда выступаю в роли вершителя правосудия.

Горан про себя усмехнулся, Кукольник очень изящно обозначил свою основную профессию вершителем правосудия. В какой-то мере так оно и было. Бородатого при упоминании этого передернуло. Если бы не сей несчастный случай, он никогда бы по доброй воле не стал говорить запросто с господином Тавром, а тем более улыбаться ему. Никто в Каффе, кроме разве что четырех-пяти людей, кои и были представлены сейчас в этом скорбном подвале, не знал, а тем более не догадывался, что держатель пользующегося странной славой цирка уродов и городской палач, никогда не снимающий во время экзекуций маску – это одно и то же лицо.

Даже самые близкие его люди – дети, жена и многочисленные родственники – предпочитали не думать и не распространяться о подробностях его профессии. В Каффе к счастью, было заведено так, что исполнителя наказаний, а также, при необходимости, заплечных дел мастера, никто не знал в лицо. Единственным свидетелем случая, когда Тавр как-то неосторожно снял маску, после очень тяжелой казни сразу нескольких человек, совершивших грабеж и поджог богатого дома с кучей жертв, стал никто иной, как пресловутый Алф. Тавр долго искал его и был благодарен Горану за помощь. Ему совершенно не нужны были сторонние свидетели его ремесла, что могли открыть рот в самый неподходящий момент. Алф его стараниями теперь замолчал навсегда. Жаль его не было, Горан еще раньше поведал ему подробности увлечений горе-надсмотрщика, и Тавр, имеющий четырех детей, уже и думать забыл об этом человеке, останки которого сейчас покоились на дне Понтийского моря.

– Как тебе повезло, господин Горан, что ты вовремя смог выявить всех переметников и зачинщиков бунта в своем доме. – Сказал бородатый Гуаско, пожимая Горану руку и вспоминая о внушительном мешке с золотом, что тот преподнес только что «на нужды города». Будучи консулом Каффы довольно много лет, Гуаско давно уже не отличал города и его нужд от себя самого. Потому все доходы огромного полиса искренне почитались им собственными. На задаваемые с завидной регулярностью вопросы из Генуи об обстоящих делах, он всегда отвечал, что радением своим буквально слит с Каффой в единое целое, искренне принимая все ее горести и радости, как свои. Впрочем, радостей для него явно было больше.

– Надеюсь, все рабы-зачинщики казнены?

– Разумеется, господин Гуаско. – Горан поклонился, – Как и полагается. Я совершил правосудие собственноручно, так что беспокоится не о чем.

– Прекрасно. Впрочем, я в тебе и не ошибся. Ты мудр, Горан, ибо нам даже не пришлось тратиться на услуги палача в этом. Впрочем, я в тебе и не сомневался. Жаль, что господин Этул тоже поддался подобному злому искушению. Но, очевидно, помутнение у него наступило в результате ранения после пожара, иначе он никогда бы не позволил себе подобного, я уверен.

– Конечно, господин Гуаско. Помутнение прошло, и он лишил себя жизни, чтобы избежать позора и отстоять свою честь.

– Прекрасно. На том и остановимся. – Господин Гуаско широко улыбнулся и добавил:

– Ну а теперь, господин Горан, приглашаю тебя отобедать со мной. Поверь, такой рыбы, что готовят мои повара, ты не пробовал нигде в мире. Проглотишь свой язык и даже не заметишь.

– С удовольствием, господин Гуаско. Я не сомневаюсь в мастерстве твоих поваров.

– Потому что некоторых из них ты предоставил мне сам. – Гуаско улыбнулся. – Лучше тебя, господин Горан, в этом городе никто не умеет подбирать рабов. Ты всегда точно знаешь, что и кому нужно в данный момент. Думаю, большая половина Каффы благодарит тебя, а другая половина вновь выстроится в очередь, едва мы устраним все последствия пожара. Твое имение сгорело, насколько я знаю, мой дорогой?

– Да, к сожалению, я потерял свой прекрасный дом.

– Тебе требуется наша помощь для восстановления? Скажи, может, тебе нужен лес для строительства? Или камень? Обращайся, господин Горан. Управление города просило передать тебе, что любая твоя просьба будет выполнена незамедлительно. Так что проси, не стесняйся. – И он дружески похлопал Горана по плечу.

Тот улыбнулся и склонил голову:

– Благодарю, но покуда я справляюсь собственными силами.

– Рад за тебя. Ты никогда не унываешь, я знаю. Кстати, мне сообщили, что тебя вновь навещает твой друг – русич Веслав из Новгорода? Где он сейчас? Все еще гостит у тебя?

– Да. Он здесь по поручению своего князя, занимается закупкой рабов, жаль время в этот раз неудачное. Пожар оказался очень некстати. – Горан постарался, чтобы на лице не отразились эмоции, что он испытывал сейчас. Осведомленность правителей Каффы о его личных делах поражала.

– Ну, друг мой, пожар никогда не бывает кстати, ежели только тебе не требуется скрыть следы какого-нибудь злодеяния. – Засмеялся собственной шутке Гуаско.

– В Каффе много русичей. Кто-то, как твой друг, приезжает по делу, кто-то наведывается в гости к друзьям. Некоторые, я знаю, бегут от кочевников в поисках мирной и спокойной жизни, какую с лихвой готов предоставить наш город. Они покупают здесь дома, обзаводятся хозяйством. Мы поддерживаем таких людей. Их лояльность нам на руку. Когда Русь падет, а это произойдет, я думаю, в ближайшее время, сколько всего мы получим тогда. – Он зажмурился от удовольствия. – Кстати, твой друг, насколько я знаю, входит в ближний круг нынешнего новгородского князя?

– Да, господин Гуаско. Он пользуется его расположением.

– Прекрасно! Мы бы хотели, дорогой мой Горан, чтобы ты чаще разговаривал с господином Веславом и узнавал у него, какие планы у его князя? Чем он занят в данный момент, не планирует ли участие в какой-либо битве. Веслав доверяет тебе, потому охотно поделится с тобой этими сведениями. Ну а ты, как примерный горожанин, сообщишь нам об этом, разумеется?

– Конечно, мой господин. – Горан вновь поклонился. – Я охотно расскажу тебе, все, что узнаю.

– Только интересуйся аккуратно, так чтобы твой друг ничего не заподозрил. Я знаю, он очень умен и силен, поэтому я бы не хотел, чтобы ты пострадал от его рук в случае своей неосторожности.

– Не сомневайся, господин Гуаско. Я все прекрасно понимаю.

– Ну, пойдем, любезный Горан. Пора приступать к трапезе. Ты можешь отпустить своих людей. Думаю, их помощь более не понадобится. О погребении я договорюсь сам, мы похороним господина Этула на нашем кладбище. С почестями.

Он повернулся к Тавру, который вполголоса беседовал с Молчаном и Гато:

– Друзья, я думаю, мы с вами договорились. Я забираю у вас господина Горана ненадолго, нам еще нужно кое о чем побеседовать, а вы свободны. Тавр, у моего секретаря возьми плату за услуги, мы тебе очень благодарны.

Кукольник поклонился. Улыбнулся Горану, кивнул Молчану и Гато, и вышел, завернувшись в свой пестрый плащ. Пожимать руку ему никто не решился. Таким манером спокойно здоровался с ним только Горан, но сейчас он был намертво приклеен к Гуаско и вел себя соответственно статусу.

Молчан подал голос:

– Господин Горан, могу я отпроситься у тебя до глубокого вечера, мне нужно навестить родичей, они разбирают завалы после пожара, я бы хотел помочь им по мере сил.

– Конечно, Молчан. Ступай. В поместье мы вернёмся лишь завтра, так что оба располагайте своим временем.

Слуги низко поклонились и вышли, не произнеся более ни слова.

* * *

Ромэро проснулся резко, будто кто-то окликнул его. Ему снился странный сон. Он не мог вспомнить, что это было, но проснулся он в холодном поту и страшно задыхался, будто за ним гналась свора собак.

Возле кровати стоял Божан и робко пытался его добудиться.

– Принеси мне поесть! И не ной над ухом!

– Тебе пора ехать, господин. У тебя встреча в Каффе.

– Поем и поеду. Подождут! Я плачу огромные деньги, им никогда не получить такие от других, пусть радуются, что я хоть что-то у них покупаю.

– Может, не торопиться с покупкой, господин? У нас сейчас нет места, где можно все оборудовать, куда мы денем новых рабов?

– Ты что, посмел советовать мне?

– Нет, господин.

Ромэро с трудом поднялся с кровати.

– Принеси мне поесть, и скажи, чтобы запрягали лошадей. Молчан починил повозку, я должен ехать с удобствами.

– Хорошо, господин. – Божан, видя, как раздражение хозяина поднимается, поспешил уйти.

Ромэро выполз за дверь и прислушался. Из комнаты Веслава доносились приглушенные голоса, очевидно русич разговаривал со своим мальчишкой. Интересно, что он сделал с парнем из-за драки? Ромэро поморщился от досады. Конечно, он проспал все самое интересное. В огромной гостиной было пусто. Ни одного прислужника. Хотелось бы знать, где все эти олухи? О чем вообще думают в этом доме? И куда смотрит Калерия? Слуги совершенно разболтаны, все позволяют себе открывать рот по делу и без дела. А этот, извините, повар?! Его смех слышен во всем доме. Он позволяет себе шутить с хозяевами! Это что? Да служи он у Ромэро, он сидел бы пристегнутый цепью к стене, и его били бы палками за каждое пересоленное блюдо.

А мальчишка Веслава? Он не слушает приказы вообще. Делает только то, что считает нужным. Это как? Веслав, конечно, пытается устроить хоть какое-то послушание, это видно. Человек он очень суровый, даже, вернее сказать, жестокий более, чем это необходимо, но все без толку. Сам дом дурно влияет на слуг. Надсмотрщиков нет. Все боятся этого Молчана. От одного его вида, конечно, заикой станешь. Где Горан вообще откопал этого огромного уродливого мужика, со шрамом на лице? Он же на пирата похож! Ручищи в три обхвата! На голове не волосы, а воронье гнездо! Он хоть стрижется иногда? Борода, конечно, аккуратная, вот ею он явно занимается. Но, похоже, только ею. И как это вообще может быть, чтобы у человека волосья были светлые, седые, а борода и усы темные, почти черные? Это что, за уродство? Как он по дому ходит? Он же все притолоки сшибет! Впрочем, в доме, он почти не появляется, и то слава богу! Нет, ну жуткий тип, ничего не скажешь!!!

Вообще-то, Горан не дурак, если приглядеться. Он наводнил дом крепкими мощными слугами. Почти каждый его прислужник изрядного роста и мускулистого телосложения. В кухне все такие. Их же можно оттуда вытаскивать – и сразу в бой. Что главный повар, вроде дурак дураком, а тут телячью тушу себе на плечи так легко забросил, будто это перышко. А ножом он как орудует! Так даже ратники, наверное, не могут. К нему же подойти добавки попросить страшно… Не говоря уже о другом!

Остальные тоже ему под стать. Что в доме, что на виноградниках. Это же армия целая! И при этом никакой дисциплины! Хотя Горана все боятся – это да! Как огня!!

И с женщинами у них тут явная проблема. Действительно, как в армии или в монастыре. Калерия не в счет, ей лет много, она, можно сказать, мать семейства. Прачка еще эта. Колобок на ножках. Тоже уже давно не девочка. Правда, тайно влюблена в Молчана. Так тайно, что все об этом знают.

Ромэро как-то спросил у Горана, почему так с женской половиною дела обстоят? И как они из положения выходят? Так тот рожу скривил свою, глаза сузил и ответил через губу, что они иногда в город ходят. Вы это слышали? Слуги! В город!

Это что ж такое делается-то?!!? Но удивило тогда Ромэро не то, что рабы по собственной надобности в город ходят, и им это позволено. А то, что они оттуда назад возвращаются!!!

И ведь, действительно, никто еще не сбежал. Ну, Горан всегда гордился тем, что у него слуги не бегают. Перед всеми соседями хвалился. Только, говорит, один единственный случай бегства был. В далекой его молодости. Но он, навроде, из него вывод сделал и теперь все… Ромэро тогда поинтересовался, как он этого добивается. Вроде в цепи никто не закован, веревицами не повязан, и колодок ни на ком нет. Как? А Горан тогда так мерзко улыбнулся и говорит: «А ты говорит, Ромэро, не пробовал к слугам своим будто бы к людям относиться?" Это вот что он имел в виду под такими словами? Посмеяться решил? В общем, как всегда, ушел, сволочь, от ответа.

Голоса стали громче, дверь распахнулась, и из нее показался слуга Веслава. Вот тоже. Для чего этот индюк напыщенный его купил? Парень – загляденье. И рост, и телосложение. Лицо какое красивое! А волосы! Надо же – волосы густые, светлые, почти белые, а брови и ресницы черные! Одел его, конечно, Веслав, нормально, хоть смотреть можно, не так, как он у китайца своего наряжался. Это же уму непостижимо! Штаны какие-то несуразные, и то ли куртка с кучей пуговиц (их же покуда застегнешь, пора уже вновь спать ложиться), то ли халат какой, поясом подвязан. А на ногах-то! Сапоги – не сапоги, что-то мягкое, короткое, веревками по верху стянутое. Нет, ну зимой, мальчишка, конечно, сапоги носил, это было. И что-то типа кафтана теплого с простежкой. Неизвестно, как он у китайцев обзывается (да Ромэро и без разницы такое!). И шапку. Шапка у парня красивая была, мехом темным оторочена. Очень здорово на волосах его светлых смотрелась. Китаец для него ничего не жалел. Любил мальчишку, старикашка мерзкий. Будто сына али внука родного! Это прислужника чужеродного, какой из грязи едва выбрался да у порога отряхнулся!!! Защищал его! Увидал однажды, как Ромэро на парня смотрит, подошел и давай на своем непонятном языке орать ему что-то в лицо и пальцем тыкать. Прямо в нос! Ромэро своих рабов позвал, чтоб они недоумка проучили, а тот, гад, раскидал их по разным углам, ногой на одного наступил, в сторону Ромэро плюнул, пальцем погрозил и ушел. И ведь купить парня не удалось после того, как старикан этот помер! Горан, собака такая, подсуетился. И ведь денег сколько отвалил! Вот у кого их несчитано-немерено. Хозяева парня за всю жизнь, небось, не потратят. Гады!

Ромэро до того задумался, что не сразу заметил, что юноша замер в дверях, с ужасом глядя на него. Одной рукой он схватился за скобу, другой за косяк, и испуганно распахнул глаза. Ромэро это понравилось. Он любил, когда его боялись…

*

– Так что носи, парень, и не перечь… Мне Тамир рассказал, что ты свой пояс перед битвой как оружие использовал. Я его потом в траве отыскал. Он порвался, я зашил. Но все одно еще тогда понял, что тебе другой нужен. Ременной и крепкий. Он и защитить сможет не хуже меча или кинжала, ежели в умелых руках да без злого умысла. Кстати, насчет кинжалов и меча…

– Господин Веслав, не гневайся, прошу! Не стану я более оружие твое брать, клянусь. Я с заточкой этой такого страху натерпелся, думал, не выживу вовсе.

– Да нет, парень. – Веслав хищно улыбнулся. – Все теперя. Сам напросился. Нету более тебе обратной дороги, как есть ты мой слуга теперь на веки вечные. А, ежели ты служишь мне, то и оружие мое теперь в твоем пригляде находится. Поелику, со дня нынешнего ты мой оруженосец, то и с оружием моим теперь будешь связан, будто нить с иголицей. Раз оно к рукам твоим все одно липнет, и поделать с таким заведением ничего нельзя, а запрещать без толку, это я уже понял, то и устроим все для удобств нынешних правильно, так, чтобы от того польза была. Спрашивать я теперь с тебя стану не за то, что ты его трогал. А за то, что трогал, но делал это плохо или неправильно. Или вовсе не трогал, а должен был.

Юн вытаращил глаза от такого объяснения, а Веслав, усмехнувшись, продолжил:

– Вот ты меч впервые заточил. Сработал славно! Молодец! Хоть и не так, как мне надобно было, но все одно – справился. Не испугался, хоть дело для тебя новое было. Потому и награду получил – пояс ременной.

А на завтра тебе другое задание – кинжал мой заточить и отполировать. Спрашивать буду строже, так как науку ты уже познавать начал. Вот держи. – И он протянул Юну знакомый кинжал, что сжимал все это время в другой руке.

Юн осторожно взял его и посмотрел на хозяина.

– Носить по дому его с собой не смей. Рабам, без особого распоряжения хозяина, это делать запрещено. Другие мне сразу доложат, так как законы знают. И, чтобы такого не случилось, держи все в комнатах и старайся никому не показывать. И особый с тебя спрос – ежели потеряешь. Тут уж гляди. Это наша жизнь с тобою в будущем, к ней с небрежностию нельзя ни в коем случае. Ну, ты парень умный, сам все понять должен.

Место твое теперь по чину. Я не шутил, когда говорил. Да. И еще. Каждое утро будем теперь упражняться. Разные виды боя отрабатывать, чтобы ты навык не потерял. Руки у тебя болят покуда, потому требования мои не столь велики, а как пройдут, смотри – спуску давать не буду. И другое мое пытание к тебе. Ты луком владеешь? Учил китаец?

Мальчишка кивнул, не в силах ответить вслух.

– Ну, вот завтрева и поглядим, на что ты в таком деле способен.

И Юну очень вовремя вспомнились слова Калерии о колючке в заднице у его хозяина…

*

– Тамир, мне лук в мясо сейчас класть или перед тем, как с огня снимать стану?

–....

– Тамир, смотри, мне такими кусками резать или поменьше?

–.....

– Тамир, хлеб вынимать?

–.....

Феодор подошел неслышно и тронул его за плечо:

– Тамир, очнись. Что ты? Болит что?

– Болит, Феодор. Сердце у меня болит, вот что!!!

Тамир сполз со скамьи, на которой сидел в задумчивости, и посмотрел на остальных. Они таращили на него глаза, не понимая, что происходит.

А он не находил себе места. Юн не появлялся уже давно. Господина Веслава тоже не было. Они не просили унести посуду после обеда, и сами не спускались в кухню. Что случилось? Все ли Юн сделал правильно? Получилось ли у него заточить этот чертов меч, чтоб тот провалился? И доволен ли остался его хозяин?

Тамир несколько раз поднимался наверх, прислушиваясь. В сторону покоев Веслава он не пошел, побоялся. Из-за тяжелых дверей не доносилось ни звука, а сами двери были плотно заперты. Господи! Только бы все сложилось хорошо! Юн сказал, что Веслав обещал не пожалеть, если Юн испортит меч при заточке. Боги, помогите!

– Тамир, сейчас хлеб сгорит!!!

Он бросился к печи.

Феодор помог достать хлеб и разложить по деревянным подставкам.

– Тамир, не ведаю, что случилось, но будь осторожен. Хозяин вернется, узнает, что обед сгубили, не поздоровится нам. А особливо – тебе. Не знаю, как другие, а я не хочу, чтобы тебе попало. Хозяин сейчас злой, как никогда, столько всего случилось. Сражение, после еще Этул учудил. Осторожен будь, прошу тебя!

– Да осторожен я! – Тамир с досадой стукнул по столу кулаком… Рабы обернулись. Он махнул им рукой, и они вновь принялись за работу. А он продолжил вполголоса:

– Осторожен я, Феодор. Просто…

– У тебя из-за Юна душа не на месте? Он как с кухни ушел, с тех пор и не появлялся. Так ведь?

– Да. Так. Господин Веслав ему одно поручение дал…

– А он не знает, как делать? Сделает – испортит – поплатится, не сделает – то же самое. Делать нельзя и не делать нельзя. Верно я понимаю?

Тамир в удивлении уставился на Феодора:

– Верно!

– У меня такое было когда-то. Давно.

– И чем закончилось?

Феодор красноречиво посмотрел на Тамира и опустил голову. Тот побледнел.

– Нет!!!

– Хозяева иногда нарочно так делают, чтобы повод найти и к чему-нибудь придраться. Или отомстить за что. Когда причины покарать нет, а покуражиться хочется.

Тамир похолодел. А ведь это могло быть правдой! Юн вновь сцепился с Ромэро, вопреки запрету, вот Веслав и решил его так проучить.

Нет. На господина Веслава это не похоже! Не станет он так делать. Не любит куражиться. Не из того теста сделан. И прилетает от него всегда лишь за дело. Это еще Горан ма… госпоже Калерии рассказывал, Тамир сам слышал.

Феодор будто прочел его мысли:

– С Юном такого не случится. Он справится, вот увидишь. Господин Веслав – человек жестокий, это видно. Но слуг понапрасну казнить не любит, это уже я заметил.

Тамир усмехнулся:

– Надеюсь на это.

И тут Феодор подошел ближе:

– Расскажу тебе один случай. Не знаю, утешит тебя это или нет? Я им с Юном еду приносил в тот вечер, когда ты… Когда тебя… Ну, когда тебя на кухне не было.

Тамир грустно улыбнулся:

– Да говори уж прямо, когда хозяин меня к Молчану на суд наладил.

Феодор кивнул и продолжил:

– Я миски в их покои принес, на столе расставил, и вдруг вспомнил, что со страху, когда господин Горан разгневался, я отвлекся и соль в кушанья добавить позабыл вовсе. И травы тоже. Мясо пресным оказалось! А господин Веслав меня еще за одной миской отправил. Для Юна. Я покуда обратно в их покои шагал, думал богу душу отдам. Соль же дорога теперь! А, ну, как господин Веслав решит, что я ее умыкнуть задумал? Или жалею для него. Меня у прежних хозяев в чем только не обвиняли.

Ну, пришел я, значит, дверь открываю и жду, что в меня тяжелое что полетит сейчас. А господин Веслав кушанье уже отведать успел. Я вхожу, а он на меня смотрит пристально. Я миску ставлю на стол, а сам думаю – сейчас он ее о мою голову и расшибет. Да еще и хозяину пожалуется! Руки тряслись так, что совладать с ними не мог. А он спрашивает спокойно так:

– Готовил кто? Тамир?

– Ну, и прикрылся бы мной. Чего испугался? Мне-то уж все едино было. Одним грехом меньше, одним больше…

– Нет, Тамир, ты что? Сроду я врать да другими загораживаться не приучен. Потому так и сказал господину Веславу, как есть. Я готовил. А соли добавить запамятовал.

– А он что?

– Брови свои лохматые нахмурил и глядит на меня.

Тамир засмеялся:

– Воображаю, каково тебе было!

– Да сам не ведаю, как не помер тогда. Прямо там, на месте. Думал, сейчас он меня за тобой следом к Молчану и наладит. А он, представляешь, усмехнулся и говорит:

– Давай-ка, малый, соль принеси мне, ежели есть еще. Страсть как пресное не люблю!

Я солонку принес и жду, когда по морде двинет. А, как же иначе? Я ж виноватый. Хозяева такого сроду не спустят! Да и повод есть, чего ж упускать его! А сам думаю – только бы соль совсем не просыпать. Вот тогда точно не заживешься!

– И что после сделалось? – Тамир рад был отвлечься от своих дум и слушал с интересом.

– Господин Веслав солонку принял, кушанье посолил, попробовал. И одобрил. Разумеешь такое? Да еще отдыхать отпустил. Отдыхать! Да мне сроду такое никто из хозяев не предлагал даже. Им все одно было, в силах я еще или нет. Они имени моего зачастую не помнили, а к себе подзывали только, чтобы оплеуху отвесить. Я потому и не люблю близко к людям подходить. Особенно к хозяевам. От них всего ожидать можно. Только здесь, в этом доме немного полегче стало. Так что, Тамир, не тревожься. Вернется Юн, живой и здоровый, вот увидишь.

На лестнице раздались шаркающие шаги, спускался раб Ромэро. Худая согбенная фигура еще совсем не старого человека возникла на пороге кухни. Он огляделся и, заметив Тамира, обратился к нему:

– Господин Ромэро ждет обед поскорее, ему нужно ехать в Каффу. Дело не терпит отлагательств.

Тамир вгляделся в какое-то пустое, равнодушно-печальное лицо того, завешанное длинными неопрятными волосами, пытаясь определить, сколько лет этому парню, и сказал:

– Я в комнаты подам. Иди покуда.

– Я подожду. Господин не любит, когда еду приносят чужие.

Тамир хмыкнул. Нелепая отговорка. Просто парень хочет время передохнуть без жестокого пригляда хозяина.

– Тебя как зовут-то, я запамятовал? – Тамир принялся собирать еду для Ромэро, аккуратно выставляя тарелки на деревянный поднос.

– Божан. – Слуга уселся на самый краешек скамьи, сжав с силою руки в замок. Он согнулся в три погибели, почти касаясь длинным носом неаккуратных заплат на острых худых коленах своих. И принялся слегка покачиваться.

– Ты откуда такой взялся-то? Неужто Ромэро сам тебя купил? – Тамир кивнул головой, разглядывая парня с сочувствием.

– Не помню я ничего! – Последовал грубоватый ответ. Тот чуть приподнял голову, коротко взглянув на Тамира сквозь пряди неровно обрезанных волос, и глаза его сверкнули. Затем этот Божан принялся потирать колени, словно успокаивая внутреннюю ломоту.

– Ноги болят?

– Ничего у меня не болит! – Он закачался сильнее, в раздражении от того, что на него обращено столько внимания.

– Ступай к Молчану. У него мази хорошие есть… На травах… Помогают знатно!

– Это к вашему конюху страшному? Нет уж! Сами к нему ходите, коли не боитесь, а я погожу.

– Дурак, он вылечить тебя сумеет! Он знахарь добрый! Все знают! – Тамир нахмурился.

– Ага, вылечить, чтоб целым прибить сподручнее было. У него же кулак с мою голову! Обойдусь!

– Вот, право слово – дурак-дураком ты !! Как лучше же предлагают!

– Не надо мне как лучше. Мне как всегда хорошо. – Ворчливо закончил Божан, ни на кого не глядя и дергая себя за прядь волос.

– Ну и трижды дурак! – Припечатал Тамир и успокоился.

А потом неожиданно вспомнил:

– Слушай, а господин Веслав из покоев не выходил еще? Я тогда трапезу какую и ему отправлю.

– Да нет покуда, не видал. Голоса слышны какие-то в комнатах, а о чем говорят, не знаю…

– Громко говорят?

– Да нет. Как обычно. Господина Веслава голос слышен. Спокойный голос. А больше и нет ничего.

– Ясно. – Тамир опустил голову, распределяя еду по тарелкам. Ничего ясного, конечно, не было. Он протянул поднос Божану:

– На-ко вот. Держи. Неси, покуда не остыло.

– Спасибо. – Божан взял поднос слегка подрагивающими руками и медленно ушел из кухни, шаркая ногами так, будто был столетним старцем.

– Жаль мне его. – Подал голос Феодор, глядя Божану вслед… – Он же молодой совсем, а Ромэро его, словно кровосос высасывает. Вот кому не позавидуешь.

*

Юн, выйдя из покоев, сразу столкнулся со стоящим за дверью Ромэро, который смотрел не него ехидным взглядом.

Парень замер, гордо вскидывая голову. Ромэро опасно нахмурился, разглядывая его, и Юн не нашел ничего лучше, как опять скрыться в комнате, затворив за собою дверь.

Веслав удивленно взглянул на него.

– Там господин Ромэро стоит. – Юн бросился собирать тарелки, делая вид, что так и было задумано. Веслав усмехнулся и вышел в коридор. Ромэро улыбнулся ему:

– Ну, что, Веслав. Я оказался прав. Порешили Этула, дурака записного?

– Да нет, Ромэро. Ошибаешься. Он сам свел счеты с жизнью. Похоже, его замучили угрызения совести.

– Сам? А кто же тогда приходит ко мне? Каждую ночь? И даже днем, когда я сплю. Только сегодня никого не было, как ни странно. И я чудесно выспался.

– Наверное, нечистая совесть не дает тебе покоя, Ромэро. Похоже, это она посещает тебя.

Ромэро перестал улыбаться и сделал шаг к Веславу:

– Ты зря смеешься, Веслав. Очень зря… Думаешь, все твои враги повержены? Не тут-то было, ты, самовлюбленный дурак! В доме прячется кто-то с такими дурными мыслями, что даже мне становится страшно. Он бродит везде, где ему вздумается, а вы его не замечаете. Подумай своей глупой пустой башкой – почему? Он видится всем неведимкою, но он из плоти и крови. Ты думаешь, Веслав, что отравителями оказались Алф или Этул? Их теперь нет, и опасность миновала? Как бы не так! Эти глупцы не способны были думать сами. Им даже в голову бы не пришло подсунуть яд кому-нибудь из вас без приказа. Ими кто-то управлял!! И он еще здесь!!! В поместье!

*

Веслав смотрел на Ромэро и не узнавал его. Этот человек и впрямь чего-то смертельно боялся. Они ведь не принимали ни его, ни его слова всерьез, привыкнув к тому, что тот постоянно пьян и несет ерунду. Но почему он пьян, они никогда не задумывались. А зря. И почему он напросился жить к Горану? Он мог просто поселиться на постоялом дворе, как это сделал тот же Горан сегодня. А он предпочел унизиться и попросить крова у нелюбящего его соседа. Почему? Да потому, что он не только что-то искал в поместье, но и кого-то страшно боялся! А у Горана с десяток рабов слоняется по дому, и все невольники, как на подбор, крепкие и достаточно молодые. Многие участвовали в битвах, умеют держать оружие в руках. Горан подбирал их специально, как защиту для дома и тетки. Так было в городском поместье, так все устроено и здесь. В случае чего они смогут спокойно вступиться. Вот Ромэро и польстился на это. Он надеялся, что преследователь отстанет от него в доме Горана, испугавшись подобной ратной обстановки. Но надежды эти, очевидно, не оправдались. Кто-то всерьез задумал поквитаться. С ним. Или сразу со всеми. И, похоже, настроен решительно.

В коридоре показался Божан. Он нес тарелки с едой. Поклонившись Веславу, он потащил поднос в комнату, а Ромэро, словно потеряв интерес к разговору, двинулся за ним.

Юн неожиданно возник за спиной Веслава, чтобы посмотреть, ушел ли Ромэро. Он стоял довольно близко и выглядывал из дверей. Веслав усмехнулся. Доверяет полностью, а так нельзя.

Он резко развернулся в сторону парня, вскидывая руку, будто собираясь ударить. Юн быстро пригнулся, пропуская ладонь хозяина над собой, и молниеносно отскочил в сторону, глядя на Веслава огромными глазами.

– Господин Веслав! Что я сделал?! За что?

– Во-первых, не стой у меня за спиной. Я этого не люблю. Во-вторых, никогда не подходи так близко к человеку, который может быть опасен. В-третьих – не доверяй никому. Ты воин и всегда должен быть настороже. Всегда, запомни. Для такого, как ты, нет понятия спокойной жизни. Становясь ратником, ты словно бы даешь клятву на всю жизнь. Нести неустанно службу. И быть готовым защищаться и защищать. На тебе невидимые никому латы. И невидимый меч. И мыслить ты должен так, будто всегда находишься на поле боя. Ты одновременно и щит, и копье, запомни.

Юн, продолжая смотреть тревожно, кивнул.

– Значит, и друзьям тоже доверять нельзя, господин Веслав? – Спросил он, и тот увидел, как в его серых глазах заплясали черти. Так… Начинается.

– Друзьям можно. Проверенным. С которыми ты пуд соли съел, на земле холодной спал и знаешь, что в трудную минуту они не бросят и в спину нож не воткнут.

Черти уже вовсю скакали в глазах парня.

– Ну, ты же, господин, с другом своим, господином Гораном пуд соли не ел и на земле не спал, а доверяешь ему, будто себе. Как так? Что-то не сходится.

– Ах ты поганец! – Веслав вновь замахнулся, и мальчишка резко вскинул руку, отбивая его удар. Перехватив запястье хозяина, он крутанулся водоворотом и мигом оказался у него за спиной, высоко заламывая ему руку. Веслав даже опомнится не успел, так быстро все случилось. И зашипел от боли. Сапог парня резко ударил его по ногам, они подогнулись, и он громко стукнулся коленками о каменный пол.

– Ну все! Молись парень. Сейчас я из тебя половик сделаю. Для Калерии… Токма встану! Погодь!!!

Вскрикнув, будто бы в испуге, Юн оттолкнул его от себя, отвернулся и прижал ладони к груди, упершись лбом в стену.

– Вот!!! Не будешь баловать! Руки-то не зажили еще! А ты об том забываешь все время! – Проворчал Веслав, поднимаясь, подходя ближе к парню и беря его за плечо. И в то же мгновение Юн развернулся к нему, с силой наступая на ногу. От неожиданности Веслав вскрикнул, хватаясь за лодыжку, и тут же получил весьма болезненный удар кулаком в живот, в какое-то особое место, отчего сразу перехватило дыхание и ослабли руки и ноги. Он невольно согнулся, и ему сразу же прилетело по шее острыми костяшками пальцев. Удар был резкий, быстрый и неожиданный. Боль возникла, расширяясь, обняла хребет и потекла по спине, лишая его возможности двигаться. Затем толкнулась мягкой волной в голову. В глазах принялось темнеть. Веслав не ожидал такого…

Когда он, не в силах почему-то устоять на ногах, вновь упал сперва на колена, после растягиваясь на полу, Юн наклонился над ним и сказал, нехорошо улыбаясь, отчего глаза его опасно блеснули, превращаясь в серый стылый лед:

– Никогда не стой у меня за спиной, господин Веслав! Не доверяй человеку, который может быть опасен!

Веслав, лежа бесформенным кулем на полу, усмехнулся, вспомнив слова Горана, которые, похоже, становятся пророческими: "Если довезешь его живым до Новгорода, он далеко пойдет". Только теперь, не в силах двигаться, он окончательно понял, какое смертоносное оружие приобрел в лице этого парня. Ум в сочетании с отточенными годами умениями, превратили Юна в великолепного ратника. А обманчивый внешний вид говорил о том, что применение ему могут отыскать и не в дружине. Рубежи родной земли защищают не только силой, но и хитростью, умением влиться в стан врага и остаться там незаметным. Схожесть парня с варягом или, скорее, тевтонцем, может сослужить очень добрую службу княжеству, а способность его к пониманию чужой речи тоже поможет в борьбе с теми, кто очень хочет поживиться за счёт Руси и много болтает о том.

Но тут магия окончилась. К лицу Веслава протянулась худая, обмотанная тряпицами рука. Пальцы легко пробежались по его щекам, после спустились на шею, сдавили ее с боков, и Веслав почувствовал, как призрачные путы пали. Тело обрело чувствительность. Благодарно кивнув, он ухватился не за протянутую ему ладонь, а за запястье, чтобы не причинить лишней боли и медленно начал подниматься, глядя на Юна и качая головой. Тот самодовольно улыбнулся, чувствуя себя победителем в схватке, и тут же был наказан за беспечность. Веслав, встал, кряхтя, будто старец, разогнулся, не отпуская руки, и вдруг резко дернул мальчишку на себя. И отступил. Парень упал и покатился кубарем по полу, ударившись об одну из тяжелых опор постели.

Рывок был сильным, он его не ожидал и сейчас замер на полу, лежа на животе и следя за движениями хозяина. При всех его умениях победить Веслава было невозможно. На стороне хозяина стояли огромная сила, отсутствие всяких сомнений и умения. Все это вырабатывалось годами, ему помогал ратный опыт, которого было в избытке.

Веслав подошел медленно и присел на корточки рядом. Ситуация повторялась. Так же было в первый день их знакомства.

– Ну? – Насмешливо протянул он. – Что ты теперь скажешь, умник?

Юн лихорадочно соображал, как выйти из положения.

– Встать не пытайся – не получится. Я тебе просто не дам этого сделать. Думай.

Юн положил голову на руки и замер. Веслав поднялся и теперь смотрел на него с высоты своего роста. Парень лежал неподвижно, не произнеся ни слова. Веслав продолжал изучать его светлую макушку.

Где-то в коридоре раздались голоса, Веслав вскинул голову, и тут же Юн, оттолкнувшись от пола руками, быстро, как угорь, залез под кровать, уцепился за одну из ножек, оттолкнулся, продвинулся и вылез наружу с другой стороны. Встав во весь рост, он засмеялся и развел руки в стороны, извиняясь за то, что вновь сумел обыграть хозяина. И опять в его глазах заплясали веселые черти.

Веслав незло выругался про себя. Молодец! Ну что тут скажешь? Опять смог выйти из положения.

– Так значит? Выкрутился?

– Так вышло, господин! – Озорная улыбка расцвела на губах парня.

– Сосунок шкодливый! Добро! За тобою победа!

И Юн засмеялся, довольный, простодушно радуясь, что сумел обставить хозяина. И тут за дверями послышался резкий голос Ромэро без знакомых скандально- плаксивых нот:

– Давайте быстрее, мне некогда!

Юн и Веслав переглянулись.

– Он собирается в Каффу. Покупать рабов! – Парень с тревогой посмотрел на хозяина. – Это из-за письма. Господин, что станем делать?

– Покуда ничего. Дождемся покупки! Сейчас он с ними ничего дурного сотворить не сможет. У него ни времени нет, ни места подходящего. Все еще устроить надо. – Веслав подошел к двери, чуть приоткрыл ее, выглянул в щель и прошептал:

– С ним слуга его собирается ехать. Божан. Он парень хороший, хоть и пугливый страшно. Вот он-то нам и поможет. Едва они назад ввечеру вернутся, мы к нему подступимся, да все у него вызнать и сумеем. Он-то нам и откроет, куда Ромэро рабов запрятать решил. Людей пошлем или сами съездим. И спасем их. Будет уже мерзавцу этому душегубствовать.

– А вдруг не успеем? – Юн все одно подошел близко к Веславу, взяв того осторожно за рукав и тоже заглядывая в щель:

– Вдруг он их сразу и порешит? Не утерпит?

Глаза его при этих словах сделались огромны, налившись свинцовой серой тоской. Веслав обернулся, разглядывая его и тепло улыбаясь. Мальчишка рвался на помощь. Отчаянно и бесстрашно. Он не мог глядеть на творящиеся поблизости от него ужасы. И сейчас даже с ноги на ногу переминался, порываясь броситься на помощь неизвестным маленьким рабам.

– Не порешит. Таким, как гаденыш этот, удобства надобны. Да, чтоб все по чину было. А иначе без интересу для него.

– Господин Веслав, я покуда в яме сидел, разговоры их слыхал. Они меж собою сговаривались, кто из них, что делать будет! Он… Этул… Теперь понимаю, что и того… другого… который с пальцами … я там голос слыхал. И еще какие-то люди поблизости обретались. Много голосов было. Поверь, в доме его ад ворота свои открыл да грешников на волю выпустил.

– Я знаю, парень, знаю. Горан говорил, крики раздавались. Да не токма ночами, но и белым днем. И управы на Ромэро сроду не было. Сколь он ее не искал. Ежели тока порешить его. Да и в сторону. Но не всякий руки об этакую падаль марать будет.

Юн посмотрел на него потемневшими глазами:

– Я тоже крики слышал.

– Юн, скажу тебе так. По правде, нет в таком деле выхода. И сделать ничего нельзя. Прав Горан – это невольники всего лишь. Товар живой. Никто не станет подозревать уважаемого человека, купца богатейшего в неблаговидных поступках, ежели в деле рабы замешаны. Их судьба никого не волнует. Ты платишь, а дальше делаешь, что хочешь. А сейчас этого добра вообще полно. На них цена вниз пошла. Ордынцы снабжают всех невольниками без передышки. Они по пути сюда десятками мрут. А в цену оставшихся этот мор уже посчитан, чтоб в накладе не остаться. Даже крестьяне последние себе челядина одного али двух позволить уже могут. По дешевке купят какого, работать заставят, а помрет, в яму сунут и позабудут. Дешевле нового купить, чем прежнего лечить. Такова жизнь наша теперь, парень. Все продается да покупается. Да не за деньгу, а за векшу малую, мельче которой и нет уже!

Юн опустил голову. Суровая правда и жесткость, с которой хозяин донес до него эту правду, окончательно убедили его, что выхода нет. Ни у него, ни у таких же, как он. Для них нет ни справедливости, ни защиты. Ни-че-го…

В коридоре послышался шум и вопли Ромэро, подгоняющего слуг.

– Пойду, провожу его. Мож укажет место, куды их везти собрался. – Веслав открыл дверь. – А ты покуда отнеси посуду в кухню. Да повара нашего с поварятами поблагодари. Вкусно готовят. Молодцы!

Юн кивнул, тяжело вздыхая и опуская голову. И тут хозяин, уже вышедший было за порог, неожиданно вернулся, быстро потрепал его по волосам, разлохматив их, щелкнул по носу, подмигнул и ушел. Юн улыбнулся. На макушке еще осталось ощущение тяжелой, но теплой руки. И он вдруг вспомнил другую руку. Шершавую ласковую ладонь отца, что опускалась на его голову часто, чтобы погладить непокорные, совсем еще короткие тогда кудри. И слышался веселый, хрипловатый голос:

– Эких ты колец себе на голове нарастил, сынок. Будто облако какое. И все золотом отливают! Целое богатство с собою носишь. Гляди, не дадут тебе девицы покою. Все волоса пообдергают. По колечку на память!

Стало быть тогда, в другой его жизни, какую он сейчас помнить не хотел, волоса его были золотыми. Но с течением времени они переменились, перейдя незаметно от всех жизненных невзгод из золота в серебро. Кольца их от длины и тяжести распрямились, и он сделался неузнаваем для всех, потеряв навсегда свою былую цену. И цена ему теперь та самая векша, самая мелкая монета, какую упоминал сейчас господин Веслав. Ну и пусть!

*

Тамир слышал крики Ромэро, вышедшего во двор. Привстав на старую скамью, он выглянул в узкое окно кухни, что находилось под самым потолком. Вот оно! То, что он и хотел увидеть! Ромэро садился в повозку, что приготовили ему рабы, и тут появился господин Веслав. Он вышел из дома и, заложив руки за спину, следил за тем, как тот шумно размещается, раздавая указания рабам. Юна рядом с хозяином не было. Тамир едва спрыгнул со скамьи, горестно вздыхая, обернулся… И наткнулся взглядом на Юна, который стоял посреди кухни со странным выражением на лице. В руках у него были миски, какие он крепко прижимал к себе. Никто не слыхал его шагов и не видел, как он спускался вниз. Он возник, словно призрак, и был также бледен сейчас.

– Юн!!! – Тамир бросился к приятелю, отнимая у него тарелки. – Наконец-то! Я уже места себе не находил!!! Ну как? Как ты??? Садись, рассказывай!

Он всматривался в лицо друга с тревогой. Тот молчал, глядя на него.

– Ну? Что?!!! Говори толком!!!

Юн все также молча подошел к столу, тяжело уселся на скамью, обвел всех горестным взглядом и опустил голову на руки.

Тамир застонал, беря его осторожно за плечо:

– Юн! Не таись, умоляю!!! Говори, как есть! Осерчал хозяин? Что он сделал?

Остальные повара принялись переговариваться меж собой, покачивая головами. Юн все также молчал.

Подошел встревоженный Феодор, поставил на стол кружку с водой и тоже ободряюще сжал плечо Юна. Рука того поползла по столу, дотянулась до кружки, он поднял голову, прижал кружку к трясущимся губам и принялся жадно пить. Тамир ждал, кусая губы. Феодор тоже не снимал ладони с плеч Юна.

Тот выпил воду, поставил кружку на стол, вновь обвел всех тяжелым взглядом и произнес негромко:

– Он меня оруженосцем своим сделал.

– Что? – Тамир, не расслышав, наклонился ниже, вглядываясь в бледное сейчас лицо приятеля. – Что он сделал?

– В оруженосцы меня произвел. За хорошую работу…

И тут кухня грянула смехом, потрясшим ее до самых сводов.

Тамир вздрогнул. Юн поднял голову, глядя на него с медленно проступающей на лице веселой улыбкой. И сощурил один глаз.

– Юн!!! Балясник чертов! Я чуть не помер, покуда вестей ждал! А ты зубы скалишь! – Возмутился повар, отвешивая ему подзатыльник и опускаясь на скамью, будто ноги перестали держать его. На смуглом лице его гнев мешался с радостью великой и облегчением. Огромные глаза сделались еще больше то ли от негодования, то ли от счастья. При этом он не забывал попутно следить за мясом, что жарилось на вертеле. Юн приподнялся и обнял его, смеясь. И подал руку Феодору. Тот сжал его запястье своей крепкой рукой и несмело улыбнулся:

– Ну давай, Юн, рассказывай. Как дело было?

И Юн, самую малость приукрашивая, и не терзаясь от того виною, рассказал им про все произошедшее:

– Господин Веслав был так поражен моими умениями, что даже дар речи потерял на целую четверть часа. Только глазами хлопал от восхищения. Сказал, что я меч его заточил так, как в старину принято было, а таких умельцев теперь и нет уже вовсе. Повывелись все. А какие остались – те на вес золота! А, может, и еще дороже!

– И что же теперь? – Феодор, изменяя своему всегдашнему зароку не отвлекаться от работы, тоже уселся на скамью рядом с Тамиром, вытаращив глаза от любопытства. – Что господин Веслав решился далее делать с тобою?

– Сказал, что оруженосец – это первая моя ступень наверх. Покуда первая… А второй он сам лично поспособствует…

– И как? – Спросил кто-то из недр кухни дрожащим от волнения голосом…

– Думаю, быть мне кастелланом Каффы. Не иначе. – Лицо Юна сделалось совершенно серьезно при этих словах. Все уставились на него, открывши рты. Он поглядел на них время. А после не выдержал и рассмеялся весело:

– Да шучу я! Шучу! А вы поверили, что ли?

Тамир, возмущенно фыркая, обнял его за шею, сжимая крепче, чем надо и широко улыбнулся:

– Придушу сейчас зубоскала!!!

Мясо на вертеле потихоньку начало дымиться. И Тамир бросился спасать его.

*

Повозка ехала плохо. Или это унылый прислужник Ромэро не умел ею управлять, как надо? Она тяжело переваливалась на ухабах, заставляя толстого купца подпрыгивать на обтянутом тканью сиденье, как на волнах Понта, отбивая себе зад. Было жарко. Солнце только-только начало опускаться к призрачной кромке над морем, и даже легкий бриз с моря не приносил облегчения. Ромэро обмахивался веером и часто грозил слуге своему страшными карами:

– Божан, вот что ты за дурак, а?! Как ты правишь повозкой, мерзавец?! Ты что, не можешь вести лошадь так, чтобы она не дергалась. Вернёмся домой, я с тобой расправлюсь. Поверь мне, все предыдущие наказания покажутся тебе лаской, по сравнению с тем, что я тебе устрою!!! Из-за тебя я весь в синяках!!!

– Господин, это чужая лошадь и чужая повозка. Мне трудно сразу привыкнуть к ним. Не гневайся.

– Не гневайся? Да я в ярости! Я тебе руки переломаю, вот увидишь! Даже не сомневайся.

А Божан и не сомневался. Он знал, что хозяин обязательно приведет свои угрозы в исполнение, но не потому, что так уж необходимо наказать раба, а потому, что ему это нравится. Ему до дрожи нравилось издеваться над теми, кто не мог ответить.

Он получал какое-то извращенное удовольствие, мучая безответных слуг, всячески терзая рабов. В его доме был оборудован жуткий пыточный подвал, где невольникам ломали кости, выбивали зубы, сдирали кожу с рук или ног. За малейшую провинность их жестоко избивали, а то и вовсе лишали жизни, ибо скрыться от кровожадного хозяина они могли, лишь уйдя на тот свет.

Хуже всего приходилось женщинам, на которых этот толстый боров положил глаз. То, что он и его помощники с ними делали, нельзя было описать словами. Звери, разрывающие свою жертву на куски, показались бы человечнее по сравнению с Ромэро и его друзьями – завсегдатаями его страшного подземелья. И, если каким-то чудом такой несчастной удавалось остаться в живых и даже сбежать, то судьба её была предопределена. Прожить долго после такого не сумела еще ни одна жертва. Все сгинули очень быстро.

Красивые юноши в доме Ромэро подвергались таким же издевательствам. Похотливому купцу, похоже, было все равно, кто перед ним. Возраст несчастных постепенно снижался. Скоро Ромэро и посетителей его подземелья перестали устраивать даже подростки. Издевательства над ними не приносили уже должного удовольствия.

И сейчас купец ехал на встречу с торговцем, который обещал продать двоих "очаровательных" мальчиков, каких он еще в своей жизни не видел. Цену запросили большую, но Ромэро готов был ее заплатить.

Божана трясло. Он не хотел во всем этом участвовать, но не мог отказаться, хотя искушение стукнуть хозяина камнем по голове и выбросить в море, становилось все сильнее. И он лихорадочно соображал, как спасти несчастных.

Встреча была назначена на окраине Каффы, в довольно безлюдной части порта у обломков старой галеры, выброшенной на берег и теперь разрушающейся под воздействием ветра и солнца.

Подъехали еще засветло. Божан спрыгнул на землю и с огромным трудом помог спуститься хозяину, чуть не уронив его.

– Скотина страшная! Ты что, не можешь удержать меня? Безрукий тупица! Мерзавец!

От сильного удара по лицу, Божан чуть не упал. Вытирая разбитые губы, он продолжал поддерживать хозяина, который, обмахиваясь веером, двинулся в сторону берега к паруснику. Оглушительно кричали чайки, взмывая в воздух и камнем падая вниз.

Море играло волнами и искрилось в лучах заходящего солнца. Утопая в песке, хозяин и слуга шли по направлению к кораблю, который израненной громадой темнел на фоне неба.

– А зачем ты назначил встречу здесь, господин? Не легче ли было сделать это в городе, где много людей?

Ромэро повернулся, и второй удар уже сбил Божана с ног. Едва он поднялся, Ромэро произнес, скривившись:

– Не твое дело, негодяй! Много вопросов задаешь!!! Так захотел продавец. Почему бы не польстить ему, может, снизит цену. После поедем в Каффу, подвал в доме уцелел, там и оставим товар. А завтра вернемся. И ты мне поможешь.

– Я? – Божан похолодел. – Но я не смогу, господин! Не смогу!!!

Ромэро обернулся, наклонился к нему и прошипел, глядя в глаза:

– А кто сможет? Почти никого не осталось из тех, кто разделял со мной это удовольствие. И теперь мне плевать, что ты можешь, а что нет. Ты будешь делать то, что я скажу, понял? – И он вновь замахнулся. Божан отшатнулся, и тут на них упала чья-то тень. И он сначала даже не понял, что произошло.

Просто кто-то, оказавшийся у Божана за спиной, схватил его за шею, бросил на колени, а после ткнул головой в песок, заламывая руки за спину. Тут же отчаянно закричал хозяин:

– Кто вы такие?! Оставьте меня! Отпустите! Немедленно! Вы не представляете, кто я!!!

И чей-то странный, приглушенный голос произнёс:

– Ну почему же, Ромэро? Прекрасно представляем!

Божан не узнал голос. Над ним наклонились, приподняли и набросили на голову мешок, а после крепко связали руки.

Тут другой голос произнес:

– Зачем? Он все одно пойдет следом за хозяином!

Божан задрожал. Судя по шагам и по шуршанию одежд, людей вокруг было довольно много. Они негромко переговаривались меж собой, будто что-то решая.

Его приподняли за шиворот, ворот сдавил горло, рубаха треснула, дыхание перехватило. Затем его и Ромэро куда-то потащили волоком. Вернее всего, к кораблю, ведь в его тени можно было совершить все, что угодно. Скоро совсем близко послышался шум волн. Парня прислонили спиной к какой-то поверхности. Он осторожно потрогал пальцами шероховатый бок. Точно. Галера. Он не ошибся. Голоса теперь слышались на расстоянии в несколько шагов. Они пугали. Очевидно, на людях было надето что-то вроде масок, потому их искаженная речь походила на шипение.

– Давай верёвку! – Последовал приказ.

Вновь шуршание одежд. И тут закричал хозяин:

– Что вы собираетесь делать?! Кто вы такие?! Не трогайте меня!!! Что вам надо?! Возьмите деньги! У меня их много!!! Вы не знаете, сколько их у меня! Возьмите все!!!

– Конечно, возьмем, Ромэро. Даже не сомневайся! – Послышался тот же шипящий голос, какой они услыхали первым. Говорили без всякого выражения. Словно слова произносил не человек. Божану стало жутко.

Ромэро снова закричал:

– Не трогайте меня!!! Что вы задумали? Кто вы такие, черт возьми?

Затем раздался звук удара, Ромэро отчаянно завопил, что-то упало. Вновь приказ равнодушным голосом:

– Подними его и давай быстрее веревку.

Вновь крик Ромэро:

– Нееет! Не надо! Не надо!

Страшное шуршание одежд, очевидно напавшие были в плащах.

– Развяжите! Руки! Мне больно! – Голос Ромэро перешёл в плач. Он уже все понял.– Что я вам сделал?!! За что?!

– Скажем так, Ромэро. Нам надоели твои развлечения. Покуда ты истреблял взрослых рабов в нашем городе, мы еще терпели. Нам это не нравилось, но мы закрывали глаза. Но недавно, после пожара, кусок холма сполз в море. Недалеко от твоей усадьбы. Догадайся, что мы нашли в огромной яме, что открылась нам, едва это произошло?

– Нет! Это не я! Не я!!!

– Это ты, Ромэро.

Говоривший произносил слова медленно и негромко, отчего его шипящая речь казалась еще более зловещей и нечеловеческой.

– Ты уничтожил столько невинных людей, что мы не могли более оставаться в стороне. Тебя пора остановить. Пришёл твой час, Ромэро.

Ромэро вновь закричал, хрипло и страшно, срывая голос. Божан сжался, мечтая закрыть уши руками, но он не мог.

Раздались шаги с нескольких сторон. Песок под их тяжестью шуршал оглушающе громко. Таинственные люди словно собирались в круг. Голос Ромэро перешёл в дикий визг:

– Нет! Пощадите! Умоляю!!! Возьмите деньги! Золото! У меня его много! Возьмите! Не убивайте меня!!! Неееееет!!!! Не надоооо!!!!

Кто-то в ответ на его вопль тоже вскрикнул недовольно и чертыхнулся.

– Ты даже умереть не можешь по-человечески, Ромэро. – Произнёс все тот же холодный шипящий голос. – Ты обмочился. Как свинья, которую ведут на бойню. Да будет так. Ты родился свиньей, жил свиньей и умрешь, как свинья.

Ромэро дико завыл, вновь умоляя пощадить его.

И тут послышался страшный звук. Его нельзя было спутать ни с чем. Так кинжал рассекает живую плоть, торопясь сделать ее неживой. Божан почти задохнулся в своем мешке, молясь о том, чтобы оглохнуть. Послышались булькающие звуки, какой-то странный хрип и шум от падения тяжелого тела на песок. Хрип не смолкал. Будто стремясь заглушить его, кинжалом полоснули вновь. Неизвестные словно бы резали Ромэро на куски. Без жалости. И хрип, наконец, прервался. Божана передернуло. Он часто задышал, с ужасом понимая, что делают с хозяином. Повисла тишина. Лишь волны с шуршанием набегали на песок да скорбно плакали в отдалении чайки. Некоторое время никто не произносил ни слова. Убийцы не двигались, будто ожидая конца жертвы. Поднявшийся внезапно ветер погладил Божана по руке, словно стремясь успокоить.

И парень против воли заплакал, понимая, что он следующий. И действительно, через некоторое время вновь раздались шаги, кто-то подошел к нему близко. Он дернулся было от них, вертя головой и задыхаясь, попытался отползти, но его грубо схватили, протащили по песку и бросили лицом вниз. Он застонал, стремясь вырваться. В своем мешке он ничего не видел. И не знал, что будут делать с ним. Рядом с ним кто-то опустился. Его погладили по голове через мешок. Он вновь дернулся. И вдруг почувствовал, как на шею набрасывают веревку. Кто-то взялся за концы и наступил коленом ему на спину:

– Не поминай лихом, парень. Прости…– Раздался спокойный безжалостный голос. Горло сдавило. Он отчаянно попытался вздохнуть, но доступа воздуха не было, как он ни пытался втянуть в себя хоть его крупинку. Слезы текли по лицу, в ушах раздавался страшный звон, но другие звуки становились все тише, и скоро совсем исчезли в этом оглушающем звоне. И все погасло.

*

Калерия вышла на крыльцо, закутавшись в шаль. На улице давно стемнело. В траве трещали цикады, и пламя в масляных светильниках трепетало от поднимающегося ветра. Вновь собиралась гроза. В эту весну грозы стали частыми в Таврии, будто боги гневались на людей, недовольные их поведением.

На горизонте вспыхнуло ярко, прочертило небо белой полосой и послышались отдаленные раскаты грома. Раздались негромкие шаги. Веслав. Удивительно, как такой мощный тяжелый человек мог столь тихо передвигаться. Он словно бы таился, как хищник, устроивший засаду на дичь.

– Прошло уже много времени. Что говорил Ромэро, когда уезжал? – Калерия плотнее закуталась в шаль.

– Сказал, что вернется, как стемнеет, просил подать мяса и вина, собирался что-то праздновать. Только не сказал, что.

– Он каждый день что-то празднует. После этого невозможно войти в комнату. – Калерия поморщилась, вспоминая. – Рабов не заставишь у него убираться. И я их понимаю.

– Может, решил переночевать в Каффе? – Веслав пожал плечами, вглядываясь в темноту. – Хотя вряд ли. Город полуразрушен, все сохранившиеся гостиницы забиты погорельцами.

– А с чего мы, собственно, волнуемся о нем? – Калерия посмотрела на Веслава, гневно сверкая своими черными глазами. – Он не родственник нам, даже не друг. Он отвратительный человек с жуткой репутацией. Все в городе знают о его предпочтениях и закрывают на это глаза. Наверняка он опять взялся за старое. Я даже думать об этом не хочу.

Она поежилась.

– Вернется, вернее всего, завтра. Наверняка испугался грозы, вот и решил заночевать в городе. Может, кто-то все же дал ему приют? Он накоротке с консулом…

– Не знаю, Калерия. Все может быть.

На крыльце показался Тамир. Он поклонился и протянул им глиняные большие кружки. Запахло мятой. Надо поверхностью напитка поднимался пар.

– Что это? – Веслав принял чашу из рук молодого человека.

– Взвар из сладкой мяты. Он успокаивает и согревает. – Пояснила Калерия, кивнув благодарно повару. Тот вновь поклонился, еле заметно улыбаясь. Улыбка была искренней, озаряя его смуглое лицо мягким светом.

– Ступай отдыхать, Тамир. Уже поздно.

– Господин Ромэро еще не вернулся?

– Нет. Мы думаем, он заночует в городе. Идет гроза. Скорее всего, он побоится ехать в такую пору. Ступай, ты свободен. Чашки заберёшь завтра.

Тамир склонил голову, сверкнул весело своими черными глазами и скрылся в доме. Через время он вернулся, неся теплый вязаный плат из белой овечьей шерсти, который с нежностью накинул Калерии на плечи. Она отдала ему шаль, а сама с удовольствием закуталась в платок, ласково улыбнувшись парню. И похлопав его по руке. Он поклонился, крепко сжимая в ладонях шаль, и ушел.

– Смотри-ка, заметил, что я замерзла! Очень внимательный юноша. И добрый.

– Сейчас с Юном болтать пойдет. – Усмехнулся Веслав. – Днем не наговорились. – Он присел на каменные ступени крыльца.

Калерия отпила из чашки и повернулась к нему, вглядываясь в его орлиный профиль. Веслав действительно был красив холодной северной красотой, будто впитав ее из таинственного мира, что окружал его. Этот мир был незнаком Калерии и потому все еще пугал ее.

– Ты помнишь свою молодость, Веслав?

– Очень хорошо, Калерия.

– Она была трудной?

– Словами не описать.

– А ты бы хотел в нее вернуться? Хоть на мгновение?

– С радостью!

– Вот видишь. У каждого должно быть такое место, куда хотелось бы возвращаться. У этих несчастных мальчишек, что прислуживают нам, нет дома. Нет родных. Да, что греха таить, у них и жизни-то нет. Ее давно забрал полон. Так не отнимай у них еще и молодость. Оставь им хоть что-то, за что можно было бы зацепиться, чтобы выплыть из той бурной пучины, какой сделалась их жизнь.

Веслав улыбнулся, следя за тем, как трепещет пламя в ближайшем светильнике. И неожиданно произнёс, не глядя на нее:

– Я стараюсь, Калерия, поверь. Не только не отнять, но и отдать. То, что могу. И так, как умею. Не моя вина, что выходит не всегда. Этот мир упрям. И не готов сдаваться. Своих рабов он с трудом отпускает на волю.

Она внимательно посмотрела на него, не понимая, лукавит ли он. Но он был совершенно серьезен. Что он имел в виду под этими словами? Веслав не пояснил. Но Калерия и не требовала объяснений. Русич был очень умен. И беседа с ним доставляла ей истинное удовольствие. Он позволил жестокой маске, что всегда была надета на него, сползти. И обнажить его истинное лицо. Перед Калерией представал не лютый зверь, какого все боялись, сами не зная почему, а обычный человек, разумный, много знающий и тонко чувствующий. И ей это понравилось.

Молния, словно огонь древнего Перуна, пронзила небо. Закапал дождь, зашелестел по листьям розовых кустов и ветвям деревьев. Веслав продолжал вглядываться в темноту. С каждым всполохом все внимательнее. Наконец, он отставил чашку и спустился с низкого крыльца на дорожку.

– Что там, Веслав? – Калерия тоже принялась спускаться со ступеней. Но он, не поворачиваясь, остановил ее движением руки:

– Госпожа, вернись на крыльцо. А еще лучше, зайди-ка в дом.

– Что там?

– Там что-то движется в темноте. Очень медленно.

Но она не послушалась, наоборот, подойдя к нему ближе, тоже вгляделась в густую темь сада. Теперь светильники не помогали, а мешали увидеть опасность. Веслав, взяв Калерию за руку своей теплой ладонью, отвел на крыльцо и вынул факел из держателя. Потом спустился вновь, доставая кинжал, что висел на поясе. И произнес:

– Позови Юна, Калерия. Пусть захватит меч. Быстрее!!! Скажи, я позволил!

Она метнулась в дом.

Веслав не пошел дальше. Встав так, чтобы защитой спины служила стена дома, он держал факел в левой руке, а кинжал в правой и внимательнее вглядывался в подступающую темноту.

Скоро подле него, будто по извечному волшебству, возник Юн, протягивая меч. Веслав не успел заметить, как тот появился. Снова.

В дверях послышались шаги многих ног. На пороге встал Тамир с неизменной палкой в руках, за его спиной маячили все рабы кухни, вооруженные, кто ножом, кто тесаком для разделки мяса. Пять человек. Высокие и сильные. И Веслав порадовался мудрому решению Горана набрать в дом таких людей. Сейчас, за его спиной стоял небольшой отряд, вполне способный отразить атаку. Надо взять подобное на вооружение. Он быстро кивнул всем, заметив за их спинами Калерию, и приложил палец к губам. Все замолчали, вглядываясь в темное пространство перед собой.

– Есть! Там что-то есть! – Произнесла Калерия шепотом, указывая в темноту.

Казалось, сама тьма двигалась. Но движение было каким-то беспорядочным, словно кого-то кидало туда-сюда.

– А что это за звук? – Произнёс Юн, обладающий острым слухом, и Веслав отметил про себя, что китайское наречие в его голосе поблекло совсем. Он говорил теперь чисто и легко, как русич. Не задумываясь и не подбирая слова.

– Да. Какое-то словно бы постукивание. – Тамир оглянулся на остальных. Юн тоже всматривался в темноту, стоя рядом с хозяином едва ли не плечом к плечу

И тут Веслав протянул ему кинжал. Мальчишка быстро кивнул и улыбнулся, продолжая смотреть вперед. Тамир подошел и встал рядом с ними. Юн произнёс:

– Мы здесь, как на ладони, нас могут легко снять из лука. Рассредоточьтесь!

Веслав хмыкнул. Парень приказал, и его послушали. Тамир отступил в тень дома, остальные, спустившись вниз, тоже пропали среди кустов. Ничего себе!

Даже Калерия отошла назад в темноту крыльца. Юн, чуть придержав рукой Веслава, сделал несколько медленных, крадущихся шагов, сжимая в руках кинжал, какой держал рукояткой вверх, прижав лезвие к руке. И тут опять сверкнула молния, осветив сад с неожиданной силой.

– Там повозка! – Тамир указал в темноту. – Ею, похоже, никто не управляет! Лошадь ходит туда-сюда!!!

Веслав бросился вперед. За ним все остальные. Дождь пошел сильнее, когда они приблизились. Их лошадь, пугаясь всполохов и грома, переступала с ноги на ногу, дергаясь туда-сюда, в попытке убежать, но тяжелая пустая повозка не позволяла ей этого.

*

– Где же Ромэро? – Калерия накинула платок на голову, спасаясь от дождя. Остальные осторожно замерли.

– Там кто-то есть! – Воскликнул Юн, указывая на дно повозки. Веслав, шагнув ближе, посветил факелом. На дне лежало тело человека с мешком на голове, обмотанном веревкой и со связанными за спиной руками. Тамир наклонился и осторожно снял мешок с головы неизвестного. Веревка, извиваясь, будто змея, скользнула на землю.

– Это Божан! Слуга господина Ромэро! – Произнесли все разом, переглянувшись. Феодор перекрестился:

– Сссмотрите! – Произнес он дрожащими губами, указывая пальцем. Обступив повозку, все вгляделись – на шее парня проступала четкая темная полоса, хорошо заметная при свете факела.

– Его задушили. – Веслав с грустью смотрел на несчастного. – Через мешок. Накинули на голову, а после обмотали веревкой.

Тамир дотронулся до шеи Божана, подержал на ней руку и неожиданно попросил:

– Господин Веслав, дай еще света!

Веслав наклонился, освещая факелом тело Божана с откинутой назад головой и разметавшимися по дну повозки волосами. И тут каким-то чудом все увидели!

– Жилка на шее бьётся! Он жив, хвала небесам!!! – Крикнула Калерия. Феодор вновь перекрестился.

– Как такое возможно? Разве так бывает?

– Бывает. – Юн смотрел, как Тамир и Веслав вынимают Божана из повозки, развязав ему руки. – Либо не додушили и не заметили. Либо просто придушили, чтобы чувств лишился и не мешал. Скорее второе, раз его в повозку положили. Убийца знал, что лошадь найдет дорогу домой и хотел, чтобы она довезла сюда Божана. Она и довезла. Смерти ему явно не желали, иначе просто закопали бы где-то его тело.

Веслав легко перекинул тощее тело Божана через плечо и понес в дом, чуть придерживая рукой. Лохматая голова молодого человека безвольно покачивалась в такт шагам. Божан будто недоверчиво кивал, удивляясь тому, что с ним произошло. Веслав принес парня в комнаты Ромэро и опустил на широкую кровать. Тот был страшно бледен даже при слабом свете свечей, какие споро зажег Тамир, передвинув напольную лампу ближе к огромному ложу. Худая фигура Божана почти потерялась на нем.

– Ромэро рассердится, если узнает, что прислужник занял его постель. – Сказал кто-то из поваров опасливо.

– Насколько я все понимаю, – Произнес Юн, отдавая кинжал Веславу, – Господину Ромэро уже все едино.

– Думаешь, он умер? – Феодор смотрел на Юна, как на прорицателя. Калерия и Веслав переглянулись.

– Умер сам или убили, но скорее всего, его уже нет на этом свете.

– А не мог он задушить Божана, а сам сбежать, например, на корабле.

– Куда бежать? У него здесь все. Да и зачем? – Веслав дотронулся до шеи безвольного слуги, а потом приложил ухо к его груди, слушая сердце. Божан вдруг дернулся, с силой втянул в себя воздух, открыл глаза и закричал, увидев обступившие его со всех сторон темные фигуры:

– Пожалуйста! Не убивайте меня! Я никому ничего не скажу!! Пожалуйста! – Голос его осип, и он схватился за горло.

– Чего не скажешь, Божан? – Веслав шагнул к кровати.

– Господин Веслав? – Тот испуганно огляделся. – Где я?

– В поместье, в комнате твоего хозяина. Лощадь сама вернулась домой, привезла повозку и тебя в ней связанного. – Пояснил Тамир, с жалостью глядя на него.

Божан попытался встать, но рука Веслава толкнула его в грудь:

– Не колготись! И объясни, что случилось?

Из глаз Божана потекли слезы:

– Господина Ромэро убили! – Прошептал он, вытирая глаза и все равно порываясь встать. – Похоже, перерезали горло! Но я не уверен!

– Кто это был?

– Я не видел. Мне сразу накинули мешок на голову и связали. Я только слышал. Их было много.

– Ты узнал кого-нибудь? Хотя бы по голосу.

– Нет! Это были не люди!

– То есть как это?

– Ээээто были черти! Из самой преисподней! Они говорили такими страшными голосами! Словно вокруг шипели змеи! И они сказали, что их терпение лопнуло, и даже они уже не могут смотреть на то, что делает Ромэро. И они, похоже, достали нож. Я слышал, как хозяин кричит, его кровь так страшно булькала, он хрипел. Долго. А они стояли вокруг. И ждали, когда он умрет. А потом сказали, что я следующий!!! Накинули веревку мне на шею. Было так больно!!! Я чувствовал, что умираю. Перестал дышать. Почему я еще жив, господин Веслав?

– Не знаю, Божан. Не знаю. Наверное, ты оказался не нужен там, где сейчас Ромэро. Кстати, это они разбили тебе губы?

– Нет, это господин Ромэро. Он озлился, что я задавал ему вопросы. А я не понимал, зачем мы туда идем.

– Куда? Где у Ромэро была назначена встреча?

– У старой галеры, на краю порта. Они напали на нас. Неожиданно. Мы даже не слышали, как они подошли.

Веслав и Калерия переглянулись.

– Там такое гиблое место. – Тихо произнесла Калерия, переждав раскаты грома. – Все время обнаруживают то мертвых собак, то умерших рабов, то повешенных. Многие находили свою смерть на остатках мачт этого корабля. Странно, что Ромэро согласился туда отправиться. По доброй воле в то место не ходят.

– Господин Ромэро сказал, что так решил продавец. Он хотел его задобрить, чтобы тот снизил цену.

– Что он собирался купить?

Божан побледнел и вновь вытер слезы, продолжающие течь из его глаз:

– Рабов. Невеликого возраста. Восьми и десяти годов, как ему сказали.

Веслав посмотрел на Юна и кивнул головой одобрительно. Тот оказался прав, верно поняв смысл письма.

Калерия фыркнула презрительно. Услышав все, что нужно, она гневно махнула рукой и вышла из комнат. Больше Ромэро, и его смерть ей были не интересны. Остальные тоже потянулись из покоев, приказав Божану лежать тихо и не высовываться.

– Поедем на берег? – Юн и Тамир смотрели на Веслава, ожидая его распоряжений. – Нужно найти Ромэро.

– Дождемся рассвета. Сейчас гроза, все следы давно смыло. Да и Ромэро уже все равно.

– Но, господин Веслав, если обнаружат его тело, будет скандал, он уважаемый житель города. – Тамир переглянулся с Юном.

– Скандала не будет, – Калерия вышла и из своей комнаты. – Ромэро давно навяз на зубах у всей Каффы. Я думаю, полгорода мечтали от него избавиться. Покричат для вида, поищут убийцу, не найдут и успокоятся. Тем более, что родственников у него нет, и все его богатства отойдут городу.

*

Калерия оказалась права. Рано утром тело Ромэро обнаружили рыбаки Каффы, отправляющиеся на промысел. Они проходили мимо старого корабля, стремясь миновать его быстрее, и у самой кромки воды заметили человека, сидящего лицом к морю. Поза человека была странной. Он сидел, опустив голову на грудь, сжимая что-то в руке. Вся его одежда оказалась мокрой и покрытой липкой грязью, будто его долго возили по песку. Даже волоса были измазаны в глине. Рыбаки окликнули его, но он не ответил и даже не повернулся в их сторону, будто спал. Они долго не решались подойти, кидали в него камни, но он не отзывался никак. И тогда самый смелый из них все-таки приблизился, посмотрел на сидевшего, разглядел, что зажато у него в кулаке и с криком бросился бежать. Скоро уже вся Каффа знала, что Ромэро зверски убит, ему перерезали горло от уха до уха и отрезали достоинство, которое и вложили ему в руку, крепко зажав в кулаке. И еще огромный кусок мяса был выдран из его предплечья, да так неровно, будто кто-то рвал его зубами. Смерть его потрясла город своей жестокостью, впрочем, многие шептались, что заслуженной, так как о проделках купца и его друзей многие в городе знали и, если и не осуждали, то и не одобряли, понимая, что когда-нибудь это все закончится. И весьма печально. Так и произошло.

Горан, Молчан и Гато вернулись на следующий день, рассказывая о событиях во всех подробностях. Они побывали на берегу, Горан поговорил с Тавром, который осматривал тело. Тавр предположил, что это были какие-то пришлые лихие люди, так как при Ромэро не обнаружили денег, а он никогда не расставался с небольшим кожаным кошелем, что вечно висел у него на поясе. Крови должно было быть много, но всю ее смыл дождь во время грозы, так же, как и следы убийц.

Из города приезжали помощники консула поговорить с Божаном, но он трясся, заикался и так путанно рассказывал о случившемся, что от него скоро отстали. Мало того, о нем почти позабыли, а, когда вспомнили, решили, что городу такое наследство Ромэро не требуется и предложили выставить его на торги. Желающих приобрести парня не нашлось. Тень Ромэро знатно падала и на его слуг, от Божана все шарахались, как от прокаженного, и Веслав, посоветовавшись с Юном, решился выкупить несчастного у городских властей. Препятствий при этом он не встретил никаких. Большого денежного урона тоже не понес. За прислужника скандального купца просили какие-то крохи. Божан был в ужасе, так как боялся Веслава даже более, чем Ромэро.

– Мы так ничего и не узнали про Ромэро, господин Веслав. – С грустью сказал Юн, глядя, как Божан, хромая, кособоко идет по дорожке по направлению к дому. – Он унес все свои тайны с собой. И никто теперь не ответит на вопрос, кем он был в самом деле и что искал в поместье?

– Еще узнаем, не горюй парень. Со временем его тайны откроются, вот увидишь. Время – лучше других хранит свои секреты и охотнее других их раскрывает. Надо лишь запастись терпением. Я думаю, знакомство с Ромэро еще аукнется нам всем так, что мало не покажется. Вот увидишь.

– Интересно, какую вещь, как он думал, должен был отдать мне Линь? Я же точно знаю, что тот ничего не оставлял мне…

– Ты ничего не можешь знать наверняка, Юн. Наша жизнь непредсказуема. Твой учитель был очень умным человеком. И я согласен с Ромэро в том, что он не мог уйти, оставив тебя без поддержки совсем. Просто мы покуда не знаем, какова была эта поддержка. Вот и все.

Юн недоверчиво взглянул на хозяина. И оторопел. Веслав тепло улыбался, глядя на него, будто ведал что-то такое о грядущем, о чем парень еще не имел даже представления. И делиться покуда этим знанием с ним не спешил. Ну? И кто же из них двоих упырь зловредный?

На макушку Юну легла тяжелая рука, растрепала волоса и исчезла. Веслав вновь сделался серьезен. И даже суров, глядя на Юна строго, будто это он был виновен в том, что хозяин позволил себе проявить этакую слабость.

Из окон комнат их заметил Горан. Покачал головой и вздохнул спокойно, будто понимая… Все теперь пойдет, как надо. Как и было предначертано…