С того часа, как стало известно о гибели Ромэро, миновала неделя. Все это время Веслав и Горан, в сопровождении Гато рыскали по Каффе и окрестностям в поисках сына новгородского воеводы. Неуловимый Некрас (которого Веслав обозвал уже всеми возможными словами, какими можно было, да и какими нельзя, тоже приложил знатно) нигде не был замечен, как назло. Все перекупщики были оповещены, все надсмотрщики внимательно вглядывались в лица вновь поступающих рабов. Горан выпил с друзьями и знакомыми неисчислимое количество вина и меда и сказал, что скоро уже будет валяться под забором собственного имения, не узнавая окружающих. Пропажа покуда не находилась. Где-то кого-то видели похожего, но едва бросались в ту сторону, оказывалось, что свидетели ошиблись, и взорам представал совсем другой человек. Людей с огненными волосами, с золотистыми, с темными в рыжину, с медными, с желтыми и подобными им, оказалось видимо-невидимо, отчего поиски сии невольно ввели в Каффе некую моду на этакий удивительный оттенок. Рыжие волоса на долгие десятки (если не сотни!) лет устроили на рынке некую, не поддающуюся объяснению моду, подняв цену на невольников, имеющих подобные шевелюры, в несколько раз и сразу выделяя их из толпы. Горан сердился с каждым разом все сильнее. Его всегдашнее чутье, словно бы нарочно подводило его.

Он также, не прекращая поиски, успел оповестить всех знакомых, что скоро предпримет длительную поездку за пределы Каффы сроком на год и просил обращаться по всем вопросам к его тетке в имение на виноградниках. Где его стараниями принялись устраивать голубятню.

Калерия для этой цели даже потребовала раскошелиться на специального раба-голубятника, который занимался бы исключительно только тренировкой птиц и отправкой сообщений. Она грозилась, что, если ото всех долго не будет вестей, то поедет в Новгород сама и убьет их всех сразу.

Горан заканчивал в Каффе дела и приостанавливал все сделки, однако некоторые все-таки перенаправил на тетку, когда убедился, что она с ними справится. Веслав только качал головой. Добил всех Гато, когда однажды заявил, что тоже отправится в Новгород вместе Гораном и Тамиром, так как хозяину его потребна помощь. Веслав принялся возмущенно орать, что скоро уедет тайно под покровом ночи, потому что они все ополоумели, и куда он их всех денет дома, а главное, как все это объяснит князю?

Они в ответ тоже начали орать, что он им не командир. Покуда. И они вольны сами решать, что им делать. На вопли пришел Молчан, спросил, что случилось, улыбнулся, и все заткнулись, опасливо поглядывая на него. Никому не хотелось, чтобы его жуткая рожа со зловещим шрамом приснилась кому-нибудь ночью.

Горан признался Веславу в том, что его приставили шпионить за ним, и Веслав в шутку сообщил ему для передачи, что князь его, разумеется, собирается заключить сделку с тевтонцами, подарить им часть княжества и перенять их веру. Долго смеялись, но Горан никому ничего рассказывать не стал, понимая, что управляют Каффой все ж таки не дураки записные, а хитрые, будто лисы, все повидавшие люди. И их на мякине не проведешь.

Хуже всего приходилось Юну. Но это он так считал, его неугомонный хозяин вряд ли бы с ним согласился. В эти суматошные дни парень, наконец, по-настоящему понял, что такое быть оруженосцем Веслава. И взвыл. Когда ночные сумерки едва сменялись призрачным рассветом, тот будил его, вылив на голову кружку холодной воды. Покуда парень отплевывался, хозяин одним рывком стаскивал его с кушетки и движением мощной руки отправлял в основные покои. Ковер там был уже свернут и сдвинут к стене. Ничего мягкого под руками не предполагалось.

Сложная система упражнений, которым его учил Веслав, отличалась от того, что показывал Юну учитель, но и странным образом дополняла те умения, что уже имелись у юноши. Во время занятий хозяин предстал перед парнем совсем в другом свете. Когда он, сам не чуравшийся выполнять то, что показывал подопечному, первый раз снял рубаху, явив тело, хоть и покрытое многими шрамами, но сложенное очень красиво, Юн тяжело вздохнул. Широкие крепкие плечи его хозяина, какие уже окрасило солнце своей рыжей краскою, были красиво очерчены. Сильные руки, будто сплетенные из многих телесных жгутов, служили верой и правдой, не подводя, а плоский мускулистый живот был тверд до такой степени, что на нем, похоже, можно было легко рубить дрова и слышать при этом звон! Юн с унылой тоской оглядывал свою тощую фигуру. Нет. Таким ему никогда не стать.

Как оказалось, Веслав сам неплохо умел отжиматься на кулаках, что и продемонстрировал с легкостью в первый же день их занятий, когда заставил парня вновь проделать то, что тот делал на конюшне у Молчана. Занятия получились много жестче.

Отжимались вдвоем. Юн признался себе, что быстроту, с какой управлялся Веслав, он сейчас выдерживает с трудом. В этом они будто бы поменялись на время местами. Шесть десятков отжиманий, какие ранее были для парня плевым делом, сейчас знатно измотали его! Руки подводили. Шрамы натягивали кожу, а под ней в мясо будто впивались острые толстые иглы. Парень умел терпеть боль. Линь учил их этому. Но сейчас руки не хотели подчиняться и дрожали страшно. Юна это жутко злило. Он скрипел зубами, исходил липким, еще болезненным потом, держался до последнего, но все одно падал, надеясь каждый раз, что в следующую тренировку такого не повторится.

Но и в этот раз все вновь вышло, по его разумению плохо, он зашипел от боли, руки предательски подогнулись, и он упал на пол, выругавшись. Веслав закончил свою сотню, которую проделал, как всегда, легко, оттолкнулся руками от пола и встал на ноги. Юн остался лежать, продолжая тихо ругаться. Веслав потянулся за рушником, вытерся и толкнул его ногу своей:

– А ну-ка замолкни, тать! Не смей при хозяине черными словами бросаться! Сам в своей неудаче виновный! Сказал же тебе, много на себя берешь покуда. Рано! Сорвешь руки, после не жалься! Вставай лучше!

Тот уперся лбом в пол и отчаянно замотал головой, обзывая себя всякими бранными словами и люто ненавидя себя за слабость.

– Вставай, сказал!

Юн собрался опереться на руки, и вдруг с ужасом понял, что не может этого сделать. Они дрожали. И их будто бы жгло огнем.

– Вставай, а не то получишь!

Парень вновь попытался опереться на ладони и подняться, но ничего не вышло, было действительно больно.

– Черт! Да что же это?!

– Юн, сказал тебе, не смей ругаться! Выпорю! И вставай сейчас! Кому сказал?!

– Не могу, господин Веслав! Руки, черт их дери, не слушаются!

– Ну, все. Сам напросился! Я предупреждал тебя!

Веслав отошел к кровати, на которой лежали его рубаха и широкий ремень из бычьей кожи.

Взяв его в руки и сложив пополам, хозяин подошел к парню и произнёс сурово:

– Счёт поведу! До трех раз. После не жалься даже. Один!

Юн прижался щекой к полу, зажмурился и часто задышал. И с наслаждением выругался вновь. Но уже про себя. Но хозяин будто услыхал его:

– Другой! – И замахнулся.

– Не надо, господин Веслав, я сейчас встану!!

И парень попытался также красиво оттолкнуться руками от пола, как это недавно сделал Веслав. Ничего не вышло. И он едва не грянулся носом, вовремя удержавшись. Ладони плотно встали на каменные плиты. И он подтянул к себе колени, презирая себя страшно и зажмурившись от стыда. Когда уже стоял на четвереньках, по седалищу все-таки прилетело. И весьма знатно. Он вскрикнул. Глаза распахнулись сами собой.

– Ай!!! Господин Веслав!!! Больно же!

– Споро вставай! А не квашней растекайся!

Веслав вновь замахнулся.

– Не наааадо! Я встаю уже!!!

Юн, наконец, встал, опершись для верности локтями о стол. И вновь ремень ожег его. Он зашипел.

– Руками не хватайся, ушкуйник. Тока ноги работают!! Пять на десЯти приседов за такое!

Юн, шмыгая носом и косясь на ремень, принялся быстро приседать. Двигался легко. Натренированные ноги не подводили. Веслав стоял над ним, понукая:

– Живее! Что ты, будто девка в реке, ладонями плещешь? Локти к тулову прижми!

Наконец, мучения закончились. Юн выдохнул. Веслав улыбнулся и напоследок вновь ожег ремнем, но уже не больно, скорее даже с какой-то суровой нежностью:

– Молодец! Все у тебя добром выходит! Выделываешься больше, хитрец лютый, чтоб меня жалостью свалить! Не выйдет! Я в сказы не верю!

Юн, слушая его, вдруг весело улыбнулся. Его задорная улыбка легко расцвела на худом лице, озаряя его неподдельной радостью. Веслав, усмехнувшись на такое, взял его за шею, пригнул его голову, уткнув лицом себе в плечо, и потрепал по выбившимся из пряди густым вьющимся волосам. Неожиданная простая ласка удивила парня, и он уставился на хозяина, вытаращив глаза. Тот засмеялся, щелкнул его пальцами по лбу и отпустил, приказав:

– Теперь на стрельбище! Меткость твою глядеть будем! Пора уже! А после к морю поедем. Окунемся разок!

Стрельбище оборудовали в самом конце виноградника, где была широкая просторная площадка, одним своим концом упирающаяся в холм. Там, как оказалось, была сотворена уже кем-то мишень и построено нечто вроде сплошного забора, огораживающего эту площадку. Ясно, чтобы какая-нибудь стрела, пущенная неверной рукой, не влетела кому-нибудь в лоб. Интересно, когда успели все изготовить?

– Господин Веслав, а как же руки мои? Я же тетиву не натяну! – Юн шагал за Веславом, едва поспевая. Двигался тот быстро и легко, несмотря на мощную тяжелую свою фигуру.

– Стало быть, позор примешь от меня за такое! – Бросил Веслав, не оборачиваясь. Парень сник, а хозяин еще и добавил:

– И отказываться не смей! Хоронякой тебя почту тогда!

По дороге зашли к Молчану. Тот увидел несчастное лицо Юна, понял все по-своему и сказал, глядя злобно на Веслава:

– Мимо проходи, хозяин! Сам со своими слугами разбирайся, а я тебе в палачи не нанимался! И считать я ничего не стану, так и знай теперя!!!!

Юн обомлел от такой самоубийственной смелости конюха и замер в дверях. На всякий случай.

Веслав покачал головой, сощурив хитро глаза:

– Вот ты вроде муж умный, Молчан! А все одно дураком глядишься. Будто к тебе все лишь за карой ходят. Ни разу тебя вершителем суда не видал здесь. Бегаешь ты от того знатно, это уж я узреть успел. Иё меня не проведешь! Ключом-то не кипи зазря! По делу мы к тебе. Ладони парню перевяжи чем! Мы на стрельбище идем. А то он тетиву не осилит руками-то своими.

Лицо конюха тут же просветлело, и он живо снялся с места:

– А! Понял тебя, Веслав! Сразу бы так и сказал. А то всё мнёсси! Сейчас!

Надо сказать, что Молчан последнее время почти всегда пребывал в плохом расположении духа и бросался на всех, не хуже сторожевой собаки. Чем была вызвана такая его немилость к окружающим, никто не знал, но он часто теперь сидел в задумчивости, что-то напряженно решая про себя. Всем объяснял это тем, что думает, где взять денег для восстановления дома родственников, сгоревшего после пожара. Горан предлагал помощь, но он решительно отказывался.

Веслав еще ни разу не видел, как Юн обращается с луком. Потому, на площадке он на всякий случай встал подальше. Парень, заметив это, засмеялся. Молчан обвязал его ладони поверх бинтов полосами мягкой кожи, поэтому разминать пришлось только пальцы. Юн решил было, что руки после отжиманий будут жутко дрожать и не слушаться. Но не тут-то было. Они, как это ни странно, слушались. И совсем не дрожали. Оглядев лук и осмотрев несколько стрел, что лежали перед ним, юноша вставил стрелу в гнездо, поднял лук, прицелился, причем Веслав отметил, что и стоит, и целится парень абсолютно правильно, и легко выстрелил. Стрела вошла в центральный круг мишени. Веслав понял, что парень задействует только пальцы, оставляя ладонь свободной. Вторая стрела вошла в мишень еще ближе к центру. Третья еще ближе. Четвертая. Пятая. Пристрелявшись, он почти не целился. Руки работали очень быстро, скорость стрельбы оказалась до того высокой, что Веслав не успевал следить. В бою это очень ценное качество! Перед Веславом стоял сейчас умелый лучник с суровым выражением на лице и отсутствием всяких сомнений. Видно было, что стрелять парню нравится и делает он это с удовольствием. Десять стрел. Правда, не боевых, а учебных. И все оказались плотно сидящими в центральном круге.

– Постой. – Приказал Веслав, когда мальчишка повернулся к нему, ожидая приговора.

Он взял с собой темную тряпицу от старой рубахи и, подойдя, завязал Юну глаза. Тот замер.

– А теперь то же самое, но уже с тряпицей.

Он вытащил стрелы из мишени. И вновь положил их перед парнем. Чуть приподняв голову, юноша зарядил лук и прицелился. Сначала Веславу показалось, что острие стрелы уходит будто бы вверх. Но стоило ему так подумать, как Юн, нахмурившись, чуть опустил лук и выстрелил. Центральный круг. Правда, стрела воткнулась ближе к его границе. И тут Веслав заметил странное. Юн прислушивался, сжав губы и еле заметно приподняв подбородок. Пальцы его едва дотронулись до тетивы. Вторая стрела молниеносно воткнулась ближе к середине. Замерев и вновь прислушавшись, парень выстрелил в третий раз, а уже остальные семь стрел выпустил из лука, почти не целясь. И все вошли в круг рядом друг с другом. Едва треск утих, Юн хотел уже снять повязку, но Веслав вышел на середину площадки, взяв в руки несколько небольших деревянных дощечек.

– Погодь, оголец! Слух у тебя, видать, отменный! Вот на него стрелять и станешь теперь! Я чурочку бросаю, ты стрелу пускаешь. Десять чурок – десять попаданий. Промах – палкой по седалищу.

– Господин Веслав! Мне уж и так от тебя досталось! Мож, как по-другому? Не палкой. Болит все.

– Не свисти, соловей! Ничего у тебя не болит. Я свое дело знаю! Но, ежели так просишь, то можно и не палкой. Тогда сызнова ремнем. Чтоб привыкать к другому не пришлось. Не попадёшь ни разу, получишь добавку к уже полученному! Не боись! Подумаешь, несколько дней стоя пообедаешь.

Юн опустил голову, будто в глубокой печали о своей незавидной участи. И вдруг его лицо озарилось лукавой улыбкой:

– Добро, господин Веслав! Я согласен! – Сказал он, безошибочно определяя, где стоит хозяин и поворачивая голову в ту сторону. – А, ежели, попаду? Тогда что? Какова награда? Чтоб все по чести было. Сам сказал, что надобно мне от тебя не только наказания принимать учиться!

Веслав засмеялся, весело щуря свои зеленые глаза:

– Ну, ты и хитрец памятливый! Верно! Сказал я так! И вот тебе моя милость за умения –попадешь во все мишени, буду я тебе три дни еду на стол подавать и потчевать!

– И, чтобы Тамир об том прознал!

Но тут уж Веслав нахмурился:

– Знаешь что, малый, не наглей особо. Милость – милостью, но надо и разум иметь. А то не попадаешь ни в одну мишень. Получишь от меня лещей знатных, и, как я уж сказал, будешь стоя обедать. И Тамир о том наверняка прознает. Сам позабочусь.

Юн тяжело вздохнул. Сказанное походило на правду. Хозяин, меж тем, достал из мишени стрелы и разложил их перед мальчишкой.

– Колчан бы. – Юноша вновь поднял голову, прислушиваясь к звукам.

– В другой раз! Больно многого желаешь, наян желторотый! – Отрезал Веслав, подбрасывая дощечку. Малые мгновения, почти незаметные глазу, парень слушал движение воздуха. Когда дощечка пошла вниз, он выстрелил.

– Попал!!! – Веслав и сам обрадовался. Вторую дощечку он бросил в другую сторону. Юн замер, прицеливаясь. Дощечка падала у него за спиной.

Резко развернувшись, он выстрелил. Стрелой чурочку унесло вдаль. Следующую постигла та же участь. И так девять раз. На десятый дощечка, брошенная Веславом, вдруг развалилась на части и упала, не успев подняться. Юн понял, что что-то не так, замялся на мгновение и выстрелил чуть позже, чем хотел.

– Промазал! – Заявил Веслав. Парень сорвал повязку:

– Что там?

– Дощечка развалилась.

Юн опустил голову. Ну вот. Угроза вновь получить от хозяина по заднице сделалась вдруг настоящей и мало его обрадовала. Руки у того были железные. Седалище до сих пор саднило, хоть Веслав в такое и не поверил, похоже, не вполне осознавая свою силу. Парень вздохнул. Ну, почему с ним всегда все не слава богу?

Веслав по-доброму улыбаясь, следил за Юном. Тот хмурился, опустив голову, и Веслав вновь ощутил в груди то же самое чувство, что уже посещало его ранее. Это было какое-то всепоглощающее ощущение отцовской гордости и тёплой жалости к парню, как к более молодому и неопытному, какому ещё многое предстоит. Веслав не думал даже о том, что перед ним несвободный человек, невольник. Сам он давно озаботился тем, чтобы в его дорожной сумке лежал свиток с освобождением для парня. И чем дальше, тем более он понимал, что изображать из себя сурового хозяина ему наскучило. В этом не было особой надобности. Добрый и покладистый Юн не нуждался в том, чтоб его держали в узде.

– Довольно горевать. Давай-ка соберем тут все и домой двинем. Молчан, поди, ждет. Я ему лошадей приказал седлать. – Веслав кивнул парню на валяющиеся мишени. Вдвоем они быстро собрали их, отыскав вместе со стрелами, сложили дощечки на стол до следующего раза, захватили лук и отправились к дому.

Юн шел, понуря голову, осторожно поглядывая на Веслава. Хорошего настроя от удачной тренировки как ни бывало. Хоть стрелял он и неплохо, но ухитрился в конце опять сесть в большую лужу. И это его совсем не радовало. Веслав насмешливо поглядывал на него, понимая, что парень мучается от того, что растерялся в конце и не сразу понял, как лучше поступить.

И тут Юн подал голос, остановившись перед хозяином и с тревогой заглядывая ему в глаза:

– Я промазал всего раз из десятка, господин Веслав. Может, не будем считать это поражением? Пожалуйста. А то я на лошади до моря не доеду…

Веслав посмотрел на него внимательно. Ах, вот оно что! Боже, какой же он еще мальчишка! Обещанной кары страшится. Веслав решил его поддразнить:

– Но ты все ж таки промазал. Уговор был?

– Был. – Юн тяжело вздохнул, опуская голову. Светлая прядь с колечком волос на конце свесилась печально вдоль щеки, чуть прижимаясь к ней, будто в утешение. Он сглотнул, часто заморгав, и сказал хрипло, подчиняясь суровому, как он думал, решению хозяина, что шагал теперь впереди, не оглядываясь на него более:

– Как скажешь, господин, воля твоя. – И двинулся следом, ссутулив плечи и не поднимая лица. Веслав шел время молча, а после не удержался, чувствуя, как жалость медленно просыпается в груди, словно медведь в берлоге весною:

– Глупый, да пошутил я! Что ж мне за промах единый казнить тебя? Иди уж спокойно. Не трону! Не зверь же я лютый! А ты молодец! Так вслепую стрелять, как ты, не каждый опытный стрелок может! Удивил ты меня сегодня! – Сказал он, останавливаясь, и, поворотившись в сторону юноши, что шел, задумавшись, и чуть было не налетел на него.

Тот поднял голову. Веслав улыбался широко и весело, и Юн увидел, что глаза хозяина вдруг, как и в первую их встречу, приобрели цвет молодой зелени, будто согретой теплым весенним солнцем. И Юн осторожно улыбнулся в ответ.

Молчан уже ждал их с оседланными лошадьми:

– Далеко ли собрались, добры молодцы?

– Искупаться хотим. А то море близко, а мы на нем почти не бываем. Жарко сегодня. – пояснил Веслав, усевшись в седло.

– Да лето грядет, вот и жарко. Поезжайте. Правда, ветер силен теперь. Глядите, как бы шторма не было. – Кивнул он головой, похлопав лошадь Юна по шее и широко улыбнувшись парню. Калерия следила за ними с крыльца. Веслав склонил перед ней голову, и она кивнула в ответ, кутаясь в шаль.

*

Море чуть волновалось в этот час. Волны в утреннем тумане набегали на берег и, словно, веселясь, отходили обратно, прячась друг за друга. Солнце казалось белым, выглядывая сонным оком сквозь негустые облака. Вдалеке виднелась Каффа. По направлению к ней по хорошо утоптанной тысячами ног дороге двигались люди. Всадников было мало, как это ни странно. В основном пешие: одетые в разноцветные одежды торговцы всем на свете, мелкие ремесленники в поиске работы – всех поглощал этот город, протягивая свои невидимые щупальца на окружающие его земли и забирая в себя все, что двигалось окрест. Некоторые искатели счастья окунались по дороге, раскладывали на песке нехитрую снедь, быстро ели и двигались дальше, иногда с завистью поглядывая на сурового человека срединных лет и беловолосого юношу, спокойно сидящих на берегу. Им явно некуда было торопиться. Недалеко переминались с ноги на ногу их лошади, помахивая хвостами.

Юн и Веслав, искупавшись и уже обсохнув, сидели, греясь на солнце, что висело в небе огненным шаром, и лениво переговаривались.

– Красиво. – Задумчиво оглядывая горизонт, произнёс Веслав. – Знаешь, парень, о чем я всегда думаю, когда смотрю на такое? Ведь годы минуют, нас уж не станет. Не будет наших детей, внуков, правнуки с лица земного сгинут, а красота эта тут так останется. И другие люди любоваться ею станут, и также солнце будет смотреть на них сверху и улыбаться. Странно все это. Как говорит Горан, дивно. Что тут будет чрез многие лета? Как тут все будет? Не хотел бы поглядеть?

– Знамо дело, хотел бы, господин. В грядущее заглянуть, поди, каждый желает. Оттого и предсказателей всяких любят. Да гадалок. – Юн захватил горсть песка в кулак и, чуть разжав пальцы, пропускал сбегающие вниз песчинки сквозь них. И они гладили руку ласково. Потом, словно что-то вспомнив, он испуганно посмотрел на хозяина и быстро отряхнул тряпицы. Веслав усмехнулся, щурясь на солнце, отчего вокруг его глаз образовались мелкие лучи, будто заняв их у солнца на время. И оглядел водную гладь:

– Воды понтийские сегодня какие! Словно трава подо льдом. Зелёные да блестят немилосердно!

– Как смарагд огромный! – Юн тоже вгляделся в горизонт и, улыбаясь, добавил странным тягучим голосом, отчего в его речи вдруг вновь проснулось напевное звучание другого языка, придавая ему особую мелодичность и даже загадочность:

– Шел по земле великан и обронил огромный камень, что нес с собою, зеленый и прозрачный…

Веслав повернул в его сторону голову, внимательно слушая.

– А это оказался не камень, а лед. Он растаял на жарком южном солнце и превратился в море. А великан не пережил такого и начал плакать. И там, где падали его слезы, вырастал виноград.

– Ишь ты, какая история. – Веслав в удивлении смотрел на мальчишку. Волосы парня, не забранные в прядь после купания, вились, высыхая, и казались совсем белыми, образуя вокруг его головы будто бы облако из кудрей.

– Это господин Линь рассказывал. – Пояснил тот, глядя, сощурившись, на водную гладь, и продолжил:

– Люди стали собирать этот виноград, делать из него вино, пить и веселиться. Так слезы великана превратились в людской смех. Потому великаны и покинули эти земли, что не вынесли человеческой радости. Как только люди перестанут смеяться, великаны появятся вновь и превратят все в камень, даже море. И мир тогда исчезнет навсегда.

Повисла тишина. Оба, Веслав и Юн, внезапно замолчали, словно осознав весь смысл рассказанной истории. Шумели волны. Над ними, гоняясь друг за другом, летали чайки. Поднявшийся ветер относил их в сторону от людей, и они, недовольные этим, сердито ругались, словно хотели услышать продолжение истории и не могли.

– Интересная легенда. Красивая очень. – Веслав поднялся, сделавшись вдруг серьезным и тем самым показывая, что пора возвращаться. Следом встал и Юн, с опаской поглядывая на него. Он вдруг решил, что не должен был позволять себе так коротко общаться с хозяином. Молча он подошел к лошади Веслава, погладил ее, проверил седло, подпругу и протянул ему поводья. Тот одобрительно кивнул. Мальчишка действовал как оруженосец, полностью включившись в свою новую работу. Откуда только знал все?

Обратно ехали молча, словно легенда, что рассказал Юн, образовала меж ними широкую непреодолимую трещину. Веслав посматривал на парня, понимая, что после каждого такого разговора тот вспоминает, кто он, и иллюзия свободной (вроде бы) жизни разом разбивается о действительность. Как могут быть связаны море, солнце, бесконечный простор водной глади и рабство, в какое ему предстоит окунуться, заместо морских волн?

Сейчас хозяин добр, потому что доволен его достижениями, но пройдет время и все, в мгновение ока, может измениться. Юн, будучи умным парнем, прекрасно понимал, что висит на волоске, и толщина волоска как раз составляет его жизнь. Любое неосторожное его движение – и все оборвется.

Разговор по душам закончился, и мальчишка живо соорудил меж собой и Веславом стену. Сделал он это сам, чтобы хозяин не указал ему жестоко на его место. Так было проще. И не так больно. Они ехали, освещенные поднимающимся все выше солнцем, и Веслав вдруг подумал, что даже солнце здесь особое – не теплое и ласковое, а горячее, обжигающее – полонное солнце, оставляющее шрамы и на теле, и в душе.

Он не стал мучить юношу разговором. Ехал, не говоря ни слова чуть поодаль, наблюдая за ним, стараясь понять, что сейчас творится у того в голове. Но Юн смотрел на дорогу перед собой, чуть трогая поводья и не оборачивался, будто боялся, что за вольное общение с хозяином ему еще предстоит расплатиться. Чудо единения закончилось. Они возвращались в реальность.

*

Светлые волоса парня трепал ветер, и он чуть приподнял голову, подставив этому ветру лицо и закрыв на миг глаза.

Дом показался в конце дороги, утонув в невысоких деревьях и напоминая собою уставшую лошадь, лежащую в траве.

У крыльца их ждал Горан:

– Ну не знаю, Веслав! Была у тебя одна головная боль. – Он глянул коротко на Юна. – А теперь, видать, целых две обозначились.

– Что опять стряслось? – Спросил Веслав, спрыгивая с лошади и отдавая поводья Юну, который уже стоял на земле, с тревогой глядя на Горана.

– Да, Божан этот твой учудил.

– Чего он натворил?

– Трапезу утреннюю вам в комнаты понёс, да ногами своими длинными заплелся, о порог спотыкнулся, всю посуду и побил. Кушанья по полу рассыпал. Питие все разлил. Да и сам, поди, расшибся. Коленями так об пол грянулся, я думал, без ног останется. А теперь убег от нас и со страху хоронится. Он же Ромэро служил. А для того трещина в миске будто погибель отряда ратного была. Этот гад его за всякий грех малый карал без жалости. Похоже, он от тебя теперь того же ждет.

Веслав покачал головой, поднимаясь по невысоким ступеням:

– Где он хоть обретается теперя, знаешь?

– У Юна в комнате. В самый угол забился и сидит. Не выходит. Мы уж его выйти зазывали, да он страшится. Глаза таращит и ни в какую. Я уж приказывать пытался, голос поднял, да еще более, видать, напугал его, ты уж прости меня, друг мой. Он, как крик мой да приказы услыхал, уши руками зажал, глаза закрыл и шепчет чего-то.

Да и Тамир тоже. Масла подлил. Дурачок добросердечный. Его, говорит, к Молчану быстрее надо. Он-то насчет лечения коленей советовал, а этот, не буду говорить, кто он такой есть, все понял не так, да еще более напугался. В общем, друг мой, разбирайся сам со своим приобретением. Мы посуду прибрали, в покоях твоих все вымыли, ну а далее уж как ты пожелаешь.

Веслав вздохнул. Он, конечно, догадывался, что с Божаном будет непросто. Парня ему было искренне жаль ещё тогда, когда того выставили на торги за совсем малые деньги. Согбенный, похожий на старичка раб оказался никому не нужен. Кроме Веслава. Тот понимал, что Божан вернее всего пропадёт. Погибнет ни за что. И купил его, не задумываясь. И вот теперь у него на попечении двое молодых слуг с тонкой и трепетной душою. Одним словом, запуганных. И еще предстоит найти Некраса. Чтоб он был здоров! Тот тоже внесет свою лепту в их существование. Да, веселье в самом разгаре. До дома бы живыми добраться!

– Юн, ступай-ка ты первым в покои, да скажи ему, что я сегодня добрый, пусть выходит. – Веслав улыбнулся, как ему, очевидно, казалось, по-доброму. Его острые белые зубы обнажились, и он стал похож на хищника, что почуял дичь и радуется ей, понимая, что с голоду ему помереть не судьба. И потому добычу свою он уже любит безмерно.

– Хорошо, господин Веслав. Но, боюсь, он вряд ли мне поверит.

– А не поверит, скажи – ему же хуже! Не выйдет, пусть на себя лишь пеняет!

Юн оторопел от такого "успокоительного" ответа, вздохнул и пошел в комнаты.

Дверь была прикрыта. За нею стояла тишина. Юн толкнул створку и вошёл осторожно, оглядывая комнату. Божан сидел в углу ее, меж узкой кроватью Юна и дальней стеной, обхватив колена руками. И глядел прямо перед собой, хмуря брови. Густые русые волоса его торчали в беспорядке в разные стороны, будто он дёргал себя за них. Услышав шаги, он резко поднял голову и с облегчением вздохнул, завидев Юна.

– Хозяин приехал? – Спросил он хриплым голосом. Темная полоса на шее была прикрыта куском какой-то тряпицы, завязанной неаккуратным узлом под подбородком. Юн кивнул:

– Приехал. Он на крыльце, с господином Гораном говорит.

Божан опустил голову и вздохнул:

– Я знаю, о чем они говорят. Обо мне. Я сосуды трапезные побил. Все. Спотыкнулся и упал на пороге. Как дурак. Ничего поделать не сумел.

– А чего ж ты поделаешь тут, коли ты спотыкнулся. – Юн подошел ближе, присел подле него и осторожно дотронулся до его острых коленей. Под темными старыми штанами на коленах было мокро. Стало быть, разбить их Божан сумел до крови. Влага проступала сквозь ткань. Юн оглядел свои пальцы. Два из них успели окраситься красным. Он посмотрел на Божана:

– Ты отчего споткнулся-то? Болит что?

Божан покачал головой, шмыгая длинным носом:

– Я не хотел. Вправду, не хотел. Ты скажи господину Веславу, я случайно грянулся. И не расшибся вовсе. Меня лечить не надо. Расхода ему от того не будет.

Юн вздохнул и покачал головой, глядя на него. После провел рукой по его лохматым длинным волосам, приглаживая их, и поднялся:

– Сам сейчас ему все и скажешь. Пойдем со мною. Нечего тебе тут одному сидеть.

– Нет, Юн, мне и одному неплохо. Правда! Побуду еще немного, а ты иди…

Юн осторожно взял Божана за худую ладонь и потянул, поднимая с пола:

– Пошли уже, не бойся. Хозяин не любит, когда прячутся. Расскажешь ему, как все было. И в сторону.

– Юн, да, как же я ему расскажу, как было, когда я и сам не знаю, как оно все случилось. Будто ноги в пороге завязли, и я его переступить не сумел. И руками не удержишься, они заняты были. Я поднос тащил… Он же не поверит такому сроду… И убьет меня.

– Не убьёт. Он сегодня добрый. Пошли споро. – Решительно сказал Юн, утаскивая его за собой. Едва они вошли в покои Веслава, как дверь отворилась, и появился сам Веслав.

Божан, завидев его, поклонился и произнес, глядя в пол и с ним будто бы разговаривая:

– Прости, господин!! Не ведаю, как так вышло, что я устоять не сумел. Ноги, видать, подвели меня. Но они и не болят вовсе! Совсем не болят! Ты не думай!

– Юн, ступай-ка в кухню, да принеси еды какой. Да извинись там за случившееся!

Веслав пристально смотрел на Божана. Тот стоял сутулясь, приподняв плечи, отчего они в сочетании с согнутой спиною образовали будто бы горб сейчас или камень, что опустился тяжким грузом ему на шею, заставляя ее согнуться под этакой тяжестью. Руки он сжал в кулаки. Лицо казалось спокойным и равнодушным, будто собственная судьба его и не волновала вовсе. Было очень тяжело видеть, что делает с одними людьми отвратительное отношение других. Юн, поклонившись, вышел, тронув Божана за руку участливо.

Тот приподнял голову, с тоской поглядел ему вслед, а после вновь опустил взор свой, упершись им в камни пола.

Он страшился нового хозяина едва ли не пуще предыдущего. Ромэро всегда говорил, что Веслав – настоящий зверь. Никого не щадит. Может даже убить по своей охоте. И суда никакого нет на него. Да Божан и сам как-то стал свидетелем того, как новый хозяин ударил Ромэро за какой-то вопрос, что ему не понравился. Ежели он так обращается со свободными людьми, что он тогда готов творить со слугами своими? Ромэро рассказывал, что все соплеменники Веслава такие – суровые и жестокие, уничтожающие своих врагов без жалости.

– Встань-ка ровно. Довольно предо мною сгибаться. Лицо свое яви мне. – Приказал Веслав. И Божан распрямился, глядя обреченно.

– Ноги-то давно не здоровы у тебя? – Спросил хозяин, хмурясь. – Сильно недужат?

– Господин, не гневайся, я не жалуюсь! Они иногда даже не болят! Это ничего. Не стоит твоего внимания.

– Божан! – Веслав возвысил голос. – Я спросил, ноги как шибко болят? И где? Отвечай на вопрос мой!

Божан вздрогнул от резкого окрика, вытаращился на хозяина и произнёс быстрой скороговоркой:

– Колени болят. Особо в плохую погоду. Пожалуйста, господин Веслав, не сердись на меня. Мне это не мешает вовсе! Я могу работать. Могу!

– Да не ори ты, глупый! Я понял все. Стало быть, колена болят. Хорошо. Вернее, плохо…

И тут вошел Юн.

– Юн, Молчана покличь сюда.

– Нет! Господин Веслав! Не надо теперь Молчана! Я отработаю все! Клянусь! Днем и ночью работать стану! Все, что погубил, верну тебе!!!

Веслав указал ему на тяжелый стул подле стола:

– Сядь-ка! Ну и голосина у тебя, аж в ушах звенит! Небось, и в Каффе слыхать!

Божан сел, низко опустив голову и тряся мелко этой самой головой, будто самого себя на что-то уговаривая. И шмыгая от уговоров носом. Веслав поглядел на этакое и ему вдруг страшно захотелось домой. В родные стены уютного терема, к старым знакомцам, в дружину, к жене. К свободе.

Божан скоро затих на стуле. Видать, сам с собою об чем договорился. Когда в дверях возник Молчан, он вскинул голову, наскоро вытирая лицо рукавом старой рубахи, какая, как теперь заметил Веслав, была уже так ветха, что и цвет ее определить можно было с трудом. Парня требовалось срочно переодеть. И как бы он от этакой перемены в его жизни не помер.

Следом за Молчаном вошел Юн с кувшином и рушником, а после него в дверях появился Тамир с деревянным подносом, уставленным мисками с яствами. Запахло вкусно.

Молчан подошел и сердито уставился на Божана:

– Ну что, голубь, добегался? Говорил же тебе, приди, ноги погляжу твои. Хромаешь знатно. А ты что? Не послушал меня!

Божан вновь опустил голову, поднимаясь на эти самые ноги. Они у него (и Веслав хорошо это видел сейчас) слегка дрожали. Смотреть на такое было невыносимо. Но все глядели, не в силах отвести глаз, страшно жалея парня.

– О чем ты, Молчан? – Веслав взглянул на конюха. Он чувствовал уважение к этому человеку и рад был его помощи.

– Да этот поганец болью исходит, а сам молчит. А чуть что бежит ото всех. Вот что с ним делать прикажешь? – И он, улыбнувшись так, что лицо его мигом перекосило, протянул руку к Божану. Тот дёрнулся от него в ужасе, закрылся невольно рукою, а после, будто не подчиняясь себе, выскочил за дверь.

Веслав удивлённо приподнял брови. Молчан усмехнулся:

– Ему Ромэро про меня напел, что я рабов нерадивых на куски режу и смотрю, как там у них все внутри устроено. Грозился, ежели дурно вести себя будет, ко мне отправить. Вы же хозяева, поганки лесные, своих слуг мною совсем запугали. И причем каждый свое придумывает, позабористее, чего я могу. А этот несчастный вообще ничего доброго от Ромэро не видал. Ты бы видел, что покойник с ним сделал, когда на лошадь залезть не сумел. Я думал, не успею помочь, убьёт его до смерти. А тут ты, господин Веслав, стало быть, меня позвал. Для чего ж? Токма, чтоб от него отрезать чего, да и разглядеть, каково его устройство.

Веслав грустно усмехнулся. Юн с Тамиром переглянулись и опустили глаза. Они, похоже, несмотря на доброе отношение к ним Молчана, были согласны с мнением Божана.

– Ну? И где его искать теперя? – Веслав оглядел всех, ожидая ответа.

– Далеко не утек, не думай. Колена больные, много ходить не дают. Около дома или в доме ищите. Это он от страха да от отчаянья сокрылся. Думает, видать, ты его жизни лишить задумал. Ну, или я…– Пояснил Молчан.

– У него кровь на коленах, должно быть, разбил, когда падал. – Сказал Юн, глядя на Молчана. Тот нахмурился, качая головой.

– Ладно, поглядим, тут меня обождите. – И Веслав вышел за дверь. Искать и впрямь долго не пришлось. Божан обнаружился в комнате Ромэро, где, собственно, и жил теперь после его смерти рядом с новым хозяином. Он спал на полу, как и во времена старого хозяина, и ему даже не приходило в голову, что он может использовать кровать по прямому назначению. Когда Веслав вошел в комнату, Божан сидел в углу подле окна, положив голову на согнутые колени. Услышав скрип двери, он поднялся и встал, опустив руки и ничего не говоря.

– Молчан, поди-ка сюда! – Крикнул Веслав, высунувшись в двери. Молчан возник на пороге со своей корзинкой, разглядывая горе-беглеца:

– Нашелся, ушкуйник!

– Давай, Молчан, командуй теперя, что с ним делать!

– Пусть сядет куды. Ноги вон трясутся у него. Того и гляди вновь грянется.

– Божан! – Веслав махнул рукой. – На постелю садись. Да живо давай!

Божан подчинился. Он отошёл от окна, дотащился до кровати и уселся на нее, беспомощно глядя на Веслава и Молчана. Тот указал на его короткие сапоги:

– Сымай живо и штанины закатай.

Юноша медленно выполнил приказ. На его лице была написана такая мука, будто его готовились пытать, а он силился не сдаваться и ничего никому не открыть. Веслав решил, что он ждет, когда от него начнут отрезать разное и разглядывать, как там все устроено.

Молчан присел перед ним прямо на пол и принялся внимательно осматривать действительно разбитые до крови колени.

После глянул коротко на парня, какой сидел, зажмурившись, и спросил сурово:

– В холодной воде до того не бултыхался?

Божан покачал головой.

– Значится, все время на ногах был при своем хозяине, верно? Он хоть присесть-то разрешал тебе?

– Иногда. Хозяин сердился, если без дела сидишь. – Стуча зубами, ответил парень.

– Понял. Стало быть, весь день ты при ём. Не присесть. Ладно. Еще пытание мое тебе – палкой по ногам получал?

Молодой человек кивнул.

– Часто?

– Бывало.

– По коленкам?

– Ну да.

Молчан красноречиво посмотрел на Веслава. Тот кивнул.

Молчан достал из корзинки пузырек с широким горлом и сложенную в несколько слоев тряпицу. Опрокинул скляницу над тканью, пропитал коричневой жидкостью и приложил к одному из разбитых колен Божана, смывая кровь. Божан зажал рот кулаком, еле слышно застонав. Лицо его побледнело, видать, боль была по-настоящему сильной. И Веслав понял, что это то самое снадобье, каким Молчан промывал раны Юна, предупреждая того, что зелье жутко печет. Скоро кровь с обоих колен была смыта. Молчан достал другую скляницу, на этот раз с мазью. Вынув ее деревянной ложечкой, положил на ладонь, погрел и принялся обмазывать колена Божана с особой аккуратностью. Мазь быстро впитывалась. Убедившись, что оба колена смазаны, как надо, Молчан обвязал его ноги чистыми тряпицами, после приказал парню выпить что-то из другого пузырька, какой тоже достал из корзины. Тот покорно выпил, не открывая глаз.

– Ну вот. Теперя на закате ко мне придешь, то же самое сделаем. И так с неделю. А опосля и думать про свои колена забудешь. Конем по траве скакать станешь. Аль ты не слыхал меня? Глазюки-то открой свои, на меня-то глянь хоть! – Обратился он к парню.

Тот медленно распахнул свои круглые глаза, какие в беззащитности своей казались сейчас синими. Лучи солнца, проходя сквозь окно и занавесь на нем, осветили лицо Божана, и все вдруг увидели, что он очень молод еще. Кожа на щеках, несмотря на куцую, едва видную светлую щетину, отливала нежным розовым цветом, и пшеничного цвета густые, длинные, будто у девушки, и чуть загнутые кверху ресницы отбрасывали на эти щеки длинную тень. Тамир и Юн переглянулись, усмехаясь. Веслав покачал головой, словно не веря своим глазам, а Молчан широко улыбнулся и потрепал Божана по лохматой голове. И сказал, поднимаясь и обращаясь теперь к Веславу:

– Ну, все, господин, тут уж я все сделал, в чем потреба была. Более мое присутствие не надобно. Уйти, дозволь мне.

И, поклонившись, он повернулся к выходу.

– Спасибо, Молчан. – Веслав протянул ему монету, но тот лишь покачал головой и вышел, грустно улыбаясь.

Едва за ним закрылась дверь, как Божан вскочил на ноги.

– Кудыыы? – Веслав схватил его за плечо, усаживая обратно. – Сиди покуда!

От прикосновения парень вновь зажмурился и замер, почти не дыша. Захотелось оживить Ромэро и перерезать ему горло заново. То, что он сотворил со своим слугой, сложно было описать словами. Он высосал его, как паук высасывает пойманную загодя муху, и оставшаяся оболочка годилась лишь для того, чтобы пожалеть и поплакать над тяжелой судьбой парня. Веслав не знал, восстановится ли Божан. Ромэро сломал его, превратив в совершенно безвольное существо, которое еще жило, дышало, даже говорило, но в полной мере человеком покуда не являлось, сделавшись будто бы тенью и в этакой тени сокрывшись.

Выйдет ли что путное из решения Веслава забрать его себе? Не известно. Стоило надеяться, что да.

Веслав задумался, глядя на него. Божан нуждался хоть в небольшом отдыхе, чтобы излечились ноги. Как его заставить сидеть без дела?

Пришлось действовать как всегда легким и самым простым способом – силой.

– Вот тебе моё слово, Божан, касательно вины твоей в случившемся. – Произнес Веслав со всей холодностью, на какую сейчас был способен. – Останешься в этой горнице, покуда я тебе выйти не дозволю!

– Господин Веслав, но я же должен работать на тебя! Я не сумею так сидеть! Да и прав у меня таких нет вовсе!

Веслав хмыкнул недоверчиво. Гляди-ка, а парень-то возражать способен. Знатно! Стало быть, не так все печально, как ему сперва показалось. Выйдет, видать, из него толк какой-никакой! Ну вот и проверим, как скоро случится такое.

Он сделал строгое лицо, насупил брови сурово и отчеканил:

– Ты уже поработал. Все миски господину Горану порешил, умелец!

Божан испуганно дернулся и опустил голову. А Веслав, почувствовав, что ступил на верную дорогу, продолжил:

– Потому ты очень сурово наказан, Божан. Очень! Будешь сидеть в этих покоях. И ничего не делать! Чтоб еще какой беды не принесть всем. И ходить станешь лишь к Молчану для лечения, да по нужде. Еду тебе принесут. Да и еще. На полу отныне спать не смей! Моим слугам такое не дозволяется. Нечего меня позорить!!! Здесь есть походная постель, спи на ней, ежели не хочешь на ложе Ромэро обретаться. Но увижу тебя вновь на полах спящим, пожалеешь! Выдеру без жалости, понял?

– Да, господин. – Божан кивнул. Ему даже стало легче, когда все прояснилось. Хозяин определил ему теперь его повинность, как это было и надо, значит, осталось лишь привычное – искупать свой грех. И ещё повезло, что руки не поднял покуда. И на том спасибо. Хоть какая передышка. Уже жить можно.

*

Наступила другая неделя после дня воскресного, что окончил собою предыдущую. Вестей о Некрасе все не было, зато пришло новое письмо от князя, в котором он вдогонку просил потратить на поиски столько времени, сколь потребуется для дела. Веслав, конечно, начал горевать, что просто впал отчего-то в немилость, его не ждут более дома, и князь пытается аккуратно заткнуть им дыру в Каффе, чтобы не так было обидно. Он поделился этой мыслью с Гораном, который с ним не согласился. Они опять были на стрельбище, Веслав показывал другу умения Юна, ну и сами решили потренироваться. Юн, собирая стрелы, естественно слышал разговор, да Веслав особо и не скрывал ничего, начав приспосабливать его потихоньку к делам своим.

– Могу я сказать, господин Веслав? – Спросил юноша осторожно, раскладывая собранные стрелы перед ними.

– Ну что ж. Давай. Рцы свои премудрости! – Веслав глядел на парня с интересом, а Горан между тем сел на лежащий подле чурбачок и подставил солнцу лицо, будто мало интересуясь разговором.

– Ты говорил, господин, что этот человек отправился будто бы лишь по своему хотению в Лавру Печерскую?

– Да… Я так все о нем и понял.

– С одной лишь малой охраной?

– Верно. Князь обмолвился, что отрядом малым тот обошелся. Наши люди, дружинные. Княжьи гридни. Исчезли бесследно. То ли в плен попали, то ли убили их, но ни слуху, ни духу ни от кого.

Юн многозначительно посмотрел на хозяина, словно подводя его к какой-то мысли, что неизбежно должна была у того возникнуть. Но не возникала. И Веслав нахмурился. Горан заинтересовался, повернув к ним голову и не отрывая пронизывающего, тяжелого взора своего от парня, какой, видать, в чем-то успел разобраться.

– А почему ты решил, господин Веслав, что сын воеводы поехал туда по своим личным интересам? Кто-то о том сказал тебе?

– Нет. Я сам так подумал. Князь поведал лишь, что уехал он тайно, взяв для подмоги троих людей верных, до по пути обратно и сгинул, будто не было…

– Вот и гляди тогда, господин. – Юн взял стрелу и показал хозяину. – Человек князя едет в дальнюю даль по опасной дороге в опасное время и берет с собой княжьих людей. – Он присоединил к стреле еще три.

– Ты знаешь, что он отправился туда, вроде бы никому никакого доклада не сделав. – Он сложил стрелы в колчан и взял его в руки.

– Сколько стрел в колчане, господин?

– Четыре.

– Верно. А почему ты это знаешь?

И тут до Веслава дошло:

– Князь мне сообщил точно, сколь много людей отправилось с Некрасом!

– И он так легко всех отпустил? С чего бы? Хоть отряд и малый, но все одно отряд.

Веслав прищурил один глаз, чувствуя, будто бы долго плыл в мутной воде, не умея нашарить под собою дна, и вдруг это дно само сунулось ему под ноги:

– Верно мыслишь ты, парень… Может, и ответ на загадку сию отыщешь?

– А ты сам подумай, господин Веслав. Князь твой хочет, чтобы именно ты отыскал этого Некраса во что бы то ни стало. Почему, как разумеешь?

Веслав, не обращая внимания на вольность речей парня, внимал его рассуждениям жадно. Даже Горан встал со своего чурбачка, заинтересованно слушая.

– И почему же?

– Да потому, что ты человек верный, и язык за зубами держать можешь!

Веслав покачал головой:

– За парня отец просил. Он у воеводы один сын, других наследников нету…

– Отец просил за сына, какой службу самоходом оставил да вдаль кинулся? Может тот лазутчик? Почему князь так уверен, что он не переметник, не ушёл, скажем, к ордынцам или тевтонцам сам, а попал в полон? И почему князь так много о нем знает и так доверяет ему, что попросил тебя отыскать его, зная, что ты о деле этом болтать не станешь?

Веслав широко улыбнулся и потрепал Юна по голове.

– Молодец! Точно все подметил!

– Хотите сказать, что Некрас этот какое-то тайное задание князя выполнял, потому и сгинул? Оттого правитель твой, Веслав и устроил поиски? – Горан шагнул к ним.

– Да!!!! – Веслав стукнул кулаком по столу.

– Вот чего я все это время понять никак не мог! Почему он меня и отпустил так легко, да еще людей своих мне в помощь предлагал и про время напомнил, чтобы потратил, сколь нужно будет! Некрас, видать, что-то вез! Или туда или уж оттуда! И это было что-то очень важное! И до того секретное, что даже мне сообщить не решились!

– И знал ли он сам, что везет, вот в чем вопрос?

– Если и не знал, то догадывался. Вроде говорили, что ехал окольными тропами.

– А откуда вообще стало известно, что он в полон захвачен, а не вовсе убит. Кто сообщил такое, если остальные исчезли бесследно? – Юн вопросительно смотрел на Веслава. Тот в удивлении поднял брови:

– Сказано было князю об том тайными людьми, какие секреты свои никому раскрывать не намерены. А более я вопросов задавать не решился…

– Ну и верно, что не решился. Этим днем ты ответов и не получишь, друг мой. – Горан положил руку Веславу на плечо. – Тебе их никто давать покуда не намерен. Кости, что выпали нам в этой игре, показывают совсем малое число. И с ним придется иметь дело. И ходы делать сообразно ему.

– И что ты предлагаешь? – Веслав смотрел на Горана, понимая, что у того в голове уже зародилось что-то. Так и оказалось:

– Давайте-ка, друзья, съездим завтра в Каффу снова, но уже не к простым торговцам. – Горан задумчиво глядел будто бы внутрь себя, а после кивнул, соглашаясь сам с собою.

– Это куда ж? – Веслав внимательно смотрел на приятеля.

– Ты говоришь, он парень здоровый?

– Ну да, высокий, крепкий, а что?

– А то, что не знаю, как у вас там на Руси, а у нас тут кулачные бои уважают.

– И у нас, знамо дело, тоже.

– Так вот, многие покупают крепких рабов именно для подобного. Но не простых боев, а таких, которые без всяких правил. Выживают самые сильные и умелые невольники, и они даже могут получить какие-то деньги. Некоторые так выкупают себя, становясь свободными. Но, правда, это бывает редко. Так вот, такого вроде бы никто не одобряет, и отступников ждут всяческие кары, могут даже из города изгнать, ну или казнить. Ну, это ежели, кто упрямый и доходом не поделился. А делиться с отцами города не хотят, те и так едят в три горла. У них отовсюду доход идет, будто с неба им сыплется. Потому бои проходят тайно, на окраине, в стенах заброшенной виллы. Говорят, что она стояла там еще во времена Римских владений. Сильных и крепких рабов воруют или скупают втридорога без разрешения властей, чтоб никто не узнал. За таких невольников и в казну платить ничего не надо. Да и зачем? Живут многие всего ничего. Едва ли не до первого боя. Так на одних налогах разоришься. Вот и устроен тут свой рынок. Черный. Твоего парня вполне могли загрести именно туда, потому мы его и отыскать не можем.

– А в каком качестве мы туда отправимся? Бои поглядеть? Вход за плату, как я понял?

– И довольно солидную. Но оно того стоит, поверь мне.

– Добро, давай завтра навестим их. Юн, ты едешь с нами. Как мой оруженосец.

Юн посмотрел на хозяина:

– Предлог для посещения боев может быть другим, господин.

– И каким же?

– Мы выставим своего бойца, и тогда вход останется без платы. Участие не оплачивается, ведь оно может принести доход. Это я точно знаю, мне Линь про эти бои рассказывал. – Юн с осторожностью глядел на Веслава.

– Какого бойца? Где мы его возьмем?

Молодой человек помолчал, собираясь с духом, а после сказал внезапно охрипшим голосом:

– Разреши мне участвовать, господин Веслав. Я сумею.

Веслав подавился воздухом и закашлялся.

– Юн, там бои без правил, бьются мужи здоровенные, какие через сражения пройти успели! Ты хоть и умелый парень, но теперь ослаб и телесам своим не вполне хозяин! – Произнёс Горан, ошеломленный предложением мальчишки. Юн возмущенно хмыкнул, будто забывшись окончательно или стремясь доказать свою правоту:

– Я завсегда своим телесам хозяин, господин!!!

Веслав прокашлялся и произнёс, недобро оскалясь:

– Ошибаешься, тать! Это я теперь твоим телесам хозяин. И башке твоей дурной тоже! Как скажу, так и будет!

– Но, господин Веслав! Ты мне верить должен. Я сумею!

Веслав шагнул к нему, беря мощной своей рукою за загривок и склоняя его голову пред собою:

– Молчи, поганка, сейчас. И в споры со мной вступать не смей! Позволения своего на такое не дам. Не надейся!

– Я смогу! – Повторил Юн упрямо. Лицо его покраснело слегка.

– Нет, я сказал! И противу слов моих выступать не моги сейчас! И, даже, ежели бы ты и сам был молодцем знатным с кулаками, будто каменья, я бы все одно не позволил, потому как у тебя руки еще не зажили! О чем ты говоришь мне тут, стручок зеленый? Выставить тебя на бой сейчас, равносильно на помост тебе подняться, да на плаху голову уместить! Я не пойду на такое! Никогда! Даже из-за Некраса!

– Господин Веслав! Я сумею отбиться, поверь мне! Ты же сам меня в бою нашем видел!

Но Веслав приблизил свое лицо к лицу Юна и прошипел страшным голосом:

– Рядиться будешь?! Ты кто такой есть, чтобы в спор со мной вступать, огрызок? Еще слово молвить посмей, я тебя на лавку брошу да кнутом отхожу, не пожалею, понял? И даже не думай, что мой запрет обойти сумеешь! А попробуешь – и в самом деле руки тебе отрублю!

Горан кивнул:

– А я помогу.

Юн опустил голову. Спорить было бесполезно, да и чревато – хозяин не на шутку разгневался. Теперь ему невозможно что-то втолковать, слушать он не станет, до того разошелся.

Чувствуя, что навлек своим предложением на себя большой гнев, Юн поклонился и принялся собирать стрелы в колчан, который наконец-то принесли сегодня. Оба хозяина поедали его глазами, и парню стало не по себе. Он понимал, что последнее слово всегда остается за Веславом, и ждал его, но хозяин молчал, возмущенно фыркая. Горан похлопал его по руке, успокаивая и еле заметно покачивая головой.

Юн собрал все под их испепеляющие взоры и теперь стоял, глядя на них исподлобья. Он оказался один против двух этих людей, в их полной власти, и предложение, которое еще некоторое время назад казалось блестящим, теперь выглядело глупым и даже опасным, судя по тому, как на него продолжали смотреть.

А Веслав, в свою очередь, пораженно глядел на парня, готового так легко пожертвовать собой ради дела, которое касалось всего лишь его хозяина, а еще незнакомого ему человека. Смотрел, и с одной стороны готов был убить за это, а с другой – благодарить безмерно, гордиться, и в гордости такой запереть под замок к чертовой матери, чтоб не потерять до времени.

– Гнев уйми, Веслав! – Произнёс Горан очень тихо, чтобы юноша не услышал. – Он у тебя на лице такими красками расписан, ты бы видел! Парень притих уже, погляди сам. Да и негоже сердиться на то, что он добра хотел. А потом, чего ты взъярился-то? Сам же своему князю бойца везешь, стало быть, как приедем, от себя его изгонишь, да другим под волю их передашь. А там, как бог распорядится. Судьбе неизвестной мальчишку отдаёшь, не жалея, так чего теперь страдать? Только предначертанному покориться!

Веславу показалось, что по голове стукнули кистенем, настолько суровыми и правдивыми оказались слова друга. А ведь и правда! Радуясь хорошо выполненному заданию и восхищаясь талантами Юна, он даже не задумался, что сделается в дальнейшем с парнем, какой числится теперь перед всеми невольником, стало быть, судьбу собственную решать не может. Но и в стороне от дел суровых, какие им предстоят, по норову своему остаться не сумеет, да и не захочет. Жизнь свою, какую считает теперь упавшей низко, он не ценит вовсе. Стало быть, все, чем он наделен, может исчезнуть по случаю, погибнуть от чужих рук, едва успев расцвести, и мальчишка уверен, что слёз по нему лить теперь некому. Потому и жалеть себя он не намерен. И, рассуждая так, рискует жизни своей лишиться весьма легко по своей горячности, еще не добравшись до места, какое ему определено. А Веслав-дурак еще сурово отчитывает, ставит на место, и всячески ломает парня честного, смелого и доброго, не давая ему проявить себя в полной мере.

– Не стану!!! – Произнёс Веслав тихо и посмотрел на Горана. Тот не расслышал:

– Что?

Веслав сделал несколько шагов по направлению к дому. Приятель догнал его и переспросил:

– Что ты сказал, Веслав? Чего не станешь?

Веслав приблизился к нему и повторил, глядя колючими злыми глазами:

– Не стану покоряться! Не отдам теперь парня! Никому не отдам! Как вернемся на Русь, я его сыном обозначу! Себе в родню возьму. А с отпрыском советника княжьего церемониться по-другому станут, уважать будут. Довольно ему мыкаться, да горести свои из братины пить. Будет! Коли уже бог мне его послал посередь жизни, стало быть, я этот подарок заслужил чем-то. Так чего ж я Богу в лицо его бросить должен?! Нет уж! Никому я парня этого не отдам!

И тут Горан в первый раз увидел, как в глазах приятеля зажегся дьявольский зеленый огонь и полыхал теперь, выжигая все окрест себя. Тот принял решение и, похоже, сделал это уже давно и теперь лишь произнес его смело, понимая, что судьба сама подкинула ему путь из тупика, в какой завела его жизнь без единого наследника. И выхода из которого он до того не видел. Веслав заморгал часто, будто в глаза его попал какой сор, и отвернулся. Горан усмехнулся понимающе и обнял друга, крепко прижав к себе. И тут же отстранился, став серьезным:

– Так ты и завтра в Каффе можешь это сделать. Освободишь его. А консул и писцы сие засвидетельствуют. В свитке подпись свою поставишь и печатью заверишь. А после при всех сыном признаешь. Скажешь, что нашел, дескать. А до того искал долго. И новые бумаги на него получишь. Как на свободного. Я тебе помогу. Договорюсь, с кем надо. Только парню не говори покуда о том и все. Чтоб не напугать до времени. Пусть не ведает ни о чем, а признаешься уже дома.

Веслав обрадовался, пошел было к дому, окрыленный, и вдруг остановился, глядя с тревогой:

– А, ежели, он не согласным сделается, едва правду узнает? На кой черт ему такой отец, как я?? Был уж у него отец. Родной! Кровный! Он мне рассказывал, что вспомнил, тот охоту любил, на сурового зверя ходил, медведей бил на раз. Порешили его ордынцы при нападении. Совсем как моего.

– Ну, уж не знаю, Веслав. Больно ты несмел, как до дела дошло. На тебя не похоже совсем! Как по мне, так лучше такой отец, как ты, чем совсем никакого. Ладно, думай. Но бумаги подпиши об освобождении, да оставь ему чего-нибудь, чтоб как с прошлым хозяином не вышло. Все ведь под богом ходим.

– Да сделано уже это. В мешке дорожном свитки на случай, если со мной что случится, чтоб парня сызнова не перепродали.

Они говорили, стоя близко друг к другу, и Юн ничего из такого важного разговора не слышал. И не ведал, что судьба его вновь извернулась гибкой кошкой, ступила осторожно совсем на другую дорогу, о какой он ничего даже и не ведал, и побежала по ней, не оглядываясь.

А потому задумался он сейчас совсем по другому поводу. Гнев хозяина был так просто явлен ему в ответ на его доброе предложение, что он, чуток обидевшись, решил более ему ничего и не предлагать. Вот пусть сам и думает, как возможного пленника вызволять, мухомор вредный! Если такой умный!

А потому он уселся тихо на чурбачок и опустил голову. Поднял с земли веточку и принялся чертить ею разные узоры на земле. И не ведал даже, о чем сейчас толкуют два этих грозных человека, какие спорят о чем-то. Слов все одно не разобрать. Их безжалостно уносит ветер, не давая возможности услышать, о чем идет разговор.

Юн положил колчан со стрелами себе на колени, наблюдая искоса за хозяевами. Те перестали спорить и, видать, уже успокоились. Похоже, нечаянная ссора не развела их по разным углам, а, наизворот, соединила больше, потому как господин Веслав отвернулся слегка, будто увидев на дорожке что-то интересное, а господин Горан склонил к нему голову и принялся что-то втолковывать, иногда бросая быстрые взгляды на Юна. Ясно. Говорят о нем. Обсуждают его предложение. Вот спрашивается, чего хозяин озлился? Он не хочет сейчас никаких битв, не понимая, что Юну руки, в сущности, и не нужны вовсе, он может сражаться, не используя их, уклоняясь или нанося удары ногами. Недаром Линь столько лет учил его. Веслав же, руководствуясь лишь своим ратным опытом, даже не понимает до конца все смертоносности умений Юна. И всей непобедимости его безжалостной силы, какую даже Линь, в шутку, называл волшебной. Парень ни разу не проиграл ни одной битвы. Из всех боев он неизменно выходил победителем, хотя сам с трудом понимал, почему так происходит. А непонимание этого не позволило ему загордиться, думая о себе слишком много. Каждое мгновение своей жизни он осознавал огромную ответственность, четко понимая, что имея желание, может свалить любого стоящего перед ним человека. Абсолютно любого! И люди, которым он покорился, позволив решать свою судьбу, даже не догадывались, как им повезло, что он не противостоит им по-настоящему.

Наконец, Веслав и Горан совсем перестали спорить, видимо, договорившись до чего-то. Горан, хлопнув друга по плечу ободряюще, подмигнул, глянул еще раз на Юна, ухмыльнулся и пошел по дорожке к дому. А Веслав остался. И повернулся к парню.

Юноша поднялся с чурбачка, прижимая к себе колчан обеими руками. Веслав подошел, сложил руки на груди, рассматривая его так, будто увидел впервые. Тому стало не по себе вдруг. Он осторожно отложил колчан на стоящий рядом стол и опустил руки, ожидая услышать о себе, какой он дурак, что смеет предлагать подобные глупости. И не услышал. Веслав молчал, продолжая его разглядывать. И тут Юн занервничал. Выражение лица хозяина не понравилось ему. Он вдруг подумал, что перешел, наверное, какую-то грань в общении с ним, какую нельзя было переходить ни в коем случае. Тот смотрел на него своими суровыми мшистыми глазами, а после протянул руку, и Юн замер, будто лягушка перед змеей, какая вознамерилась ее проглотить.

Но теплая рука неожиданно мягко легла ему на затылок, и хозяин прижал его голову к своему плечу, другой рукой слегка хлопнув по спине. И сказал неожиданно тепло, что вовсе с ним сейчас не вязалось:

– Давай-ка, малый, покуда без боев разобраться попробуем. Тихо-мирно. А вот, ежели, не выйдет ничего у нас, тогда и глядеть станем. Но себя в жертву отдавать не торопись. Это завсегда успеть можно. Очередности, кому первому на плаху лечь, отродясь, не было.

Юн замер, не шевелясь, слушая его голос и чувствуя тепло его плеча, в которое уперся сейчас носом. И молчал, не зная, что сказать в ответ. И пристало ли говорить?

А Веслав вдруг оттолкнул его, отворотясь, и направился к дому. Через несколько шагов, он крикнул, не поворачивая головы и взмахнув лишь рукою:

– Ну и что ты там прирос? Пошли уже! И колчан не забудь!!

*

Божан не знал, чем ещё себя занять. Он по привычке проснулся ни свет ни заря, только серый предутренний туман разливался за окном. Озираясь по сторонам, поставил свечу на стол и осмотрелся. Ничто не говорило о том, что он вновь спал на полу. Испугавшись приказа хозяина, он даже не постелил себе одеяло, и всю ночь ворочался, спасаясь от сквозняков. Улечься на постели он не смог. Походная кушетка была затейливо сложена и стояла подле сундука. Трогать её он не посмел, страшась поломать ненароком. А от кровати убитого хозяина он вообще испытывал мистический ужас. Уже несколько дней он ухитрялся делать вид, что выполняет требования Веслава, а сам жутко боялся, что кто-нибудь доложит хозяину, что он по-прежнему спит, где спал.

Каждый день утром и вечером его выпускали из комнаты, и он, трясясь как осиновый лист, ходил к Молчану лечить колени. И впрямь становилось легче. Боль стихала. Но огромная фигура конюха и шрам на его щеке, внушали ему такой ужас, что он готов был терпеть страдания и далее, только бы его не видеть.

Четыре дня он сидел взаперти, ел, спал, лечился, а новый хозяин так и не сменил гнев на милость, озадачив его какой-нибудь работой. Вообще, Божан понимал, что ему грех жаловаться. Ромэро за погубленную ненароком посуду раньше переломал бы ему все кости, а теперь лишь заперли под замок. Но Божан не был дурачком и предполагал, что хозяину просто покуда не до него. Его занимают какие-то другие дела, какие надобно решать в первую голову. И они важнее судьбы убогого прислужника.

Еще Божан испытывал искреннюю симпатию к Юну и мечтал сдружиться с ним, с горечью понимая, что вряд ли такой человек, как его новый приятель, захочет терпеть подле себя жалкое существо навроде Божана, сутулое и убогое. Он проникся к Юну уважением еще во время драки того с Ромэро, а особенно, после битвы у конюшен, когда увидел, как парень ловко умеет сражаться. Его это потрясло.

Их роли распределились так – Юн занимался оружием хозяина, помогал Молчану готовить лошадей для поездок, был все время рядом с Веславом, как еще недавно Божан при Ромэро. А сам Божан покуда налаживал их быт. Ему разрешали приносить и уносить еду, убираться в комнатах хозяина, следить за его одеждами, вовремя передавая их прачке для стирки и штопки. Та, забирая рубахи хозяина у его сутулого слуги, всегда внимательно его разглядывала, покачивая головой, и Божан с тоской понимал, что даже она им недовольна. Он осознавал, что всем противен, и им неприятно не только к нему прикасаться, но даже и глядеть на него, и мирился с этим, не ожидая другого. К Молчану ему разрешалось ходить самому, без пригляда надсмотрщика, и он был несказанно этому рад. Гато он боялся страшно. Выскользнув из дверей после того, как один из домашних слуг отодвигал засов, выпуская его на свободу, он медленно тащился в конюшню, разглядывая по дороге пчел, гусениц, наблюдая за тем, как растут цветы. Ему все было интересно. Он дышал полной грудью, проделывая два раза в день этот небольшой путь и не ожидая окриков. Но после вновь приходилось возвращаться под арест. Его не выпускали из дома более никуда. Свободно передвигался по поместью лишь его друг по несчастью. Но и Юну он не завидовал. Тому, очевидно, приходилось очень несладко. Божан пару раз видел, как тот морщится украдкой, будто от боли или еще какого огорчения, но никогда никому не жалуется. С самим Божаном Юн общался очень по-доброму, иногда даже шутил. Но близко все одно не подпускал, не торопясь доверять. Божан часто ловил на себе настороженные взгляды нового приятеля, будто тот ждал, что из головы нового раба вылезет какое страшилище, да и съест тех в доме, кто неосторожно повернется к нему спиной. Божан несколько раз пытался заговорить с ним об этом, объяснить, что он не таков, но Юна все время отвлекали, и он убегал, не дослушав.

*

Каждое утро, еще до рассвета, хозяин и Юн упражнялись, а после отправлялись стрелять по мишеням. Божан знал, что стрельбище было устроено в дальней части виноградников, но сам там никогда не бывал еще и не ведал, как там все заведено. Упражнения ратные были очень тяжелыми и сложными, Божан как-то подглядел. Сам бы он так никогда не сумел, это он знал точно. А вот Юн умел многое. Он подолгу стоял на руках. Мог, изогнувшись назад, легко опереться о пол руками, а после оттолкнувшись ногами, перекувырнуться и встать вновь на ноги. Приседал по многу раз, держа на спине тяжелую лавку и сжав зубы. Отжимался от пола, стоя на ладонях или на кулаках. А иногда даже сгибал многие разы руки, подняв высоко ноги и держа их на весу. Божан не понимал, как он так может? Ладони, правда, у него ещё болели, не все, видать, выходило складно, и хозяин часто гневался на такое, стращая карами и даже, видать, угощая временами своим ременным поясом.

Божан однажды стал невольным свидетелем очередных его угроз Юну, но глядеть не решился, зажав рот от ужаса, когда услышал, как тот повел зачем-то счет. Он споро укрылся у себя комнате, испугавшись такого, уселся на пол и зажал уши руками. Юна ему было страшно жаль. Но решиться попросить за приятеля он покуда не отваживался. Оставалось лишь молча наблюдать. После упражнений хозяин и Юн в тот день ушли на стрельбище, далее съездили на берег, после отправились в купальню, а за это время Божан успел сбегать на кухню и спросить у Тамира трапезу. Тамира он тоже побаивался. Тот был любимчиком хозяйки, готовил ей, как все утверждали, изысканные (и, видать, вкусные) блюда и еще казался Божану страшным задирой, какому палец в рот не клади, откусит. Тамир дружил с Юном и всячески его поддерживал. Других друзей не признавал, Божану тоже не верил, о чем сказал ему прямо. Рассердившись однажды на него за что-то, хотел отвесить подзатыльник, но Юн вступился, и довольно резко попросил не повторять за Ромэро.

Тамир возмутился сперва такому сравнению, долго фыркал недовольно, а после все-таки сдался, и сказал, что Юн прав, и трогать он Божана не будет, но пусть тот не путается под ногами. А Божану, как назло, понравилось смотреть, как Тамир готовит. Получалось ловко и быстро, и Божана это завораживало. Но повар упрямо выпроваживал его из кухни, нагрузив едой. Так проходили первые дни его жизни у нового хозяина.

Веслава, хоть и боялись, но все ж таки уважали. Скоро оказалось, что он, в отличие от Ромэро, не раздает оплеухи направо и налево, но одного его взгляда бывало достаточно, чтобы все беспрекословно подчинились.

И все одно прислужники обходили его стороной, боясь попасться ему навстречу. Одно то, что он русич, вселяло какой-то мистический ужас в окружающих. Про русичей говорили разное и в основном боялись. На их земли сейчас тоже пришли кочевники, и это сделало потомков скифов еще злее. Ромэро рассказывал, что беседовал с каким-то богатым ордынцем, и тот жаловался, что захваченные земли, будто болото – засасывают бесследно. Там очень опасно и страшно. Беспомощность и покорность, какую ожидали от русичей кочевники, обернулись в этаком жутком кровавом противостоянии страшным коварством и не менее жестоким сопротивлением им. Какое бывало всегда адски подавляемо. Но те тоже не оставались в долгу. И мстили страшно, чтобы потом, в свою очередь, тоже нарваться на ответную месть. И так до бесконечности. В желании извести кочевников под корень и изгнать из своих земель русичи были неутомимы. В итоге решено было захватив их вотчины, обложить данью, но лишний раз туда не соваться. Себе дороже.

Божан накрыл на стол. Хозяин с Юном еще не возвратились из купальни, у него было время заняться другой комнатой. Комната Юна была очень маленькой, узкой, но при этом светлой и чистой, с высокими, уходящими верх сводчатыми потолками. Кровать, накрытая серым покрывалом, притулилась подле окна, под ногами лежал небольшой домотканый ковер с бахромой. Еще время назад ничего этого не было. Значит, кто-то принес недавно. Интересно, кто?

Около кровати стоял небольшой стол, старый, рассохшийся, весь в трещинах. На столе помещалась толстая жёлтая свеча в кованом подсвечнике, кувшин с водой, кружка с неровными краями и кривой ручкой. А у стены… Вдоль стола у стены что-то лежало, почти сливаясь с нею. Божан протянул руку и подхватил пальцами. Гвоздь! Толстый длинный гвоздь, с широкой шляпкой. Божан пригляделся. Острие гвоздя было заточено, превращая его в довольно грозное оружие, если знать, как применять. Ай, да Юн!

– Божан! Положи, откуда взял!

Божан испуганно обернулся. На пороге комнаты стоял Юн, глядя на него льдистыми суровыми глазами. Сейчас он мало походил на себя, и Божан сразу вспомнил, как он может ударить, если его разозлить или напугать. На скуле до сих пор остался след от его пальцев. Высокий парень, стоящий сейчас в дверях, казался незнакомцем, серые глаза отдавали холодом, мокрые волосы потемнели, делая его почти неузнаваемым. Божан медленно положил гвоздь на стол, пододвинув к стене:

– Прости, Юн, я просто убирался в комнатах и увидел. Не сердись, я хотел лишь посмотреть и все.

Юн молча прошел в комнату, взял гвоздь и быстрым движением убрал его под подушку. Потом повернулся, сложил руки на груди и уставился на Божана:

– В следующий раз решишь поглядеть, спроси меня.

– Юн, прости, я не хотел ничего дурного.

– Божан, ты слишком долго прожил бок о бок с Ромэро. В твоем понимании "не хотеть ничего дурного" совсем не то, что в моем.

– Юн, клянусь! Я ничего не замышляю! Ты думаешь, я выдам тебя хозяину?

– Ясно, выдашь! – Юн без улыбки смотрел на Божана. – При первом же удобном случае. Как только тебе будет грозить опасность или наказание, ты меня сдашь.

– Это неправда! Я хорошо к тебе отношусь.

– А что это меняет?

За их спинами раздались шаги:

– Что вы тут? – Хозяин оглядел их ставшие подозрительно доброжелательными лица. Но от него не укрылась напряженная поза Юна и испуганно-тревожные глаза Божана. Что-то меж ними произошло только что. Какая-то стычка. Отчего, интересно?

– Что стряслось? – Он прекрасно понимал, что правду ему не скажут, но хотелось посмотреть, как они будут выкручиваться. Возможное столкновение двух парней ему не понравилось. Еще этого не хватало!

Божан покаянно опустил голову, а Юн, напротив, открыто взглянул на хозяина и произнёс негромко:

– Господин, мне не понравилось, что он убирался в моей комнате, когда меня там не было.

– А ты таишь от меня секреты, Юн? Тебе есть, что мне поведать? Советую сказать правду сейчас, покуда не стало слишком поздно.

Божан спал с лица, быстро взглянул на Юна и еле заметно покачал головой, будто запрещая ему говорить. Веслав легко заметил это и теперь ждал, что будет далее.

Юн закусил губу, выдавая этим свое волнение и решившись, собрался что-то ответить, но тут Божан шагнул вперед и сказал так громко, что у Веслава заложило уши:

– Я трогал его вещи без спросу, прости господин Веслав!

Юн вытаращил глаза, а Веслав нахмурился, прикрыв уши:

– Божан, лихоманка тебя забери, ты в ум войди! Тебе кто позволил так голос поднимать?!

– Прости, господин Веслав, у Юна рубаха на кушетке лежала, я, когда убирался, уронил ее, поднимать начал, а он вошел, подумал, что я нарочно его вещь взял. А я не нарочно! Она мне под руку попалась только! И все!

Юн оторопел. Божан не врал почти ни в чем. Чистую рубаху Юн действительно оставил на кровати, чтобы надеть после купальни, и она так там и лежала. Но, говоря вроде бы про нее, Божан имел в виду гвоздь, вновь пытаясь донести до Юна оправдание, что он обнаружил его случайно и ничего плохого не желал. Вот тебе и тихоня! Тот еще скоморох-лицедей! Лицо сотворил глуповатое, но честное, глаза свои выкатил кругло – не захочешь, а поверишь.

Украдкой взглянув на хозяина, Юн узрел его чуть прищуренные глаза и хитрое выражение на лице. И опустил голову.

Веслав, будучи мужем умным и опытным, похоже, все понял. Божан отчаянно защищал Юна, жертвуя собой. И Веслав догадался, почему. Тот, очевидно, обнаружил гвоздь, какой прятал Юн, думая по наивности своей, что хозяин ничего не знает. И какой выкатился из его сапога, когда тот был в беспамятстве после ранения. Веслав, опуская его безвольное тело в траву, увидел вылезшую из голенища шляпку гвоздя, ржавую и изгвазданную землею, и догадался, что парень в пылу драки, отыскал-таки себе оружие, чтоб защитить им хозяина. Вот ведь поганка! Все одно по-своему сделал! Но пустить в ход его не успел. Веслав тогда прибрал гвоздь, усмехаясь. Наточил его слегка, отчистил от земли и вернул мальчишке, положив на стол подле его кровати. Лютовать и наказывать за непослушание не стал, понимая, что парень настоящий воин и оружие свое способен сделать из всего, что попадется под руку. Даже из простого, казалось бы, гвоздя или, вон, своего ременного пояса. Нельзя за такое карать. Награждать надобно. Но в тот раз Веслав посчитал такой наградою то, что ничего вроде бы не заметил.

– И что ж вы, олухи, из-за ветоши простой сцепились? Дел других нет у вас? – Веслав хмурился, стараясь показаться возмущенным. Надо сказать, у него получалось такое знатно. Он оглядел две долговязые тощие фигуры перед собою, уперев руки в бока и сведя свои густые темные брови над переносицей. Юноши застыли перед ним, не решаясь, похоже даже вздохнуть.

И глядели на Веслава, как приговоренные к смерти на палача. У Божана тряслись руки, и он спрятал их за спину. Юн хмурился и кусал губы.

– А ну пошли вон из комнаты!!! – Скомандовал Веслав.– Неча вам тут делать белым днем! Не красны девки, в светлице сидеть!! Божан!

Молодой человек замер на пороге и с трудом взглянул на хозяина:

– Да, господин?

– За трапезу сядешь сегодня со мною и Юном. За один стол. В своей горнице довольно хорониться!

Божан опустил голову и сказал, глядя в пол:

– Гггосподин Веслав! Не дело это! Позволь мне у себя поесть, чтоб своим присутствием тебя не обеспокоить.

– Нет! Не позволю! Наказание твоё окончено. Грех ты искупил сполна своим сидением. И потому на должность новую заступаешь теперь полноценно. Так что давай! Приступай к работе. Отныне ты будешь есть вместе с нами!

– Но, господин! Ни один хозяин, если он в здравом уме, не позволит слугам своим сесть с собою за один стол и тем самым осквернить его!

Едва произнеся эту неосторожную фразу, Божан тут же прикусил язык. Внутри все заледенело. Что он сказал! Даже Юн невольно ахнул. Как у Божана могли вырваться такие неосторожные слова?! Господи, помоги!!

– Что ты сказал?! – Веслав озвучил его же собственный вопрос. – Повтори!

– Ни один хозяин… если… в своем …уме… – Голос Божана становился все тише с каждым словом. Он невольно отступил назад, глядя на Веслава с ужасом. Он не понимал, как губы его сумели произнести такое, а он не приказал им остановиться. Хозяин покраснел от гнева, а Юн, позабывши ссору из-за гвоздя, ступил вперед, незаметно отталкивая Божана плечом и пытаясь закрыть его собою:

– Господин, каюсь, ослушался я тебя, гвоздь во время сражения подобрал да себе оставил без твоего дозволения. Божан заметил такое, да мне пенять начал не недостойный мой поступок, а я осердился на него, вот мы и поссорились. Я кругом виноват. Прости меня за ради Христа. Божан здесь не виновен ни в чем, он более всего в послушании тебе заинтересован. И других тому учит.

Божан побелел. Он глядел на хозяина с ужасом, понимая, что тот сейчас Юна попросту убьет из-за божановых неосторожных слов, какие заставили приятеля признаться в страшном грехе, спасая его. Почему он такой дурак? Ну, почему? Он только губит всех окрест себя! Родных своих погубил тем, что позволил им умереть, а сам в живых задержался. Ромэро сгинул из-за него, потому что Божан был ему плохим слугою и не сумел вовремя его остановить от его дурных поступков, а теперь вот и Юн погибнет во цвете лет из-за того, что Божан такой тупица, не сумел рот свой поганый на замке держать. Что же делать? Что? И он решился:

– Нет! Господин Веслав! Все не так выходит! Не так! Послушай!

Веслав глядел на обоих грешников, веселясь внутри себя. Молодцы! Какие же молодцы! Страшатся отчаянно, до дрожи, до скрежета зубовного. Но друг за друга горой! Не щадя жизни своей защищают один другого. Знатно! И смелость в обоих имеется и благородство есть. Даром, что невольники оба, а любому мужу ратному в подвиге под стать. Не ошибся он. И в Божане не обманулся. Тот, видать, в Юне друга углядел, жалеет его, потому душой и прикипел. И Юн не отстает, хоть покуда и не верит ему, помнит, кто был его хозяином. Опасается, что как слуга, Божан господину своему все одно союзен.

И Веслав решился не мучить их более, а спасти своими руками от своего же гнева.

– А ну молчать оба! И рта не раскрывать, покуда я не позволю! – Рявкнул он, перекрывая отчаянный крик Божана.

Юноши замолкли, таращась на него. Оба сейчас стояли плечом к плечу, не замечая этого.

Веслав наклонился вперед, опершись руками о стол:

– Значится так! Насчет воровства гвоздя…

Юн сник, разглядывая пол и страшась того, что услышит.

– Это ты, ушкуйник мерзкий, с Молчаном разбирайся да прощения у него проси, что из его вотчины вещь нужную умыкнул, не спросясь! Ты, тать лесной, еще ничего в дом не принес, а уносить уже наладился! Позор! Со стыда сгореть осталось!

Юн вытаращил на него глаза, не веря тому, что услышал. Шутит что ли хозяин?

– Потому наказание тебе. Пять на десяти отжиманий, чтоб знал, для чего мужу ратному руки потребны! Сделаешь, а после к Молчану пойдешь гвоздь возвращать и прощения просить. И от меня лично тоже! Все понял?

Юн сглотнул и кивнул головой, продолжая таращиться на хозяина.

– Так, а теперь по поводу твоих слов неосторожных, Божан! Оскорбительных для меня слов!

Тот сделался белым с прозеленью и глядел так, будто уже изготовился со страху уйти в мир иной. И Веслав поспешил вернуть его обратно:

– Это, кто ж тебе сказал, болтун-самородок, что ваше сидение за столом осквернить его способно?! Кого осквернить-то? Деревяшку пустую да мертвую? Не дурак ли ты, Божан, что приспособу для трапезы живой душою наделяешь, скажи?

– Ддддурак.. – Божан смотрел на Веслава, понимая, что тот гневается на него жестоко. Но гневается как бы не совсем за то, за что надо. И от того его страшное преступление, оставаясь все ж таки страшным, удивительным образом преступлением быть перестало, сделавшись откровенной глупостью, за какую его не наказывать впору, а пожалеть осталось. Он ничего не понял. Как это так хозяин сумел все повернуть? Или он не так все понял? Да нет. Не мог господин Веслав все не так понять. Он с разумом в ладу и скудоумием никогда не отличался. Как же тогда случилось, что он ухватился в своем праведном гневе не за те совсем слова, за какие стоило, да именно их вывел наружу, когда требовалось увидеть совсем другое.

– И потому, Божан, слова твои суеверные оскорбительны для меня зело, как для хозяина! – закончил Веслав, ухмыляясь. – А суеверие есть суть материя темная, разум ведущая в пропасть и в темь вселенскую. Разумеешь, что я сказать хочу?

– Разумею. – Прошептал Божан, не разумея вообще ничего из сказанного хозяином. Так хитро тот все закрутил и выкрутил.

– А потому, Божан, ждет тебя ввечеру разговор со мной об отличии живого от неживого и отношении к оному отличию людей умных, многие знания разумеющих. Согласен?

– Ссссогласен, господин Веслав… – Кивнул лохматой головою Божан, понимая, что его смертоубийство на сегодня отменяется и можно вздохнуть. И он опять-таки каким-то чудесным образом избежал рукоприкладства со стороны хозяина, какой глядел на них, приложив эти руки к тому самому бездушному столу, и был серьезен, как никогда.

– А тепрь последнее… О поведении вашем впредь передо мною.

Оба юноши уставились на Веслава, нутром почуяв, что шутки закончились, и теперь он говорит абсолютно серьезно:

– Никаких драк и споров меж вами я не дозволяю! – Веслав смотрел строго. – Договаривайтесь, как хотите, но, ежели какие стычки ещё допустите, пожалеете оба. Это – первое. Второе – покуда, Божан, я тебя прощаю. Как есть ты тут человек новый и с нравом моим не знаком, видать. Но язык свой впредь придерживай, чай не ребёнок малый, а то можешь не только вон от Юна, но и от меня или же кого другого на кулак в ответ нарваться. Это я тебя предупредил. И третье, коли уже совсем невмоготу вам со мною, как хозяином своим, за одним столом сидеть, можете на кухне столоваться. Но что-то мне подсказывает, Божан, что Тамир рад такому не будет. Так что решайте, неволить я никого отныне не намерен.

Молодые люди переглянулись, а Веслав продолжил:

– Да, Юн, и помоги ты этому Иову многострадальному кушетку поставить, а то он так на полу и спит, а сказать, что допустил такое, не умеет… И думает, что я не ведаю о таком.

Божан вскинул голову испуганно. Он не ожидал, что хозяин все знает, и теперь таращил на него свои глаза в немом ужасе. Как так получилось, что хозяин ведал о проступке, а Божан до сих пор остался целым и невредимым при этом? Почему? На доброго самаритянина господин Веслав совсем не был похож, но одно то, что он какой уже раз не воспользовался возможностью покарать, привела молодого человека в замешательство. Ромэро говорил всегда, что Веслав зверь по характеру, что не прощает ни одного проступка, может даже легко покалечить, но пока его слова расходились с реальностью. И тут Божана осенило. Он всегда жалел Юна, с ужасом представляя, как ему живется с хозяином. Это мирило его с действительностью, позволяя думать, что кому-то еще хуже, чем ему самому. Но, он даже не подумал, что за все время, что он знал этого парня, у того не появилось ни одного нового синяка или раны, нанесенных рукой хозяина. При этом Юн боялся Веслава, как огня, это было видно. Как так? Но на его немой вопрос, тут же последовал ответ, который все поставил на место:

– Будешь и дальше противиться моим приказам, Божан, обещаю – очень пожалеешь. Я всегда прощаю первую ошибку, ежели ты совершил ее по незнанию. Но никогда не считай мою милость к тебе слабостью – обмануться во мне я никому не пожелаю.

Божан опустил голову, стало вдруг страшно смотреть хозяину в глаза. Юн тоже разглядывал трещинки на столе, ковыряя их пальцем. Он явно знал, о чем говорит хозяин.

Почувствовав, что достаточно напугал этих остолопов, Веслав приказал:

– А теперь садитесь и ешьте. Все давно остыло, уважайте чужой труд! И решите уж, наконец, где будете впредь трапезничать, иначе я сам решу, и вам мое решение не понравится.

*

Кушетка с помощью Юна была собрана очень быстро. Он ловко разложил её, поставил на пол, уместил сверху тюфяк, набитый соломой, и тут заметил что-то непонятное, валяющееся под столом. Похоже, ни сам Божан, ни другие домашние рабы не торопились как следует убирать в комнате Ромэро. Юноша проворно залез под стол и достал из пыльного угла маленький свиток. Он сразу узнал его, это была записка, что получил Ромэро о продаже рабов. Юн зажал ее в кулаке и вылез.

Божан в это время вернулся от Молчана, и с удовольствием уселся на кушетку, постанывая и потирая ноги.

– Болит? – Юн участливо глядел на него.

– Ещё как! Молчан сегодня каким-то зельем другим смазал, печет страшно, прямо мочи нет. Он просил потерпеть, а то толку не будет.

– Держись, Божан. Другого не остается. Я с руками своими тоже терплю. Знаешь, как иногда больно? Прямо до слез. А делать нечего. Терпи и не жалуйся!

– Да! Тебе Молчан тоже сказывал прийти к нему.

– Сегодня?

– Ага.

– Ладно, сейчас закончим и пойду.

– Как хозяин узнал, что я на полу сплю? – Божан нахмурился, разглядывая Юна.

Тот усмехнулся.

– Не бойся, я ему не говорил. Просто от него ничего не скроешь, поверь. И совет мой тебе, Божан, за спиной хозяина ничего не делать. Он от такого свирепеет просто. А, ежели натворил чего, лучше сразу пойди и повинись. Тогда надежда останется, что не влетит. Или влетит, но не сильно.

Говоря все это, Юн улыбнулся, отряхивая колена от пыли и поправляя рубаху, какая сбилась чуток, пока он лазил под стол. Расправив ее под новым ременным поясом и погладив один из металлических кругов на нем, он еле заметно улыбнулся, в какой раз мысленно благодаря Веслава за подарок.

Божан поглядел тревожно:

– А, если он про гвоздь прознает, что ты Молчану так и не отдал его? Что сделает?

Юн посмотрел на Божана и многозначительно промолчал. Тот опустил голову. А Юн криво улыбнулся:

– Ну что, Божан? Я у тебя на крючке. Захочешь выслужиться перед хозяином – милости просим.

– Ты что, Юн? Кем ты меня считаешь?

– А я тебя еще плохо знаю, чтобы кем-то считать.

Божан поднялся:

– Я, Юн, выслуживаться не привык. Не по мне это. Я давно про себя знаю, что противен всем, и меня лишь из милости терпят, потому как дешево обхожусь. А еще знаю, каково это – перед разгневанным господином стоять, какой тебя попусту обвиноватить задумал, потому как у него настрой плохой. И, когда сделать ничего не можешь и оправдаться нельзя никак, потому что тебя и слушать не станут. И кругом один ты и виноват. Просто потому, что ему так хочется!!! Так зачем же я, зная это, другому такой же участи желать буду? Особенно тебе.

Юн опустил голову. Божан открывался ему с неожиданной, светлой стороны и оказывался довольно умным парнем. Он все хорошо понимал, а его убогая, как он и сам для себя обозначал, личина, была не более, чем маской, какая спасала его от лишнего гнева Ромэро, позволяя скрываться за ней, чтобы сохранить себе жизнь. В самом же деле он был прям и, похоже, убийственно честен, и, ежели и лгал, то лишь во спасение друзей, а не себе во благо.

– Что молчишь? И сам, поди, такое изведал? – Божан криво улыбнулся.

– Изведал. – Юн тяжело вздохнул, теребя в руках свиток, а после поднял голову и поглядел на приятеля серыми ненастными глазами. Черные ресницы его сомкнулись. Он закрыл на мгновение глаза, будто нырнув в не совсем приятные воспоминания, а после вновь распахнул их, не пряча взгляда.

– Хозяин тебя давеча к Молчану на суд таскал. И ты оттуда едва вернулся. Было такое? – Божан глядел пристально и, вместе с тем, участливо. Он не смеялся, а более всего, страшился ответа Юна.

– Да. – Юн кивнул, невольно начиная разглядывать ладони, вспоминая страшную боль, что их разрывала тогда. А еще он вспомнил запах прелой соломы, что исколола ему всю щеку, когда он упал. Она устилала земляной пол конюшни сплошь. – Но там другое вовсе было.

– Я видал, что там было, Юн. Он тебя заставил на руках больных отжиматься до тех пор, покуда ты пощады не запросишь. Спасибо тому же Молчану, что остановил его.

– Ты подглядывал что ль, Божан?

– Не я. Ромэро. Он Молчана все упрашивал, чтобы тот повозку для прогулок починил. В тот раз мы с ним вместе приходили. И все видели. А после ушли тихо. Ромэро все тобой восхищался, как у тебя ловко получается. А мне страшно стало. Ты же в конце белый сделался, я думал, грянешься об земь, себя не помня.

– И грянулся бы! Боль такой силы была, думал прямо там богу душу и отдам без покаяния.

– За что он так с тобой поступил-то?

– Вот за то, что сокрыл, как упражняюсь на руках. Он почел, что рано мне еще руки тренировать начинать. Не зажили покуда! А я свои силы испробовать решил. Сам. Тайно. Ничего не вышло, а он узнал. Вот проучить и задумал.

– А как он узнал-то о таком?

– Видать, увидал кто, да и доложил ему. Мало ли вокруг любопытных?

Божан поглядел на Юна серьезными голубыми своими глазами, в которых угадывалось искреннее сочувствие:

– Я тебя не предам, Юн. Никогда… Хочешь, поклянусь?

Юн усмехнулся:

– Нет, Божан. Не надо. В жизни всякое бывает. Нас с тобой, ежели на то хозяйская воля будет, завсегда сломить можно. Клятва только хуже все сделает. А ты от Ромэро своего и так натерпелся. Просто давай уговор держать, что будем друг другу помогать по мере сил наших, а дальше, как выйдет. Согласен?

– Согласен. – Божан кивнул, опуская голову. А Юн улыбнулся:

– А вообще я тебе спасибо сказать хотел, Божан. За помощь. Здорово ты хозяина отвлек, а то не знаю, что со мною было бы. Говорю же, Веслав зверем делается, ежели узнает, что от него таятся. Не терпит такого, страсть как!

– Да это ты мне помог больше, а не я тебе. – Божан осторожно толкнул его в плечо и тут же вжал голову в плечи, ожидая недовольного окрика. Но Юн сам приобнял его и тут же отпустил, чтобы не напугать. После он отодвинул кушетку к стене, похлопал по ней рукою и сказал:

– Все. Принимай работу. А я к Молчану.

С этими словами он быстро сжал плечо Божана и вышел из комнаты. Божан смотрел ему вслед, и губы его упрямо шептали слова обещания, которое он сочинил тут же, и в котором клялся своему новому приятелю в верности и дружбе. У него в жизни еще ни разу не было такого случая, чтобы искренне помогать и поддержать кого-то, и он поспешил закрепить эту возможность своей клятвой, чтобы небеса услышали и поверили ему.

А Юн, выйдя из дома, огляделся, и, не заметив ничего подозрительного, зашел за дерево и развернул свиток. Еще в первый раз, когда он читал корявые и не совсем умело выписанные буквы записки, его что-то насторожило в ней. И даже не содержание. Что-то другое. Что?

Юн покуда не понял. Он поднял свиток и посмотрел на просвет. Ничего необычного. Ничего? Или что-то все-таки было? Что же? Что ускользало от него в этой простой записке, которую он сейчас держал в руках, и почему она еще в первый раз так напугала его?

– Юн, поганец!

Он молниеносно спрятал свиток и завертел головой в поисках говорившего. На дорожке, ведущей в конюшни, стоял Молчан, уперев руки в боки, и смотрел грозно:

– Тебе что, этот уродец не передал, что я велел прийти?

Юн нервно пригладил волосы:

– Передал, Молчан. Я не сразу собрался, помогал ему кушетку собрать походную, а то он на кровати Ромэро спать страшится, да на полу от того мерзнет.

– Ну, а под деревами кудрявыми ты забыл чего, когда ко мне идти надобно?

– Да я задумался чуток…

– Ох, парень, – Молчан погрозил пальцем. – Больно много ты стал задумываться. И, видать, скрываешь чего. Гляди, опять хозяин осерчает, будет тебе. Ну, идем уже.

В конюшне, когда Юн привычно уселся на лавку, Молчан объявил торжественно:

– Ну все, малец, сымаю твои повязки. Довольно времени уж прошло. Без их теперь будешь обходиться. Тряпицу малую носи с собой, ежели что случится, но закрывать раны более не будем. Руки к воздуху должны притерпеться.

Он размотал бинты и принялся рассматривать ладони Юна. Шрамы, конечно, остались, но посветлели и так хорошо затянулись, что даже нити было не видать. Они то ли исчезли, то ли вросли в кожу, но в любом случае, лишь с трудом можно было догадаться, что руки зашиты.

– Ну-ка пошевели! – Приказал Молчан.

Юн пошевелил рукой, а после и пальцами… Поморщился.

– Болит?

– Чуток только. Да пальцы плохо слушаются покуда.

– Ничо. Пройдет. Ну все, парень, здоров ты теперя. Славно все сделалось. И не подвело ничего – ни нити не порвались, ни мази не оплошали. Стало быть, лечение впрок пошло. Как я говорил ранее, молодцы мы с тобой. Все вышло, как нам хотелось. И зажило все, слава богу. Вовремя додумались раны зашить.

– Да это ты додумался, Молчан. Я-то причем? – Озорно улыбнулся Юн, почесав нос свободной теперь рукой.

Молчан усмехнулся:

– Ну, а ты лечению не сопротивлялся. Тоже помощь. Без обману.

Оба засмеялись.

Потом Молчан встал, потянулся к своей грубо сколоченной полке, что нависала над ними, и достал оттуда что-то завернутое в льняной лоскуток и перевязанное пестрым шнуром.

– На-ко вот, возьми.

– Опять зелье от боли? – Юн показал глазами на сверток. – Смотри, Молчан, хозяин не обрадуется, коли я возьму. Он и ту скляницу, что ты дни назад передал, отобрал и схоронил куда-то, а мне сказал, что молод я еще такие зелья принимать, само все пройти должно.

– Да знаю я. Уж такой он у тебя. Не верит никому. В каждой лягухе быка видит, а в каждом знахаре христопродавца. Может, оно и верно так жизнь разуметь, но чревато. Невдомек ему, каменному, что не токмо рана, но и боль от нее убить может. Ежели боль эту вовремя не унять, она, словно парша, человеческое нутро разъесть может. Боль завсегда в плен надо брать, как самого злостного врага человеческого. Сколько бы душ тогда спасли! И не сосчитать.

– А ты, Молчан, в живую и мёртвую воду веришь? Или сказки все?

– Иих. Куда ты загнул! Живая и мертвая вода… Верю!

Юн распахнул глаза от удивления.

– Как так? И не легенды все это? Неужто и в них ты веруешь?

– Верую. Где-то есть они – те родники волшебные, что помочь могут, исцелить от всех напастей, только нам они неведомы. Осерчал Бог на людей за их прегрешения, да многие знания от них и сокрыл. Когда еще сменит он гнев на милость, нам это неведомо. Люди-то не меняются. И не будут меняться. Поверь мне, парень, годы пройдут, столетия минут, а в человецех праведности ни на грош не прибавится. Токма одежды, поди, истомятся, да новыми сменятся, а нутро прежнее останется – где деньги, там жадность, где жадность – там бедность, а где бедность – там несвобода. Так и пойдем по жизни, словно слепые, на зов колокольчика.

– Эк, ты, Молчан, приложил-то всех. Не любишь ты людей?

Юну нравилось говорить с Молчаном. Тот смотрел на многие вещи под другим углом и обо всем имел свое мнение и в выражениях особо не стеснялся.

– Люблю, отчего ж не любить. Еще Христос нам заповедовал всякую тварь земную любить, будто себя самое. Тока одних я люблю все ж таки более, а других менее. А третьих – и вовсе не люблю.

Юн засмеялся:

– И кто же эти третьи, по-твоему?

– Так это те, которые и не люди вовсе. Вот как господин Ромэро, например. Спрашивается, зачем жил человек? Чего он полезного и доброго в своей жизни сотворил, чтоб о нем хоть в храме помолиться можно было? А ничего! Тока ел, спал, да над слугами издевался. И все. Вроде петрушки тряпичного – надел его кто-то, на базаре показался с ним, и не нужен он стал опосля представления. Толку от него нету. И нутро у него пустое.

Сказав все это, Молчан неожиданно перешёл совсем на другую дорогу:

– Так что бери. Здесь снадобье на травах, какие от боли помогают, и в тряпице свиток вложен, как принимать, прям по каплям. Я так завсегда делаю. Ты ж вроде грамоту разумеешь? Иль я обманулся?

– Разумею, Молчан.

– Ну так принимай, как там сказано, скоро и вовсе о боли забудешь.

– Как это у тебя выходит, Молчан? Столь много знать?

– Верно ты говоришь, парень – знать. Ежели ум у тебя востер, да прыть есть, да памятливый ты, то примечай, что на свете делается, как одна зверушка другой помогает, да и используй это. Мать-природа за учебу денег не берет. Это человек деньгу любит. А она – самого человека. Ну, будет уж, заболтались мы с тобой. Поди, Веслав ищет тебя. Ему ж, неугомонному, надо тебя завсегда перед собой видать. Ступай ужо, так и быть. Да скажи ему – настойку, что дал я тебе – пить непременно. Она для грядущего исцеления твово полезна. Вот так ему и передай, чтоб не думал он, что я яды тут составляю да жаждущим раздаю.

Юн вновь засмеялся, взял сверток и, поклонившись, быстро вышел из конюшни.

Господин Веслав беседовал на крыльце с Калерией. Он что-то рассказывал ей, улыбаясь, а она смеялась в ответ и кивала головой. Когда Юн подошел, оба замолчали и посмотрели на него.

– Где ты был, Юн? – Господин Веслав смотрел строго, но не зло, стало быть, не сердился на его отсутствие. Юн почтительно поклонился ему и Калерии и объяснил:

– Молчан меня к себе позвал. Он мне сегодня тряпицы с ладоней снял, сказал, что более без надобности с ними ходить.

– Ну-ка, покажи мне руки-то.

Юн протянул одну руку, которую хозяин взял крепко и поднес к глазам, разглядывая. Калерия подошла ближе и покачала головой:

– Все-таки Молчан – кудесник, каких мало. Так все устроить, чтобы и следов почти не осталось.

– Он сказал, что и шрамы разгладятся со временем. Будут, но взгляду незаметные. – Юн радостно улыбнулся.

– А в другой руке у тебя что? – Веслав кивнул на сверток, что он держал крепко пальцами.

– Молчан настойку дал от боли. Но строго наказал пить ее, чтоб исцеление быстрей наступило.

Веслав хмыкнул недоверчиво и неожиданно кивнул:

– Отнеси к себе. Да пей, как сказано, чего уж теперь. Да, Юн, госпожа Калерия Тамира отпустила ненадолго. Поезжайте, искупайтесь. Жарко сегодня, да и дел особо никаких нет. Все завтра начнутся. И Божана с собой возьмите, пусть отвлечется от заботы. Да и помыться ему надо. Ромэро сам за чистотой не следил, и слугам не позволял. Я знаю, что Тамиру не по нраву будет его компания, но скажи, что это мой приказ.

Юн широко улыбнулся:

– Спасибо, господин Веслав! Я мигом! – И еще раз поклонившись, убежал в дом.

Божан убирал со стола, когда Юн вошел.

– Ну что? – Он быстро повернулся на шум шагов.

– Вот. Молчан тряпицы с рук моих снял. Окончено лечение!

– Ну и слава богу! Хорошо, что все так завершилось. – И он принялся дальше смахивать крошки со стола, тяжело вздыхая и хмуря брови.

– Да ты вроде как огорчен чем, Божан? Случилось что? – Юн перестал улыбаться. Печальное лицо Божана вдруг встревожило его. Божан некоторое время молча тер стол тряпицею, вытирая разлитую кем-то, очевидно, хозяином, воду. А после остановился, повернулся к Юну и сказал хрипло, опуская глаза:

– Хозяин решение принял, чтобы мы на кухне ели. И наказал быстро это делать, не засиживаться, чтобы Тамиру не мешать, и самим работу не забрасывать. И еще велел, чтобы мы в покоях днем не засиживались. Ежели, говорит, своей работы нет, спрашивайте госпожу Калерию, где помощь нужна. А то, говорит, вы от скуки скоро в потолок плевать станете. Или учудите чего. А дом, в котором живешь, как гость, уважать, говорит, надобно.

Юн посмотрел на его опущенную голову и усмехнулся, протягивая к нему руку и растрепав ладонью лохматые волоса его:

– Ну? И что тебя в том огорчило? Что в потолок плевать нельзя? Или что хозяев уважать надо?

– Из-за меня это все. – Грустно пояснил Божан, кусая губы и опуская голову еще ниже. Волоса завесили ему все лицо, повиснув неаккуратными прядями до самого носа и вздымаясь от шумного и горестного божановского дыхания.

– И в кухню он нас из-за меня отправил. Из-за меня ты его расположения лишился!!! – вскрикнул Божан несчастным голосом, вскидывая руки. И обтрепавшиеся рукава его старой, дышащей на ладан рубахи, упали до самых острых локтей его, обнажая запястья, покрытые то тут, то там синяками.

– Ведь все время ты при нем был. А теперь…

Юн усмехнулся:

– Божан! Глупый, ты тут и не при чем вовсе. Никакого расположения я не лишался. Я и раньше иногда на кухне трапезничал. С Тамиром веселее даже. Хозяин просто понял, что мы рядом с ним быть опасаемся. Только раньше я один был, а теперь нас таких двое. Охота ему на наши унылые физиономии глядеть? Вот он и сделал так, как сделал. Не переживай попусту. И давай-ка собираться!

– Это куда? – Божан замер, испуганно глядя на Юна.

– Господин Веслав нас на море отпустил. Ненадолго. Искупаться. Собирайся! Рубаху сменную возьми!

И Юн пошел в свою комнату, чтобы отнести настойку. Поставив скляницу на стол, он сунул к нему же записку Ромэро и отодвинул все в темный угол, чтобы никто не заметил.

Божан стоял посреди комнаты, открыв рот и следил за Юном:

– Как это отпустил? Сам? Ты не шутишь?

– Нет. Не шучу. Не стой столбом, времени в обрез. С нами Тамир пойдет, а ему еще за трапезой дневной уследить надо. Искупаемся и тут же назад.

– Тамир рассердится, если я с вами буду…

– Божан, собирайся!

– А вдруг ты чего не так понял? Вдруг нам попадет, если из дома уйдем?

– Божан!!!

Но произошедшее не укладывалось в голове Божана. Так не бывает, чтобы прислужникам мелким, рабам разрешали отлучиться из дома и искупаться. Не бывает! В этом есть что-то противоестественное.

В комнату, распахивая двери, ввалился Тамир:

– Ну, что вы? Собрались? Божан, а ты что застыл? Тебе с поклоном надо, что ли? Юн, ты его по башке не бил, часом? А то он не в себе, похоже? Божааааан! – И он дернул того за руку.

Божан испуганно посмотрел на приятелей.

– Нет!!!! Я не пойду! Вы что-то не так поняли! Нам попадет! Нееет! Нельзя!!!– Он замахал руками, отступая назад.

– Божан, дурак ты, что ль?! Хозяин позволил!!! Ты слышишь меня?!– Тамир рассердился. Божан раздражал его жутко. А страхи его казались надуманными и неправдоподобными. Он не доверял новому слуге господина Веслава и ожидал от него какого-нибудь подвоха. Многолетняя принадлежность того Ромэро не могла пройти для него даром. Он просто обязан был сделаться таким же подлым.

– Нет, я тебе сейчас сам по башке дам! – И он шагнул к замершему в ужасе Божану, хватая того за шею и поднимая руку для оплеухи.

– Тамир! Погоди!!!! Оставь его!!! Давай по-другому! – Юн подошел с мешком, в который сложил нехитрые вещи. Тамир нехотя кивнул, убрал руку с шеи Божана и без церемоний уселся на его кушетку, закинув ногу на ногу.

– Божан! Послушай! – Юн дотронулся рукой до плеча Божана. Тот стоял, зажмурившись, и вздрогнул, когда его коснулись.

– Ты уже не у господина Ромэро. Наш с тобой хозяин иногда дозволяет такие вольности, понимаешь? Нам за это ничего не будет, поверь. Мы не обманываем тебя. Правда! Идем споро, а то время теряем.

С трудом им все-таки удалось уговорить его.

– Через виноградники пойдем, я короткую дорогу знаю. – Тамир отобрал у Юна мешок и тут заметил, что у того на руках уже нет бинтов…

– Снял Молчан?

– Ага! – Засмеялся Юн, обнимая Божана, чтоб не отставал.

– Ну, наконец-то!

Виноградник прошли очень быстро, почти на одном дыхании, свернули у холма, не доходя до стрельбища, перелезли через старый забор, спустились по тропинке и оказались на берегу. Море сияло, освещенное теплым ласковым сейчас солнцем. Волны лениво набегали на берег. Ни души. Это был их собственный берег, сокрытый от любопытных глаз небольшими валунами… Юн скинул сапоги, попробовал ногой воду.

– Теплая! – И радостно засмеялся, раскинув руки и подставив ветру лицо… Тамир подошел ближе и похлопал его по плечу, оглядывая водную гладь. Совсем недалеко виднелись мачты кораблей. Порт Каффы был расположен примерно в версте от них.

Божан замер у кромки воды, следя за друзьями, погрузившимися в воду. Их одежда лежала на берегу, и Божан, будто сторожевой пес, уселся подле.

– Божан! – Тамир махнул рукой. – Не сиди там, вода хорошая! Залезай!

Но Божан не мог. Ну не мог и все! Запрет Ромэро на всяческие удовольствия накрепко застрял в голове, не позволяя расслабиться ни на минуту. Да и тело свое он не хотел показывать никому, даже таким же, как он рабам, которых бы не удивило наличие шрамов на его спине и плечах.

Еще его будто окатило холодом, когда Юн разделся, и Божан увидал у него на спине страшный сине-черно-желтый след от удара, судя по всему палкой… Удар явно был нанесен со всей силой, след производил жуткое впечатление, и Божан даже не сомневался, кто его оставил. Вот и подтверждение слов Ромэро о звериной сущности господина Веслава!!! Кем же надо быть, чтобы так не пожалеть своего слугу. Как он ему хребет не переломил. И в чем же таком был виновен Юн, чтобы получить этакую злобную печать?

– Божан, иди искупайся. – Юн вылез на берег, упал на песок и теперь лежал, наблюдая, как Тамир ныряет на глубину.

– Прости Юн, не хочется.

– Хозяин приказал тебе тоже искупаться…

– Зачем?

– Он ото всех чистоты требует.

– А господин Ромэро говорил, что часто мыться вредно. От того заболеть можно.

– Наизворот! Что ты! Это такое удовольствие! Ступай, окунись.

– Не пойду. – Божан упрямо насупился, упрятав лицо в лежащих на коленах руках. Он жутко страшился, что его обвинят в том, что он купался, в то время как должен был работать на хозяина.

– Божан, пожалуйста, хозяин приказал, чтобы я проследил за тобой… Обещался после проверить. Что тебе стоит?

Божан внимательно посмотрел на Юна, с волос которого стекала вода и разбегалась по спине прозрачными ручейками, огибая страшный шрам. Подумав мгновение, быстро скинул с себя рубаху и штаны. Он отчаянно не хотел, чтобы его новому приятелю досталось за неисполнение приказа хозяина. Когда он разделся, Юн мысленно ахнул. На теле Божана не было живого места. Все оно пестрило шрамами, мелкими и крупными, страшными и не очень. Гнилицы покрывали его спину сплошь, а плечи и грудь частями. Колена краснели едва зажившими ранами, павшими под лечением Молчана и затянувшимися кое-где новой розовой кожей. Тамир, сидящий в воде у берега, показал глазами Юну на Божана и горестно вздохнул. Тот кивнул, соглашаясь.

Божан вошел медленно в воду, забрел легко на глубину и поплыл. Плавал он хорошо, даже очень, но долго болтаться в воде не стал, нырнул пару раз, пробыв время под водою, вылез и принялся одеваться, стараясь ничего не объяснять. Лохматые волоса пригладились от воды, тело его было довольно ладно скроенным, с плоским животом и прямою спиной без наличия всякого горба. И теперь, кабы не отметины по телу, он показался всем вполне приличным на вид.

Божан не был красив в общепринятом смысле – длинноватый нос, круглые голубые, близко посаженные глаза, губы в незаживших покуда струпьях. Но черты были мягкими, свет глаз теплым, а подбородок резко очерченным, волевым. И все вместе это, как ни странно, располагало к себе, и, если бы не вечно испуганное выражение лица и спина, какую он гнул по своему почину, он бы производил впечатление симпатичного молодого человека. А густые, волнистые волоса солнечного оттенка, высохнув, красиво переливались в ярких лучах…

Обратно шагали не быстро, вдыхая полной грудью соленый морской воздух и подставив лица свежему ветру. Тамир с Юном весело переговаривались, делясь впечатлениями от купания и обсуждая воду. Божан же упрямо молчал, не участвуя в разговоре. И по мере того, как дом вставал из-за деревьев, становился все более испуганным с виду.

У самого крыльца их встретила Калерия. Оглядев развеселую компанию, произнесла:

– В купальню отправляйтесь! Аккуратнее с вещами. Если кому-то рубаха потребна новая или штаны, говорите сейчас, после не получите. Божан, тебя касается!!!

Божан испуганно взглянул на нее.

– Ты посмотри, на кого ты похож?!!! Ромэро, что, совсем тобой не занимался?

Молодой человек низко опустил голову. Он понимал, что им вновь недовольны, и замер, боясь сказать хоть слово, чтобы не навлечь на себя еще больший гнев хозяйки. Калерия все поняла и грустно вздохнула. Продолжать не имело смысла, Божан не воспримет сейчас ничего из того, что она скажет. В его понимании она гневается. На него. И не важно, за что.

– Ступайте. – Она покачала головой и пошла в дом.

В купальне облились нагревшейся под солнцем водой под беззлобное ворчание Доры, что принесла им всем чистую одежду. Божан оторопел, когда она протянула ему его новые вещи:

– Что это? – Спросил он, заикаясь.

– Рубаха и порты. А ты что хотел? Княжеское облачение?

– Это кому все?

– Тебе. Я штанов сроду не носила! – Дора улыбнулась, глядя на его вытянутую физиономию.

– Зачем?

– Ну, знаешь ли! Господин Веслав – человек суровый. Он у себя всяких оборванцев терпеть не станет. А у тебя вон вся рубаха в дырах, да штопанная-перештопанная. Куда такое годится?

– Господин Ромэро не жаловался никогда.

– Ну и черт с ним, с твоим господином Ромэро!!! А господин Веслав небрежности не терпит. Может, сам с ним поговоришь, скажешь, что с его требованиями не согласен? Пусть переменит их.

– Нет! Не надо! Давай рубаху, госпожа Дора!

– Ишь ты, уважительный какой! Госпожой назвал. Одевайся давай, нечего на меня таращиться!

Юн и Тамир уже переоделись и ждали, когда Божан вылезет из-за занавеси, что отделяла вход в купальню. Но сперва Дора сделала то, что хотела сотворить с самого первого дня появления Ромэро и его рабов в доме. Она мечтала остричь Божана. Потому что он был самым лохматым и неаккуратным из всех слуг Ромэро. Может, поэтому и доставалось ему более других, она не знала. Но сегодня ее мечта, наконец, исполнилась. Она силой усадила этого кудлатого на скамью и срезала все лишние кудри. И он преобразился. Юн и Тамир открыли рты и переглянулись, когда он, наконец, появился из-за занавески. Одетый в нормальную чистую одежду и мягкие сапоги, чем-то похожие на сапоги Юна, с короткими, аккуратно причесанными волосами и без дурацкой куцей щетины на щеках, он помолодел. Даже глаза засверкали, и некое подобие улыбки появилось на лице.

– Ух ты! – Юн обошел его по кругу, разглядывая с ног до головы:

– Здорово как! Божан, да ты красавец, оказывается!

Тот засмущался и опустил глаза, а Дора подошла к ним, с гордостью взирая на дело своих рук.

– Вот теперь порядок. Все сделано, как людям добрым и пристало! А то леший какой-то по дому ходил, прости Господи. Без слез не взглянешь! А теперь глядите – красавец писаный сделался!!!

Молодые люди засмеялись, довольные преображением нового приятеля.

– Ну, все, ступайте. Дел полно! – И Дора притворно замахнулась на них рушником, прогоняя с глаз долой.

Но довольная улыбка Божана погасла, едва подошли к дому. Он остановился на крыльце, будто не в силах войти в двери.

– Ты чего, Божан? – Юн подошел к нему. Тамир кивнул им, проходя мимо. Его ждали дела кухни. На пороге он бросил Юну:

– Вечером увидимся! – И исчез в недрах дома.

– Божан, что стряслось? Дурно тебе, что ли? Перекупался? Или солнце ожгло? – Юн тронул его за плечо, заглядывая в глаза. Божан, глядя будто бы сквозь него, ответил тихо, кусая губы:

– Дурно, Юн. Очень. А вдруг это вам можно было идти купаться, а мне нет? А я не понял. И тоже пошел. Меня господин Веслав убьет сейчас за то, что я из дома отлучился! Вдруг он искал меня, а я не откликнулся?

– Нет, Божан. Все ты верно понял. Хозяин сам сказал, чтобы мы тебя с собой взяли. Несколько раз повторил.

– А вдруг он недоволен сделается, что я не поблагодарил вас и не остался? И рассердится…

– Из-за чего?

– Из-за всего. Из-за волос, из-за одежды. Вдруг так нельзя было? Мне нельзя? Что я скажу господину ему? Как объясню?

– Божан, успокойся! Все правильно. Ты ничего не сделал дурного. Что ты?

И тут на крыльце показался господин Веслав. Увидав своих слуг, вновь что-то горячо обсуждающих, он нахмурился недовольно:

– Так! Снова-здорово! Спорите?

Юн вытаращил на него глаза, будто пытаясь что-то показать ими. Брови его поднялись, губы выпятились, а лицо покраснело от усилий. Веслав недоуменно глядел, похоже ничего не понимая, как он строит рожи. Божан не стал дожидаться опасной развязки, заложил руки за спину и склонил голову, глядя в землю. И перетягивая его внимание на себя:

– Нет, господин Веслав. Мы не спорили. Ты ошибся…

Веслав, разумеется, услыхав этакую вольность в свою сторону, поворотил к нему лицо, вгляделся в него внимательнее и тут же возопил, всплескивая руками:

– А что это с тобой сделалось, парень?

Божан побледнел и отступил назад. Началось!

Он не знал, как объяснить свое преображение хозяину, чтобы не подвести всех, кто в этом участвовал.

И тут Веслав шагнул ближе, с интересом разглядывая его.

Божан отпрянул испуганно.

– Божан! Другой человек совсем! Будто сызнова родился! Кто это додумался такое сотворить с тобою?

– Это Дора постаралась. – На крыльце возникла Калерия, довольно улыбаясь. – Прекрасно получилось, правда, Веслав?

– Лучше не бывает! А я и не ждал такого. Ишь ты! Каков он, оказывается у нас!

Божан поднял голову и удивленно переводил взгляд с одного на другую. Хозяева улыбались. Карать его за открывшуюся всем «красоту» покуда никто не собирался.

– Что я пропустил? – Из дверей показался Горан и, увидев Божана, присвистнул:

– Святые угодники! Кто это?

Шум многих голосов вдруг напугал Божана. Все сгрудились подле него, что-то наперебой говоря, трогая его руками, прикасаясь к волосам, поворачивая в разные стороны. Он сделал еще шаг назад, глядя на всех в ужасе. В ушах его стоял гул, и вновь возник свист, как тогда, когда его пытались задушить. Воздуха стало не хватать. Он чуть не упал с крыльца и еле удержался на ногах, все более отступая. Но убежать, как всегда бывало, ему не удалось. Хозяин поймал его за шкирку и, толкнув в спину, потащил внутрь дома, приговаривая:

– Пойдем-ка со мной, парень! Я тебе объясню, как ты поступать теперь должен. Довольно ото всего бегать!

И махнул Юну, чтобы тоже шел следом.

Божан не сопротивлялся. Он шагал покорно, опустив глаза, и ему казалось, что на голову снова одели мешок. Он ничего не видел пред собою. И задыхался.

Его втолкнули в комнату Ромэро. Он замер посередине, не в силах ступить далее и вжимая голову в плечи. Господин Веслав что-то сказал, но он не расслышал за свистом в ушах. Юн протянул ему кружку с водой. Он взял ее дрожащей рукой и покорно выпил одержимое. Через некоторое время свист прекратился.

Веслав глядел на него без злобы и разговор начал неожиданно совсем с другого. Чем несказанно огорошил:

– Хотел спросить у тебя, Божан, как давно ты к рисованию приучен? Я же видал, что ты малевать способен, еще когда свитки на тебя в Каффе получал.

Божан вспомнил, что такое действительно было. Его, как имущество, оставшееся бесхозным после убитого разбойниками Ромэро, забрали в Каффу, сунув в подземелье консульского дворца к другим позабытым и никому не нужным рабам. И он покорно ожидал там своей участи, покуда не явился за ним Веслав, сообщив, что решился купить его. Ожидая получения на него бумаг, Веслав куда-то ушел, а Божан отчасти со страху, а отчасти ради душевного успокоения, принялся рисовать найденной палочкой узоры на песке, какой покрывал местами задний двор консульского дворца. Увлекшись, он не заметил, как, сам того не ожидая, изобразил довольно сносный портрет Веслава, в каком тот без труда узнал себя, едва вернулся. Божан мечтал, чтобы он забыл о таком, и все эти дни надеялся, что так оно и оставалось. Но не тут-то было! Хозяин его обладал, похоже, весьма отменной памятью.

Божан испуганно вытаращился на него, хлопая густыми длинными ресницами. И не знал, что ответить.

– А с краскою ты дружен? Как с нею вести себя, знаешь?

– Немного знаю, господин Веслав.

– Надпись на тряпице, что над кроватью Ромэро висела, твоих рук дело?

– Нет, она у него с давних времен водилась. Я лишь освежил ее, подкрасив буквы.

– Ты умеешь писать, читать? Что там начертано было, знаешь?

– Я таких букв не ведаю, господин. Меня другим учили. А здесь мне господин Ромэро показывал буквы языка италийского, и говорить учил на нем и еще языке росов, тебе знакомом.

Веслав переглянулся с Юном и поднял в удивлении брови:

– А зачем Ромэро наш язык?

– Не ведаю, господин. Но говорил он на нем довольно сносно. Я слышал. Лишь читать не мог. Букв не разбирал. И сердился всегда.

Веслав задумался. Юн был прав. Ромэро действительно виделся сейчас ему загадкою, какую разгадать теперь, по его гибели, не представлялось возможным. Кто убил его столь зверским способом? И почему, убивая, не удовлетворились тем, что сделали, а еще иссекли часть руки, пробив ее почти до кости и забрав с собою довольно большой лоскут кожи. Будто трофей. Все это сделалось теперь тайной, но, быть может, еще повезет до глубин ее дознаться?

– Стало быть, рисовать ты можешь?

– Да, господин Веслав. Углем могу, краской, кистью. Всем, чем прикажешь.

– Добро! Видать, знатны твои умения, но только нам их ты явить не торопишься, я гляжу. Чего еще я узреть не успел? Помоги-ка мне, друг мой.

Божан поднял голову и поглядел на него так, будто собираясь нырнуть на неизведанную глубину и страшился утонуть:

– Господин Веслав, я должен признаться тебе. Без твоего ведома и дозволения я был на берегу. И даже в воду зайти себе позволил. Прости!

– Ведаю я о таком! – Веслав ухмыльнулся, услышав "я был". Парень не хотел подводить своих новых приятелей, что ходили на берег с ним вместе. Считая, что все они совершили что-то нехорошее, он выводил их из-под удара, как мог.

– Разве мне сие позволено? Разве я не должен быть всегда при тебе, господин Веслав?

– Сегодня позволено. Божан, я понимаю твои сомнения. Ты не услышал приказа из моих уст, потому остерегаешься моего гнева, верно?

– Да, господин.

– Божан, слушай со вниманием и запоминай! Ежели Юн или Тамир передают тебе мои распоряжения, стало быть, делают они такое не для озорства своего, не для того, чтоб себя потешить, а мою волю исполняя. Понял?

– Да, господин Веслав. – Божан стоял ровно сейчас, не сгибая спину, и глядел прямо перед собой, страшась смотреть хозяину в глаза, но и голову опускать не решаясь.

– Хорошо, что понял. У нас не принято враньем жить, я уже говорил, что ложь наказывается. Еще у нас не подводят друг друга, чтобы выслужиться перед хозяином. Не подставляют ногу, не наушничают. Ты должен это хорошо усвоить.

И тут Божан слабо улыбнулся:

– Господин Веслав, я не делал этого даже тогда, когда служил господину Ромэро. Не собираюсь этого делать и впредь.

– Вот и молодец! И еще, чтобы ответить на твой грядуий вопрос, какой, я вижу, ты уже собираешься задать. Чистота и аккуратный вид телесный для моих слуг обязательны. Усвой это. То, как ты сейчас выглядишь, стоя передо мной, меня радует несказанно. Впредь пусть так и остается. И не бойся. Я доволен тобой. Не забывай ходить в баню и менять по временам одежду. Ну за этим есть, кому следить, так что все в порядке. Теперь другое. Касаемо твоих умений.

Завтрашнего дня я буду по делам в Каффе. Со мной отправятся Юн и господин Горан. Нас не будет, поди, круглый день до вечера. Госпожа Калерия говорила, что в покоях наших краска пожухла и трещинами пошла. Сумеешь ли ты помощь ее слугам оказать да стены выкрасить с твоими умениями? Особливо рисунок на них? Он довольно сложен и искусно выполнен, и она просила меня о человеке, какой сумел бы это сделать добром и не напортил. Справишься?

– Да, господин Веслав. – Божан был ошарашен вопросом. До этого дня никто с ним и не думал советоваться.

– За порядком будет следить Гато, постарайся с ним не ссориться, думаю, ты уже знаешь, что у него за характер.

Божан кивнул, опуская голову.

– Не дай ему повода для жалоб на тебя, хорошо?

– Это сложно сделать, господин, он суровый человек, но я постараюсь.

Веслав усмехнулся. Божан ему нравился, и он был доволен, что не ошибся в парне, приобретая его.

Вторая половина дня прошла относительно спокойно. Веслав с Гораном обсуждали предстоящую поездку. Тамир командовал в кухне, и Юн, с разрешения Веслава, помогал ему. Обедали тут же, бурно обсуждая сегодняшнее купание, руки Юна и новые короткие волосы Божана. Чтобы отвести от себя внимание, Божан взялся мыть посуду. Получалось довольно споро, даже Тамир похвалил. Вообще, после похода на море, повар заметно потеплел к новому слуге Веслава. Его, да и Юна тоже, потряс его внешний вид, и они поняли, наконец, каково приходилось рабам у Ромэро.

Уже в темноте сидели подле дома и, лениво переговариваясь, слушали как трещат цикады. Солнце ушло за горизонт, и в небе зажглись яркие крупные звезды. Божан неожиданно подал голос и сказал, что знает, как какая звезда называется. Мало кто поверил, начали его пытать, показывая пальцами на висящие над горизонтом огни, он называл их, не запнувшись ни разу. Веслав был тому свидетель, поскольку и сам ведал некоторые звездные имена. Принялись бурно это обсуждать, забылись, начали галдеть, отчего получили резкое замечание от Горана, не любившего громких криков и отправившего всех спать одним взглядом.

Юн вошел в свою комнату, улыбаясь. И упал на свою кушетку, какая жалобно скрипнула. День выдался на редкость удачный и заканчивался тоже неплохо. Оставалось только выпить зелье Молчана. Он потянулся к своему свертку и достал сперва свиток Ромэро, а после похожий свиток, но уже от Молчана. Он улыбнулся и развернул молчановское послание. И обмер. Дыхание перехватило, а сердце вдруг застучало часто-часто. Тряхнув головой, чтобы отогнать наваждение, он потянулся за вторым свитком. Развернул и привычно закусил губу. Вот оно! То, что не давало ему покоя!

Юн встал с кровати и медленно подошел к двери. Хозяина еще не было. Тот продолжал разговаривать с господином Гораном, сидя за столом под старой яблоней. И явно не собирался возвращаться покуда домой. Но все одно – времени очень мало. Юноша стоял подле стола в комнате Веслава и оглядывал ее. То, что он собирался сделать, ввергнет его в кучу неприятностей, ежели хозяин его сейчас застукает. Но убедиться в своей правоте он был должен. Оглядевшись, Юн плотнее прикрыл тяжелые двери в покои, взял свечу, зажег от нее все остальные свечи и принялся медленно обходить комнату, оглядывая ее и дергаясь от каждого звука. Заглянул в чулан, внимательно рассмотрев полки, приподнял крышку сундука у стены. Он искал скляницу с настойкой, какую Молчан дал Веславу для него еще в первое их знакомство. Юн видел, как Веслав потом разворачивал тряпицу, в какую обернута была склянка. К горлышку крепился свиток с наставлениями. Юну нужно было сейчас посмотреть буквы, какими усеян был свиток. Время шло. Бутылочка не находилась. Мальчишка обыскал, казалось все. Оглядел небольшой стол подле кровати хозяина, наклонившись, заглянул под кровать, посмотрел в тайнике с мечом. Нигде. Ничего.

Оставалось только одно место, где могла находиться скляница с зельем. Сердце его упало. На столбике кровати висел походный мешок хозяина. Он был туго затянут, и даже глядеть на него вблизи казалось преступлением. Юн понимал, что хорошее отношение хозяина не спасет его, ежели он позволит себе залезть в сумку. Он даже представить себе не мог, что хозяин с ним сделает за это. Точнее мог, но не хотел.

Парень уселся на кровать, глядя на мешок. Нет. Он не станет. Ни за что не станет!!! Ежели случаи с кинжалом и мечом еще можно было объяснить необходимостью защиты хозяина, то сейчас он уже решился бы на открытое воровство. НЕТ. Никогда!!! Так предать доверие хозяина он не в силах.

– Да, Юн. Согласен. Это токма кажется, что разбоем прожить проще простого. В самом деле решиться на татьбу не всякий сумеет. Тут дух особый надобен. – В голосе хозяина звучала холодная насмешка. – Что, парень, не достает сил в мешок мой сунутся? Чего тебе в нем надобно? Говори!!!

Последнее было сказано столь сурово и громко, что Юн испуганно вскочил с кровати. Он смотрел на Веслава огромными глазами, прижав руки к груди:

– Я ничего не трогал! Господин, поверь! Я не брал твою сумку!

– Я вижу. Но ты того жаждал. Чего? Тебе? В ней? Надо? Ну?

И тут голос опять подвел Юна. Едва почуяв свою неправоту, он терялся и лишался речи напрочь. Теперь он хотел все объяснить, но слова не произносились.

– Юн! Будет тебе ртом комаров ловить! Слушаю тебя со вниманием!!!

Веслав видел, что мальчишка здорово трусит сейчас. Тот побледнел и прижался спиной к столбику кровати. Вряд ли он решился бы полезть в его дорожный мешок попусту, стало быть, это было что-то до того важное, что стоило рискнуть.

– Юн! Ты слова, поди, все позабыл? Помочь тебе вспомнить?

И тут парня будто разом прорвало:

– Господин Веслав!!! Я, видать, одну правду узнал!!! И поверить в неё не могу сейчас. Но в мешке твоем, похоже, вещь сокрыта, что нам на убивца Ромэро укажет.

– Погоди! – Веслав шагнул ближе. – Какого убивца? Все ж решили, что это разбойники пришлые его порешили.

Юн молча покачал головой. Он обхватил себя руками и смотрел на Веслава, не отрываясь.

Тот глядел на него в ответ:

– Что ты хотел найти в моей сумке, Юн? Говори живо!

Но Юн, стучал зубами от ужаса, не в силах ответить.

Веслав думал время, после лицо его прояснилось, он поворотился к своему мешку, проворно развязал его, порылся там и достал бутылочку с настойкой.

– Это ты искал, верно? Почему решил, что она у меня в мешке? Все остальное уже проверил?

Юн молчал, не отрывая взгляда от лица Веслава. Конечно, тот все понял.

– Зачем она тебе? И почему ты решил, что это разгадка, Юн?

Веслав поставил бутылочку на стол, не сводя холодного взгляда с парня.

– Потому решил, господин, почему ты и сам сейчас об том подумал…

Парень отлепился от столбика и направился в свою комнату. Вернулся, неся еще одну скляницу и два свитка. Положив все это на стол, он сказал, не глядя на хозяина:

– Смотри, господин Веслав!

Веслав молча развернул один из свитков Молчана, после свиток Ромэро, прочитал надпись на бутылке из мешка. И поднял голову, глядя на Юна:

– Буквицы везде писаны одинаково! С закорюками на концах!

Юноша кивнул, осторожно глядя на него.

– Как ты догадался сравнить?

– Когда Ромэро потребовал прочитать присланную ему неизвестными записку, я уже понял, что видел где-то такое же начертание букв. И не мог вспомнить где. Сегодня Молчан дал мне эту склянку со свитком, а записку Ромэро я нашел в его комнате под столом. Видать, тот обронил по неосторожности. И все сложилось!

А после я вспомнил, где уже видал такие буквы наперво – на молчановской бутылке с зельем, что он дал тебе, господин, когда я объезжал лошадь, и он узнал, что у меня спина недужит. Ты не позволил принимать снадобье, страшась отравы, и скляницу ту схоронил. Я и вправду искал ее здесь, в твоей комнате. И не нашел. Оставалась лишь котомка твоя, но в нее я глядеть не посмел.

Веслав еще раз прочёл записку и вздохнул.

– Стало быть, заводила всему смертоубийству Молчан? Интересно, почему он? Хотя, что я спрашиваю. И так все понятно. Терпение его лопнуло, когда Ромэро начал искать себе совсем невеликих рабов для утех.

– Молчан был не один на берегу. Божан рассказывал, что людей вокруг собралось довольно много.

– Зная Молчана, я догадываюсь, кто были остальные. Это не убийство, парень. Мы ошиблись…

– Это была казнь! – Голос Юна показался Веславу глухим и зловещим.

– Вернее всего, Этула тоже он порешил. Высокий и сильный убийца, а не сопротивлялся Этул, потому что знал Молчана и не ждал от него ничего дурного. Все произошло скоро. Молчану довольно было накинуть веревицу ему на шею и слегка сдавить. Сила у него огромная.

– Но почему он убил Этула?

– Потому что тот тоже душегубец, почище многих. В доме Горана был тайный лаз в угодья Ромэро. Рядом с ямой, в которой ты сидел. Они пробирались через него. А после возвращались обратно.

– Они?

– Этул и Алф. Человек со сломанными пальцами. Гато с ними не ходил.

Юн тяжело вздохнул и опустил голову еще ниже. Веслав взглянул на него, а после подошел, взял за плечи и произнёс тихо, чтобы никто не услышал:

– Юн, посмотри на меня. Сейчас!

Парень поднял голову. Глаза его блестели, губы были сжаты в одну линию.

– Сказывай. Покуда нет никого вблизи, и не слышит никто. Говори, парень. Не бойся. Они что-нибудь сотворили с тобой? Покуда ты сидел в яме и был беззащитен?

Юн молчал. Веслав смотрел на него внимательно, ожидая ответа и замечая мельчайшие изменения в его лице. Но тот лишь вздохнул, и на губах его расцвела недобрая улыбка:

– Им бы такое никогда не удалось, господин Веслав. Не для того мне умения мои даны, чтобы я, будто агнец покорный, кушаньем для душегубцев сделался. Я их возненавидеть сумел, да о делах их черных, сидя в яме своей наслышан был. И потому на длину локтя им подходить к себе не дозволял. Покуда еще в силах был. А, когда слабнуть начал, сном забыться себе не разрешал, чтоб они под покровом темноты не сунулись. Этул бесновался от такой моей непокорности страшно. Он же сопротивления себе никогда не терпел. Карал за то жестоко. А уж после того, как я ему руками своими связанными лицо разбил, он и взъярился. Зверем сделался. Пока господин Горан не видел, за малейшее мое слово поперек ему, кнут доставал. Сломать пытался. Но ничего у него так и не вышло.

– А Гато? Он каков с тобою был?

Юн вздохнул, став серьезным и глядя на Веслава печальными потемневшими глазами:

– Ты сам все увидеть успел, господин Веслав. Гато во мне дьявола видеть хотел. И видел, поди. На светлую сторону перевести меня пытался. Но только делал все силой, какая по черноте своей с бездной в ладу. Я тогда уж совсем ослабнуть успел. Себя почти не помнил. И сопротивляться ему мог еле-еле. Мне помогало лишь то, что Гато мыслей других, помимо тех, что ему себе дозволены были, не имел. Только с этой высоты на меня глядел, и другим приближаться не давал уже. И сам, того не ведая, меня этим спас. Ну, как спас… От плохого. А по поводу всего остального, что они веселием звали, он молчал, отворотившись. Будто не видал ничего.

Этул рабов других подговаривал, они к решетке приходили, да в меня комьями земли и каменьями сквозь нее кидались. Кто ловчее попадет. Да глядели, как я уворачиваюсь. Смеялись. И каждый мечтал, чтобы мне комом земляным прямо в лицо попасть. Однажды дождь прошел. Сильный. Меня тряпица, что со мной была, не спасала совсем. Едва он окончился, Этул и пришел. Да еще навеселе был, видать, выпить где успел. Принялся грязью в меня кидаться. А уворачиваться мне тогда уже не с руки было. На ногах с трудом стоял. От голода все перед глазами плыло. А в яме глина, она намокла вся и скользкой сделалась, да ноги в ней увязали. Этул сперва землей кидал, а после камней велел слугам принесть. Я каменья эти тогда все руками и изловил.

Этул рассвирепел, приказал решетку сдвинуть, вздумал с пьяных глаз, видать, ко мне спуститься, чтоб, как он сказал проучить. Да не рассчитал. Оскользнулся, вниз грянулся да весь изгваздался. Как начал на меня орать, а тут на крики господин Горан и явился, узнать, в чем дело. Увидал все. Приказал рабам Этула из ямы вынуть, кнут у него отобрал, да так его им отходил, что тот еще неделю отлеживался, встать не мог.

С тех пор они больше не приходили. Но и есть давать перестали мне вовсе. Только воду приносили. Да и ту из лужи брали. Или кружку сунут, я глоток сделаю, а она из моря взята. Они смеются, довольны, что обмануть сумели. Но я даже был рад такому, мечтал умереть скорее.

Юн вновь опустил голову. Вспоминать об Этуле и Гато ему не хотелось. И так рассказал уже немало. Веслав слушал внимательно, сжав зубы и ничего не говоря. Лишь глаза его сверкали страшным зеленым гневом. Когда Юн остановил свой печальный рассказ, он притянул его к себе, обняв легко, похлопал по спине ладонью, будто стремясь успокоить, и сказал коротко:

– Позову Горана.

– Что станется теперь с Молчаном, господин Веслав? Что вы захотите с ним делать? – С тревогой спросил Юн.

– Я думаю, Горан сам должен принимать решение о его судьбе. – Ответил Веслав, выходя за дверь.

Горан возник на пороге серьезный и собранный, будто собирался на битву.

Молча осмотрел свитки, поглядел записку на склянице, сравнил с другими записями, нахмурился, размышляя о чем-то, а после ушел. Веслав устало уселся на скамью, а Юн отошел к кровати и опять прислонился к столбику. В доме стояла тишина. Похоже, все уже спали. Вдалеке послышался крик какой-то запоздалой птицы и хлопанье крыльев за окном. Усталые тяжелые шаги обозначили приход Молчана. Горан шел чуть впереди. Остановившись на пороге, он повёл рукой, приглашая Молчана войти. Тот с улыбкой оглядел их всех. Подошел к столу. И увидал свои свитки и склянки. В удивлении поднял брови, не понимая, чего от него хотят. Веслав без слов двумя пальцами протянул ему записку для Ромэро.

Молчан пробежал по ней глазами и медленно поднял голову. Лицо его было непроницаемо сейчас. Он ждал осуждения, гнева, проклятий. И был, видать, готов к такому. Но никто не смотрел на него со злостью или неодобрением. Все просто ждали объяснения. И Горан произнёс негромко:

– Мы лишь хотим знать, почему это был ты, Молчан? Что тебя заставило?

Молчан стоял, молча глядя на них, будто собираясь с духом, чтобы ответить. Горан кивнул ему на скамью, приказав коротко:

– Садись. В ногах правды нет. Да и разговор предстоит долгий.

Тот посмотрел нерешительно, не смея подчиниться, но Горан повторил жестко:

– Сядь!

Молчан тяжело вздохнул, легко отодвинул тяжелый стул, уселся на него, положил руки на стол, сцепив их в замок и вновь оглядел всех. После его взгляд остановился на Горане, он смотрел долго и произнёс негромко:

– Иулания – моя дочь.

Горан ахнул, делая шаг к нему:

– Молчан! Господи! Почему ты не говорил мне? Столько лет? Зачем таился?

Молчан усмехнулся:

– Нас продали в Каффе порознь. Я стал гладиатором на ристалищах города. А её купил ты. Она была нежной и хрупкой. Я выл, понимая, что ей не выжить в этом мире рабов. Всю свою злость я вымещал на своих противниках. И побеждал. Скоро мне стали платить за удачные бои, и я понял, что нашёл выход. Я мог спастись сам и вытащить из рабства её. Так продолжалось довольно долго. Я не щадил других. Не щадил себя. Мой шрам появился как раз тогда. Скоро я сумел скопить денег, чтобы заплатить и стать свободным. После освобождения я поселился поблизости и принялся следить за тобой, Горан. Когда моя дочь погибла, сперва я решил, что это сделал ты. И захотел мстить. Готовился. Когда в твоём поместье понадобился конюх, я пришёл, не скрою, желая тебе погибели. И только здесь, благодаря госпоже Калерии, я узнал, как в самом деле обстоят дела. И кто виновен в смерти моей дочери. И понял, что делать дальше. С Алфом ты уже сам расправился тогда, а вот Ромэро я припас для себя. Он не должен был жить. Никогда. Я искал подходящего случая, ждал, когда он наступит. И это, наконец, произошло. Я ни о чем не жалею, Горан. Я бы сделал это снова, и рука моя не дрогнула бы.

Горан опустил голову, кусая губы. Присел, сжав ладони перед собой:

– Я очень любил её, Молчан. Больше жизни. Думал, умру, когда она наложила на себя руки. Моя жизнь закончилась в тот день. Я ведь освободил её. Мечтал, что у нас будут дети. Хотел жениться. Об этом знали только я, она и Калерия. Я не подозревал, что Алф приметил ее. Эта грязная скотина положила на нее глаз. Мне нужно было сразу объявить всем о ней. А я все тянул зачем-то.

Меня не было в поместье, когда он пришёл к ней. И утащил к Ромэро. Там они сделали с ней все, что захотели. Удивительно, что не убили. Но она сама не стала жить после такого. Горан посмотрел на Молчана:

– Я похоронил ее, Молчан. Как полагается. Как свою жену. И, если мне доведется умереть на этой земле, я хотел бы лежать рядом с ней.

Молчан тепло ему улыбнулся, дотянулся и положил свою большую грубую руку на его ладони, сжимая их:

– Спасибо, Горан. – Он впервые назвал его без обязательной приставки "господин". – Я видел, как тебе больно. Калерия рассказывала, как ты чуть не умер от горя и что сделал с Алфом. Я уже тогда понимал, что рано или поздно покончу с Ромэро. Я хотел сделать это один, но нашлись помощники, хотя я и сам легко бы справился с ним.

– Это те, о ком я думаю? – Горан улыбнулся.

– Да. Когда берег подле имения Ромэро обвалился после пожара, там нашли столько тел! Это были убитые и умершие в страшных муках рабы. Совсем молодые. Мой знакомый и его помощники никогда не боялись смерти, но здесь, в этой адской могиле угадывались следы нелюдей. Он рассказал мне. А в это самое время Ромэро уже начал искать и вовсе юных рабов.

– Я знаю, – Медленно произнес Горан. – Он обращался ко мне. Но я отказал ему. И попросил всех, кого знаю, сделать то же самое.

*

– И мы решили, что Ромэро слишком зажился на этом свете. Придумали историю с запиской. Я взялся начертать ее. И передать ему без надежды, что он поверит… Но Ромэро купился. – Молчан улыбнулся. Он был спокоен, ни одного мгновения не жалея о содеянном. Даже угрызения совести не мучили его. Существо, что какой-то ошибкою называлось человеческим именем Ромэро, просто не имело права на существование.

– А Этул?

Молчан усмехнулся:

– Этул разбирал буквы…

– Он что, умел читать? – Веслав наклонился к нему, буквально внимая его словам.

– Довольно плохо. Он сносно знал буквы нашей азбуки, но складывать их в слова не умел как следует, впрочем, как и своей. Глупец Ромэро сперва явился к нему в надежде, то тот прочтет записку, но Этул не смог ее разобрать, и Ромэро стал искать других людей, способных прочесть записку. Но беда состояла в том, что само начертание букв Этул мог узнать и сделать выводы. Я не должен был этого допустить. Но даже тогда я не собирался убивать его. Я пришел к нему в подвал утром, едва рассвело, и спросил, показывал ли ему Ромэро записку. Он сказал, что да. Но он ничего не понял и не смог понять записи. Как потом оказалось, Ромэро заставил твоего слугу, господин Веслав, прочесть письмо, и они узнали, в чем там дело. Когда этот негодяй Этул заявил, что жалеет о своем заключении в подвал, и все самое интересное и вкусное достанется теперь одному Ромэро, я не выдержал. Взял веревку и набросил ему на шею, пока он разглагольствовал о том, как будет хорошо Ромэро. Он даже не успел ничего понять.

– Молчан! – Подал голос Юн. – Так ты все это время знал, что я прочел записи?

– Знал. – Молчан тепло улыбнулся, глядя на его встревоженное лицо.

– И все равно написал для меня новый свиток?

– Да, парень, написал. Я надеялся, что у Ромэро хватит мозгов уничтожить этот пергамент. Но, как видишь, не хватило. Но даже сейчас могу сказать тебе – я бы и пальцем до тебя не дотронулся, даже, если бы ты своими глазами видел, как я покончил с Этулом.

– Почему вы оставили в живых Божана? – Веслав, задавая вопрос, в сущности, знал на него ответ, но желал удостовериться, что не ошибся.

– Человек, о котором вы догадываетесь, предлагал убить его. Он не любит свидетелей. Но тут я в один из дней увидал, как Ромэро жестоко избил парня и понял, что того просто жаль. Парнишка и так в жизни ничего хорошего не видал из-за этакой мрази, так что ж ему еще и умирать из-за него? Ну, уж нет. И мы придумали трюк с мешком, а еще с плащами и масками. На всякий случай. Парня пришлось придушить самую малость, чтобы лишился чувств и не мешал. А дальше все вышло так, как и было задумано.

– А зачем вы содрали кожу с руки Ромэро. Думали оставить себе трофей? – Спросил Веслав. И тут Юн вслед за хозяином решился узнать то, что его мучило:

– На руке Ромэро я как-то заметил изображение, что обычно выбивают красками на коже. У моего бывшего хозяина Линя были такие рисунки в виде иероглифов. Я не успел разглядеть, что изображено на предплечье Ромэро. Мне помешали.

– Это я спугнул тебя, парень. – Молчан наклонил свою лохматую голову, будто извиняясь. – Я в ту ночь примеривался, как сподручнее покончить с мерзавцем. Искал удобное время и место. У меня был уже готов план, как сделать все так, чтобы не бросить тень на дом Горана. Но ко мне спустя короткое время обратился один из помощников известного вам человека. И сказал, чтобы я не торопился все делать сам. Они помогут. И помогли. Предложили свой план. И мне он понравился даже более моего. А рисунок? Я ничего не знал о нем до этого. Его срезал, должно быть, кто-то из помощников моего знакомца. И взял себе. Он не сказал, зачем это сделал. А мы не спросили. Одно могу сказать только – врагов у Ромэро было предостаточно, и убить его желали многие…

Все замолчали. Каждый, наверное, думал сейчас о своем, переваривая рассказ и принимая решение.

Молчан медленно поднялся:

– Ну, довольно разговоров! Будет. Пойду, вещи кое-какие соберу. Хотя много не надо, казнят меня, вернее всего быстро. Тем более, что я сам признаюсь.

Горан поднял голову. Он слушал историю, глядя в пол и не шевелясь:

– Ты о чем сейчас, Молчан?

– Как о чем? О признании своем.

– О каком признании?

Молчан оторопел. Что он творит, этот Горан?

– О признании. В случившемся…

Горан оглядел присутствующих:

– Кто-нибудь что-нибудь слышал? О чем Молчан толкует-то?

Веслав пожал плечами и поглядел вопросительно на Юна. Тот покачал головой, показывая тем самым, что тоже не знает, о чем идёт речь.

И тут Молчан неожиданно прослезился, обводя всех взглядом:

– Господин Веслав… Горан… Юн… Да что же вы? Зачем?

Горан встал и похлопал конюха по плечу:

– Иди спать, Молчан. Мы ничего не слышали. И не услышим никогда, как ни старайся. Ступай отдохни, а завтра поедешь с нами в Каффу. Но для другого дела. Покажешь нам, где бои без правил проходят. А то о них все слышали, а где это место в самом деле находится, никто и не знает. Мы решили, что пленник ценный, коего Веслав разыскивает, может там обретаться. Укажешь нам место, хорошо?

– Да, знамо дело, укажу, не сомневайтесь.

Молчан поднялся и низко, в пол, поклонился сперва Горану, а после Веславу:

– Спасибо вам, братцы, за милость вашу! А тебе, Горан, вечная моя благодарность, что дочь мою уважил и хоть обошелся с нею по-человечески. Дай вам бог здоровья, друзья мои.

С этими словами он медленно вышел, несколько раз оглянувшись, будто не до конца веря, что все обошлось. Он не ожидал прощения, давно считая себя обреченным на смерть, ежели кто узнает, и готовясь к такому. И сейчас, похоже, пытался выстраивать свою жизнь заново.

– Надо же Молчан – отец Иулании… Я даже подумать о таком не мог. Столько лет он жил тут и тайну сию хранил в себе. И ничем себя не выдал. Такую боль в сердце перенес, что и словами не описать. Как только сил хватило? – Вздохнул Горан, провожая его глазами…

– Он местью выживал, Горан. Так же, как и ты. Все силы на то положил. – Веслав скупо улыбнулся, жалея Молчана. Горан кивнул, соглашаясь с ним:

– Я и впрямь будто умер тогда. Когда понял, что она с собой сделала. Прибой в тот день так бесновался страшно, волны весь берег изгрызли. Думал, забрала ее у меня пучина навеки. Да только у судьбы, видать, свой резон был. Тело Иулании через время будто чудом каким посередь города на берег вынесло. Там он мягкий, пологий. Волны ее из себя исторгли да на песок и уложили. Да нежно так, будто руками чьими сделано было. Так я ее и отыскал. Оплакал. И похоронил. А с нею и мечты свои, и жизнь грядущую. Потому с тобою ехать и решился. Ничего меня более здесь не держит. Пройден путь. Видать, другая дорога меня ждет впереди.

Веслав вздохнул тяжело и улыбнулся, соглашаясь с приятелем. Горан молча глядел сейчас перед собой, и глаза его неожиданно тепло светились. Покой исходил из них, будто та боль, что терзала его все это время успокаивалась и стихала вместе с удаляющимся звуком шагов Молчана. Тот уносил боль Горана с собой, исцеляя её привычно, как знахарь…

Юн пошевелился и спросил хрипло:

– Могу я пойти к себе, господин Веслав?

– Ступай. – Веслав кивнул, и парень мигом исчез в своей комнате. Дверь за ним закрылась.

– Почему ты мне не рассказывал, Горан? – Веслав расположился в кресле, его приятель присел напротив, задумчиво глядя в окно.

– Почему МЫ ничего не рассказывали друг другу? – Веслав проследил за его взглядом, вглядываясь в тьму за окном. Тьма эта молчала таинственно, не желая открывать свои тайны.

Горан пожал плечами и поставил локти на подлокотники кресла, соединив кончики пальцев и задумчиво их разглядывая:

– Когда все случилось, боль была такой силы, что я поспешил не думать о ней, чтобы не умереть. Когда ты приехал, миновала уже половина года. Я медленно горел это время, внутри все поджаривалось, как на углях. Твой очередной визит стал спасением для меня. Я сумел отвлечься, потушить этот пожар. Отыскал тебе новых людей, мы занимались твоими делами. Мне стало чуть легче.

– Я же видел – происходит что-то не то. Почему я не спросил?

– А я бы и не ответил. Я о ту пору и вовсе бы не сумел говорить про это. Ни с кем. Знал, что поведаю тебе. Но думал, что когда-нибудь после. Через время. Когда боль ослабнет, или я смириться с ней сумею. Но только ни того, ни другого так и не случилось…

Горан замолчал, глядя, как пламя тревожно трепещет в лампах, а после перевёл взгляд на Веслава и спросил:

– Ты не сказал мне, кто о Молчане догадался-то и буквы сравнить додумался? Ты что ли?

– Юн. Он же записку липовую для Ромэро прочел, буквицы на ней узнал, с надписями на настойках сравнил и мне показал.

Горан улыбнулся:

– Говорю же тебе, золото тебе досталось, а не парень. Ты им еще гордиться станешь, помяни мое слово. Ежели ничего не случится, и князю твоему ума достанет, то по правую руку мальчишка твой у него со временем окажется. Вот увидишь.

Веслав хмыкнул недоверчиво:

– Эх, Горан. Кабы все так просто было, что по умениям да по талантам у нас должности давали, то и Орды, и ливонцев всяких сейчас бы на наших землях не наблюдалось. А то вперед все больше кляузники да наушники вылезать горазды, да те, что о мошне своей болеют более, чем о княжестве…

У нас вон тоже бояре днешнего града Плескова, с какими у нас ряды часты бывали, в прелесть впали от речей сладких, что им ливонцы завсегда в уши вливали, обещаниям их поверили. Черти эти ливонские пришли, город-то осадили, народ осаду держал без устали, себя не жалея, да помощи новгородской вот-вот ожидая, а собаки эти взяли да ворота ворогу и отворили! Думали, ливонцы их за этакое рвение на равных с собой поставят, главной опорой себе обозначат, да многие богатства на них и прольют. Сами решили владеть городом с немцами, воюя теперь села новгородские. Вроде все лучше, чем с теми же новгородцами рядиться. Ан, нет! Ливонцы из них навроде службы охранной сотворили, да при своём входе поставили, а самих будто бы на цепь усадили, чтоб служили верней. Да еще тиунов своих везде понатыкали суд свой вести.

Теперь люди плесковские слезьми умываются, да деньгу платят, потому как более они ничем германцам не интересны.

Горан, слушая его, кивал головой, тяжело вздыхая, после поднялся с кресел, да шагнул к нему, сжимая его крепкое плечо:

– Пойду я, друг мой. С ног валюсь. Устал чего-то. Завтра с утра поедем. На рассвете. Может, повезет нам?

– Поглядим. – Веслав остался сидеть. Он махнул Горану, прощаясь на ночь, и тот исчез за дверью. Сам Веслав поставил по привычке локти на стол и уперся в сжатые кулаки подбородком. В такой позе всегда лучше думалось, он это знал на собственном опыте. Со спины будто повеяло ветром. Юн.

Веслав поднял голову. Мальчишка смотрел на него потемневшими глазами. Длинные пряди вновь повисли вдоль худого лица. Рубаха топорщилась на костлявых ключицах. Он сжимал и разжимал кулаки.

– Чего тебе, отрок прыткий, не спится?

– Господин Веслав, я… Хотел…

– Повиниться пришёл?

– Да…

– Почто сразу мне обо всем не сказался? Сызнова тайком управиться решил?

Юн опустил голову:

– Я только сегодня все и уразумел толком. Когда свитки увидал.

– И потому в горницу мою, остолоп, без спроса полез? А меня позвать не с руки было?

Парень поднял голову:

– Прости меня, господин Веслав. Не со зла я такое сделал… Дознаться только хотел… Повинен я… Знаю.

Он стоял, сложив руки за спиной и вновь глядел печально.

Веслав покачал головой неодобрительно:

– Спать ступай. Наказывать за самоуправство не стану, потому как дело важное помог разрешить. Но более, чтоб такого не было! Узнаю, что ослушался – поплатишься! Тайком у меня за спиной ничего делать более не смей. Не терплю. Ежели важное что, мне говори. Сразу! Понял?

Юн улыбнулся робко и кивнул:

– Хорошо, господин.

– Ну все, иди уж, грешник. Будет на меня таращиться. Окончен разговор.

И Юн, довольный, что легко отделался, вновь ушел в свою комнату, прикрыв дверь. Скоро свет перестал пробиваться сквозь щели в досках. Парень задул свечу.

А Веслав все сидел за столом, глядя, как трепещет огненный язычок свечи в единственном подсвечнике, который он оставил. Странная тревога поселилась в нем с того мгновения, как они решили посетить бои без правил. Веслав не любил такие вещи, они таили опасность, какую трудно будет просчитать, и от которой почти невозможно станет уберечься. Что их ожидает там? И надо ли брать с собой Юна? Мальчишка уже предложил себя в качестве бойца. Что будет, ежели он окажется там? Он отчаянный. И смелый. Может ответить на чей-нибудь вызов. Ринуться в бой, не думая о себе. Да нет. Не будет такого. Он подчиняется приказам и, если взять с него обещание, чтобы не пытался помочь, он его выполнит. Значит, завтра Веслав так и сделает. Повяжет его словом. На всякий случай. А то парень все-таки беспокойный, может учудить все, что угодно. И все невольно этакой помощью испортить.

*

Божан встал ни свет ни заря. Он всегда так делал, когда хозяину предстоял какой-нибудь выезд. В этом, поди, господин Веслав и не отличался вовсе от Ромэро. К поездке его тоже стоило подготовить. Даже к такой короткой, как сегодня. Юн уже был на ногах. Вышел из покоев по пояс голый, разминая руки и морщась. Ясно, вновь упражнялся. На худом плече его висел рушник. Волоса лохматились и прилипали ко лбу. Спина блестела от пота. Он улыбнулся Божану и сказал негромко, оглядываясь осторожно на двери покоев:

– Божан, я в купальню. Споро приду. Прикрой меня, а то я чуток проспал сегодня.

Божан кивнул. Он старался не смотреть на шрам приятеля, когда тот отворотился. Было слишком страшно.

– Хорошо. Я в кухню иду. Трапезу утреннюю хозяину нашему подать надо. Не знаешь, Тамир уже там?

– Он вообще-то затемно встает. Разумею, уже печь разжег. Дымом, чуешь, тянет?

– А хозяин?

– Слышишь? – Юн, улыбнувшись, поднял палец. За дверями будто ворочались каменья сейчас и ссыпались поочередно на пол. До того могуче храпел Веслав.

– Спит, покуда. Он полночи глаз не смыкал, пусть подремлет, я разбужу его, как приду.

У лестницы в кухню встретили Тамира. Тот обнял Юна, поздоровался за руку с Божаном, и Юн умчался. Рань стояла знатная, и кухари еще даже не спускались. Тамир управлялся один, уже успев собрать кое-какие яства на стол. Утро было прохладным, и Божан с наслаждением окунулся в тепло кухни, слушая, как дрова трещат в печи.

И вызвался помогать. Быстро нарезал хлеб, вареное мясо. Тамир посматривал на него одобрительно, а после произнес:

– А ты ничего. Умелый. Здорово у тебя получается.

Божан улыбнулся скупо:

– Я ведь тоже в кухне с готовкой помогал. Ромэро боялся жутко, что его отравят. Доверял только мне. Вот и приходилось за поварами следить, да помогать им порою. Но только Ромэро все одно не рад был такому. Гневался всегда…

Тамир покачал головой, глядя на него.

Скоро вернулся Юн, волоса его были влажными, рушник висел на шее:

– Я хозяина будить пошел. Помощь моя нужна для чего?

– Иди уже, а то господин Веслав осерчает еще. – Тамир махнул ему рукой

Так и вышло.

– Почему ко времени не разбудил? Опять самоуправничаешь? – От вопроса будто окатило холодом. Веслав, ощутимо гневаясь, сел на кровати, надевая рубаху и недобро посматривая на Юна. – Я же сказал, сам встанешь и меня поднимай, чего ты не понял?

Юн опустил голову, чувствуя, как капли воды медленно стекают с волос, щекоча осторожно спину.

– Я хотел, чтобы ты поспал подольше, господин Веслав. Ты полночи глаз не сомкнул.

– Ты что, следишь за мною, парень? – Веслав, хмурясь, застегнул пояс. От возмущения он шумно дышал. И все движения его были резки и порывисты. Надевая сапоги, он стучал ногами об пол так, будто собирался пробить в нем дыру каблуками. Голос его был глух с утреннего сна, от которого он, похоже, не отошел еще. Юн чуть подался назад, упершись спиною в шершавую дверь своей комнаты. Для подмоги.

– Свечи это за меня делают, господин. – Он подбородком указал на огарок в подсвечнике. Веслав поглядел туда же, приподнимая в недоверии одну свою густую темную бровь:

– И когда же я лег, по-твоему?

Юн еще раз посмотрел на свечу, после перевел взгляд на хозяина и произнес негромко, щуря глаз, будто что-то прикидывая и ведя счет:

– Под самое утро. Ты и не спал почти. От того недоволен и гневаешься.

Веслав резко поднялся, шагнул вперед и схватил рукою рушник, что висел на шее парня, завязывая его в узел. Тот замер, не решаясь даже дышать и в свою очередь ухватившись руками за тот же рушник, но стараясь при этом не задеть рук хозяина. Дышать стало нечем. Кулак Веслава, сжимающий концы рушника, маячил подле самого носа и явно не обещал сейчас доброй судьбы. Зеленые глаза глядели мрачно. Юн почувствовал, как по спине снова принялся стекать пот, будто бы он и не опрокинул на себя только что целое ведро воды. Зубы заныли так, словно по ним уже этим кулаком и прилетело. Он замер, ругая себя за несдержанность. И сжал губы, опасаясь, что скажет еще что-нибудь не то. И тут Веслав усмехнулся, взгляд его потеплел:

– Язык у тебя, парень, что ветер вольный. Сам по себе летает. Гляди, как бы вовсе его не лишиться. Срезать могут!

Он весело поглядел на удивленное лицо парня, отпустил концы рушника и спросил без злобы:

– Горан встал уже?

От двери послышался громкий зевок и веселый голос произнёс:

– Давно. Я твоего Божана перехватил, Веслав. Трапезу утреннюю у меня накрыли, а ушкуйники твои пусть в кухню идут, там тоже все готово.

Горан улыбался, стоя в дверях. Он был ощутимо бодр сейчас и не желал этого скрывать. Вчерашние события будто вдохнули в него новые силы, и теперь он казался спокойным и готовым начать новую жизнь. Никто с этого дня не сумеет остановить его в таком. Веслав похлопал его по плечу, усмехаясь. И подмигнул продолжающему таращиться на него Юну. Тот выдохнул, настроение господина улучшилось, это был добрый знак. Поклонившись хозяевам, он шмыгнул к себе. Одеваться.

Поели быстро. Юн еще не успел дожевать последний кусок хлеба, как сверху послышалось громовое:

– Юн, ты там уснул?

Парень сделал страшные глаза, засунул в рот оставшуюся горбушку, запил водой, кивнул остающимся Тамиру и Божану и выскочил за дверь.

Молчан держал двух лошадей. Горан и Веслав уже были в седлах, весело переговариваясь. На крыльцо вышла Калерия. Она любила провожать их в такие поездки. Поманив пальцем, она подозвала Юна. Он оглянулся на Веслава, молча спрашивая разрешения. Тот кивнул… Юноша подошел к хозяйке, поклонился и замер, по привычке глядя в землю. Осмотрев его от макушки до пяток, и, увидав его выбившиеся и повисшие вдоль лица пряди, она протянула ему сотворенную из серо-чёрных нитей тонкую повязку. Он проворно собрал волосы ею, завязав их гладко в прядь. И покраснел от смущения, благодаря негромко. Калерия улыбнулась тепло и вложила ему в руки небольшую котомку из грубого и плотного льна на длинной ручке.

– А это подарок от меня. Пригодится. Сама раскроила и сшила, только вчера закончила. Бери, не тушуйся, и нечего на хозяина коситься. Пусть попробует только возразить!

– Спасибо, госпожа Калерия! – Юн вновь поклонился, чувствуя, что голос дрожит и взял сумку. Она оказалась довольно тяжелой.

– Там фляга с водой. – Пояснила Калерия, – На всякий случай. Сегодня вновь зной будет.

Веслав покачал головой:

– Госпожа Калерия, ты балуешь моих людей безмерно.

– Я просто выполняю твою работу, Веслав. Этим ты должен был озаботиться! – Отрезала Калерия строго. Горан усмехнулся, глядя на приятеля. Тот притворно опустил голову, а после погрозил кулаком Юну. Калерия возмущенно ахнула. Юн поклонился ей еще раз, улыбнулся и легко вскочил на лошадь. Калерия залюбовалась всадниками. Она давно уже про себя называла их "мои мальчики" и гордилась, будто была их родной матерью. Чем дольше они оставались с ней, тем больше она привязывалась к ним, искренне любя и жалея. Молодой и тонкий станом покуда Юн красиво смотрелся в седле. Он не осознавал еще своей мужской привлекательности, уходя в тень взрослых и уверенных в себе Горана и Веслава, но очень скоро ему суждено будет превзойти их во всем, и Калерия радостно предвкушала это. Когда все четверо отъехали от крыльца, она развернулась и пошла в дом. Предстояло много дел.

Этот день для всех выдался весьма беспокойным. Калерия оказалась права, солнце пекло все так же сильно, предвосхищая наступление жаркого лета, до которого оставалось совсем немного дней. В доме царила суматоха. Что-то мыли, чистили, подкрашивали. Тамир колготился на кухне, Калерия заказала ему большой сладкий пирог, плюс предстояла жарка целой горы перепелок. Кухари помогали, как могли, но не все шло гладко. Тамир чуть не сжег хлеб и принялся ворчать на Феодора, который стоял рядом с печью и ничего не заметил. Феодор расстроился и передержал на огне соус, что делал для перепелок. У остальных падали то ножи, то вилки. Кто-то потерял ложку для помешивания и не мог никак отыскать.

Тамир схватился за голову:

– Господин Горан нас убьет, черт возьми! Почему сегодня все идет не так?! Что происходит?!

– Возьми себя в руки, Тамир! – Послышался голос Калерии. – Никакого нытья и стонов! Ничего плохого покуда не произошло. Кто искал ложку? Вон она в горшке с кашей. Тамир, отвлекайся меньше, и с хлебом будет все нормально. Она проткнула хлеб ножом и осмотрела острие:

– Доставайте…

Тамир принялся вынимать хлеб из печи.

– Феодор, в соусе не хватает пряностей. И можно добавить остроты. Решай сам, конечно.

Никто не заметил, как советы Калерии быстро переросли в мягкую помощь.

Она легко двигалась по кухне, что-то помешивала, что-то переворачивала, чтобы не сгорело, что-то нарезала. И была сейчас очень похожа на Тамира, если бы кто-то озаботился намерением сравнить. А тот ласково улыбался, глядя, как мать командует на кухне, чувствуя себя здесь, как рыба в воде.

Тамир любил ее больше жизни, готов был ради нее на все, и мысль, что им предстоит долгая разлука, терзала его. Но переживал он не за себя, а за нее.

Ее беспокойство о нем не давало ему покоя. Даже в тот день, когда Горан отправил его к Молчану, он подумал прежде всего не о себе, а о том, что она будет горевать и старательно решал, как станет вести себя, чтобы она ничего не заметила. Он даже мысли не допускал, что чем-то ее огорчит, разочарует или обидит.

Никаких переживаний не было у него и о том, что он несвободен, простой раб, а его родная мать и двоюродный брат – хозяева в доме, где он никто. Так распорядилась судьба, и он ни за что бы не стал просить за себя. Он категорически запретил Калерии рассказывать Горану, кто он такой. И она молчала, хотя несколько раз пыталась его уговорить открыть правду. Он ценил то, как она защищала его, не жалея сил, и старался не допускать такого, чтобы у нее возникали горести с племянником. Ему достаточно было того, что Горан мирится с тем, что у тётки есть любимчик, закрывая глаза на ее "слабости". Но он старательно вел себя так, чтобы никакой грязи не прилипло к Калерии. Никогда.

Божан тоже следил за Калерией, улыбаясь, он боялся признаться себе, но хозяйка не вызывала в нем ужаса такого же, как Горан или Веслав. В ней было что-то теплое, хоть и вела себя она довольно строго.

Скоро Божана позвали наверх и всучили ведерко с краской. Предстояло подкрасить орнамент, что шел вдоль пола. Один из домашних рабов показал ему, что и как надо делать и ушел.

Появилась Калерия.

– Божан, еще просьба – в покоях Веслава над кроватью несколько трещин, даже изголовье не может их укрыть, постарайся их как-нибудь закрасить. Я понимаю, что эта стена требует основательного ремонта, но сейчас на него нет времени и сил. Вот тебе еще коричневая и серая краски. Их смешивает один из наших рабов, так что, если будут вопросы, обращайся к нему, хорошо?

– Да, госпожа. – Божан поклонился робко.

– Не переживай. Я не жду от тебя особых художественных успехов. Делай, как сумеешь. И того будет довольно.

– Он так не сможет, госпожа Калерия. – Раздался скрипучий голос Гато. – Поверь мне, с этими людьми надо строже. А на Божана господин Ромэро всегда жаловался. Говорил, что он глуп, ленив и не расторопен.

Божан опустил голову и ссутулил плечи. От улыбки не осталось и следа. Он прижал к себе кисть и замер, страшно покраснев.

– Гато, твое дело помогать работе, а не мешать ей. Будешь ретив сверх меры, и я рассержусь.

Калерия смотрела на Гато настолько сурово, что он тоже опустил голову и поклонился. Она приподняла брови, и он поклонился еще ниже. Она ждала, и он совсем согнул спину. Только после этого, она, презрительно хмыкнув, ушла.

Дождавшись, когда она исчезнет за дверью, он распрямился, зло глядя на Божана, который стал свидетелем его унижения:

– Даже и не мечтай, парень, что я оставлю тебя в покое! Я буду хорошо за тобой следить! Одно неверное движение, и я так распишу твое поведение господину Веславу, что он от тебя даже мокрого места не оставит, поверь. А он это может. Так что работай. А я скоро приду и проверю. Не дай бог, станешь отлынивать! Пожалеешь!

И с этими словами он ушел. Божан поставил краску на стол, положил кисть и заставил себя успокоиться. Ему предстояла работа, которую он любил всем сердцем. И он обязательно сделает ее хорошо. Никакой Гато ему в этом не помешает.

*

Каффа встретила их мелким дождем. Тот неожиданно пошел, разбавив знойное марево, когда они подъезжали к городу. Юн смотрел по сторонам, на людей и улыбался каким-то своим мыслям. Молчан, оправдывая свое имя, отмалчивался после вчерашнего признания, словно не веря до конца, что не сидит сейчас в колодках в темнице в ожидании казни за убийство столь важного человека. И только Горан и Веслав неожиданно шумно болтали, перебрасываясь шутками. Между ними теперь не осталось секретов, и они вздохнули свободнее, став друг другу неожиданно еще ближе. Словно братья.

Каффа продолжала устранять последствия пожара, и их с каждым днем становилось все меньше и меньше. Невольничий рынок уже действовал, некоторые торговцы, не переживая из-за разрушений, просто поставили шатры и торговали там, спасаясь от солнца или дождя.

Заехали в поместье ненадолго. Там кипела работа. Дом восстанавливался довольно споро. Веслав посмотрел на Юна, который неожиданно сник и повесил голову, очевидно вспомнив месяц своего сидения в яме. Но Веславу нужно было сейчас именно это воспоминание. Пока Горан с Молчаном осматривали дом и возводимую крышу, Веслав отвёл Юна в глубину сада, будто для разговора. С того места, где они остановились, виднелась ржавая решетка, которой и было накрыто место, бывшее когда-то тюрьмой для юноши. Он ощутимо занервничал, хоть и пытался не показать вида.

– Юн, – Веслав глядел на него серьезно, стараясь не замечать, что тот сцепил руки прямо перед собой и вновь закусил губу. В сторону ямы он не глядел.

– Мы сейчас едем в не самое доброе место. И я прошу тебя. Прошу, заметь, а не приказываю покуда, чтобы ты дал мне слово, что не станешь там ни во что ввязываться. Ни защищать меня, ни спасать ни от чего не стоит, что бы ни случилось. Я все понимаю и хвалю тебя за твоё рвение, но это не то место, где стоит проявлять себя. Покуда мы должны остаться для других невидимыми, а не кричать на каждом углу, зачем мы явились. Юн, повторяю, не заставляй меня проявлять к тебе жестокость, коей я не хочу сейчас. Просто, пообещай мне, что никуда не полезешь в случае опасности, хорошо?

– Хорошо, господин. Я обещаю тебе. – Юн кивнул и произнес негромко:

– Прости, господин Веслав, здесь довольно душно, может стоит выйти на улицу?

Они стояли в тени деревьев, какие ухитрились не сгореть при пожаре, и довольно свежий ветер, перенявший прохладу от недавнего дождя, холодил их лица.

Веслав усмехнулся, кивнул, соглашаясь, и они вернулись к остальным. Горан остался доволен строительством, он дал еще несколько указаний, прошелся по имению, осмотрел голубятню, и приказал выезжать.

– Веди, Молчан. Куда нам?

Молчан остановился, осмотрелся. И произнёс:

– За мной держитесь.

По широкой, выложенной камнем центральной улице ехали медленно. Людей было много, они сновали под ногами лошадей, перебегая то на одну, то на другую сторону. Закопченные стены некоторых домов пытались отмыть и сами жители, и их слуги. Повсюду подле стен стояли грубо сколоченные козлы, на которых балансировали десятки людей, где-то смывая копоть, а где-то закрашивая пострадавший от жара камень. Каффа восставала из пепла.

Скоро они оказались в той части города, куда огонь не дошел, здесь начинались очень старые постройки, чей возраст даже трудно было определить. В каменных стенах прятались разномастные деревянные калитки или небольшие ворота, покрытые пылью. И грязью. Кучи нечистот и мусора заполняли ров, тянущийся вдоль стен. Бродили облезлые, покрытые колючками собаки. И рылись в этом мусоре, иногда доставая для себя что-то, рыча друг на друга и затевая беспрестанные драки за добычу. Где-то возле уцелевшего клочка почти высохшей травы, огороженного неровным частоколом из палок, паслась темная длинноухая коза, проводившая их равнодушным взглядом больших желтых глаз.

– Жуткое место. – Произнёс Веслав, оглядываясь. – Ты знал о нем, Горан?

– В детстве, играя, иногда забегали сюда, но тогда здесь было еще не столь неприятно. И не воняло. Или мы того не замечали? – Горан отвечал негромко, будто боясь разбудить невидимое чудовище. И пояснил:

– Здесь самая древняя часть города, построенная во времена греков и отобранная римлянами впоследствии. Я не знаю, правда это или сказки?

Скоро дорога сузилась, перешла в тропинку, по которой можно было ехать лишь по одному. Казалось, сами стены сдвинулись, стараясь напугать путников и заставить бежать без оглядки. Через время в старых камнях неровных стен возникли высокие, потемневшие от времени ворота, выкрашенные черной краской. Одно из дверных колец сияло, очевидно натертое большим количеством ладоней. Тропинку затоптали до каменной твердости частые гости. Молчан махнул рукой, заставив всех остановиться. Он слез с лошади и подошел к двери. Подергал кольцо. Оно недобро загрохотало о железное основание, к которому было прикреплено.

В воротах со скрипом приоткрылось небольшое оконце, и показался чей-то блестящий глаз.

– Мы желаем поглядеть бой. – Произнёс Молчан надменно, сунув свою страшную рожу в самое окно и обдавая открывшего жарким дыханием. Тот слегка отстранился, увидев жуткого вида шрам:

– Сколько вас?

– Четверо. – Молчан глядел спрашивающему в глаза, не отрываясь. Оконце закрылось. Послышался лязг отодвигаемого тяжёлого засова. Ворота начали медленно отворяться.

*

Первое, что бросилось в глаза – это обширный двор с вытоптанной травой и развалинами каменного фонтана по центру. Кое-где угадывались остатки мозаики. По краям двора был устроен низкий деревянный забор из узких, плохо обструганных бревен. Перекинутые через эти бревна поводья не позволяли нескольким разномастным лошадям бродить свободно по двору. По привязанным животным можно было с легкостью определить достаток посещавших это место людей. Кургузая пегая лошадка лениво пощипывала остатки травы и шевелила острыми ушами, выдающими ее не совсем чистое происхождение. Чуть вдалеке, в тени одной из стен, угрожающе топал ногами вороной с подпалинами конь, возле которого кто-то услужливо поставил ведро с чистой водой. Конь бил копытами так, будто хотел опрокинуть его.

Две одинаковых рыжих лошади фыркали и переступали ногами, одна пыталась укусить другую.

Народу в этот утренний час было еще немного.

Спешились. Молчан огляделся по сторонам, осматривая высокие стены, идущие по периметру двора.

Горан и Веслав следили за приближающимся к ним высоким, чисто выбритым лысым человеком в черной шелковой рубахе, короткой кольчуге и с кинжалом на поясе:

– Какой бой желают видеть господа? – Улыбнулся он, показывая два длинных золоченых клыка, выглянувших изо рта. Веславу стало неприятно. Куда они попали? Горан, похоже, подумал о том же, потому что повернулся к Молчану, вопросительно глядя на него. Тот пожал плечами. И тут вперед выступил человек с клыками:

– Это лучшее место, господа, где вы сможете насладиться боями любого рода, какие будут угодны вам. Интересует битва между неопытными бойцами? Можем устроить ее хоть сейчас. Некоторые наши гости предпочитают бой между человеком и животными. Можете заказать битву опытных гладиаторов. Бой до первой крови, до гибели одного из бойцов…. Бой с мечом или саблей. Драка меж тучными рабынями. Чего бы вы хотели?

Есть травля собаками. Можно также устроить для вас битву человека и медведя, но они как правило, очень дорого стоят, и бойцы в таком случае довольно быстро заканчиваются. Некоторые просят сражение с коркодилом.

Веслав подавился воздухом, закашлялся, стараясь не смеяться, долго не мог продышаться, а потом произнёс:

– С кем? И откуда вы достали коркодила, друзья мои? Ежели не секрет?

– Купцы росов привезли его в бочке с водою на своем корабле. Говорят, что у них они хоть и редко, но встречаются еще в реках и озерах, да грызут добычу, что неосторожно переходит брод.

Веслав кивнул будто бы с пониманием, а Горан спросил, ухмыляясь:

–Что это за сказы детячьи? И кого у вас на Руси этим самым коркодилом величают?

Веслав сделал почти честное лицо:

– Ящера огромного, что под берегом сидит обычно и путников запоздалых ловит. Сам я таких чудищ, отродясь, не видал. Но от старых людей слыхал, что шастают оне по воде, аки по суху.

Он сочинил историю тут же, в самом деле опираясь на давние сказы какого-то заезжего баяна, какие помнил еще с детства, подозревая, что сказитель сей накушался где-то меда знатно, залился им по самые глаза, да и увидал то, чего видать было другим не с руки совсем. Веслав и в самом деле не знал, кого в этом зловещем месте величают грозно коркодилом, но интересоваться не стал. Не до того сейчас было.

Горан покачал головой и сказал:

– Нас интересуют бои с участием молодых бойцов.

При этом он встал так, чтобы загородить собой Юна. Клыкастый понимающе покачал головой:

– Вы как раз вовремя. Сейчас начинаются утренние бои, в них участвуют именно молодые гладиаторы. Не хотите выставить своего, господа? Будет приличная скидка.

– Нет! – Отрезал Веслав, неожиданно даже для себя самого перехвативший главенство в разговоре. – Мы пришли смотреть, а не участвовать. Я сам подбираю бойцов. Мне нужно узнать, что вы можете предложить.

– Понимаю тебя, господин. – Клыкастый учтиво поклонился.

– Если найдете то, что мне нужно, и то, что я долго ищу, заплачу сверх меры.

Веслав практически не лгал. Он говорил абсолютную правду, которая в этих стенах неожиданно приобрела совсем иной смысл.

Клыкастый склонился ниже и повёл рукой в сторону, приглашая гостей пройти.

– Юн, не отходи от меня шибко далеко. – Произнёс Веслав негромко, опуская руку на плечо юноши. Тот молча кивнул. Ему здесь не нравилось. Он чувствовал лютую опасность этого места, понимая, что оно является своего рода близнецом рынка, только более жестоким и кровавым. Но, повинуясь возникшему вдруг внутреннему куражу, он расправил плечи и гордо приподнял подбородок. Ничто в нем не указывало на то, что он раб. Одеты все они были в добротную одежду из довольно дорогих тканей. А мягкие, с прямыми носами ордынские сапоги Юна вообще могли кого угодно ввести в заблуждение хорошей кожей, шелковой отделкой голенища и мастерством исполнения. Горан тогда пожертвовал свою личную пару, которая долго у него стояла без дела, так как летом он предпочитал сандалии. Сапоги оказались Юну впору и сразу понравились ему. Он сделался безмерно благодарен Горану за щедрость.

Волосы парня были сейчас прибраны волосок к волоску. Веслав с удивлением заметил кожаный браслет в цвет пояса с медной вставкой в виде солнца на его правом запястье. Края солнца были остры, и Веслав подозревал, что и наточены, представляя собой весьма грозное оружие. Ну, Юн! Сморчок пронырливый! Вот, кто этот самый коркодил вредный и есть! Ничем его не проймешь!

– Это откуда у тебя такое, Юн? – Не удержался он от вопроса, кивая на браслет. Юноша обернулся, но ответить не успел, за него это сделал Молчан:

– Я подарил. – Ворчливо пояснил он, нахмурившись, словно готовясь отбивать нападение. – Ты пояс, а я браслет. В честь выздоровления.

– Заметил пояс? – Веслав улыбнулся.

– Да еще бы не заметить! Вещь солидная! И добрая. Этим ремнём хоть противника огреешь – мало не покажется. А та веревица, что у него прежде была, не пояс – позор один! Баловство. Такую тока к штанам исподним крепить, чтоб с седалища не падали.

Веслав усмехнулся. Он был согласен с Молчаном. И спорить с ним не собирался. А тем более гневаться на его подарок.

Клыкастый повёл их сквозь высокие, распахнутые настежь двери. Помещение напоминало огромную конюшню с лавками вдоль стен и огороженным железными прутьями пространством посередине. Тяжело пахло потом и кровью. Зрители располагались на лавках и представляли собой довольно разномастную толпу. Все предвкушали начало боя и нетерпеливо шевелились, перебрасываясь ничего не значащими репликами. Их компанию клыкастый посадил в первый ряд, чтобы все было хорошо видно. Горан кивнул Молчану и распорядился коротко:

– Заплати.

Тот медленно протянул кожаный мешочек с монетами. Клыкастый забрал деньги, поклонился и отошёл. Несколько человек в черных одеждах принялись зажигать факелы по периметру клетки. Пламя в них поднялось вверх, освещая черный закопченный потолок, сводом уходящий вверх. Еще двое служителей закрыли ворота, и огромное помещение окутал полумрак. В стенах не было окон, или их заложили когда-то, и тьма подступила со всех сторон так, что зрители более не видели друг друга, взгляд приковывала лишь дьявольская арена, засыпанная свежим песком. Теперь, освещенная пламенем, клетка оказалась круглой и довольно большой.

В дальнем конце ее открылась высокая дверца, и вновь показался клыкастый. Теперь на нем был надет коричневый плащ с капюшоном, наброшенным на голову. На глазах красовалась золоченая маска с носом, похожим на вороний клюв. В руках он держал большую палку с крюком на конце. Зрители засвистели и застучали ногами по полу, радостно гомоня.

Клыкастый поднял руки и поклонился, а после обратится к зрителям:

– Добрые господа! Жители Каффы и гости нашего замечательного города! Приветствуем вас! Мы рады видеть вас у себя в гостях, и надеемся, что вы с особым удовольствием проведете свое время, глядя наше представление! Мы предоставим на ваш суд прекрасные сражения, и хотим, чтобы вы сполна насладились ими. Итак – довольно разговоров! Замкнем уста, но откроем шире глаза! Мы начинаем, друзья!

Зрители вновь принялись свистеть, и на арену вышел еще один человек в плаще и маске, с большим рогом в руках. Дождавшись, когда все стихнет, он поднял рог, приложил к губам и затрубил. Звук громовым эхом разнесся под сводами, заставив многих заткнуть уши. Человек опустил рог, поклонился и вышел. Забили невидимые глазу барабаны. Калитка открылась, и появился первый гладиатор. Молодой крепкий боец с длинными до лопаток светлыми кудрявыми волосами и такой же бородой, спускающейся на грудь, был вооружен деревянной палицей с шипами, которую он, вскинув руку, тотчас показал всем, едва выйдя на арену. На нем была рубаха с оторванными рукавами, обнажающая мускулистые руки и плечи, покрытые замысловатыми рисунками, и короткие штаны до колен с бахромой по краям. Все радостно приветствовали его, очевидно хорошо зная. Он грозно взмахнул палицей, прокрутил её в руках и закричал зычным голосом, приветствуя публику.

К Веславу, сидящему на краю скамьи, неслышно подошел клыкастый и негромко сообщил:

– Это наш фаворит. Молод, силен. Он германец. Свободный. Участвует исключительно ради денег и куража. Практически не проигрывает. Советую вам, господин, обратить на него внимание.

Веслав кивнул, всматриваясь в бойца и не находя в нем ничего интересного. Все было понятно. Играет на публику. Берет лишь силою. Причем силою глупой. Бой, вернее всего, не просчитывает. Побеждает не за счет умений, а именно скрываясь за этой самой грубой силой, какой сразу пугает соперника.

Вновь лязгнула калитка. На арену медленно, будто нехотя, вышел еще один человек. На нем был надет черный шелковый переливчатый плащ. Лицо успешно скрывал черный глубокий капюшон. В руках он держал кистень. Человек опустил голову, сложил руки перед собой и остановился посередине. Снова затрубил рог. И все стихло. Германец сжал свою дубину двумя руками, сделал несколько шагов и остановился против человека в плаще. Зрители замерли. Кудрявый вновь вскинул руку вверх, показывая всем палицу, и ловко прокрутил ее пальцами, демонстрируя, какие они у него ловкие. Толпа зрителей радостно загалдела и засвистела. Второй гладиатор продолжал стоять неподвижно, кистень зловеще покачивался в его руке. Ничего не происходило.

Первый боец сделал еще шаг, взмахнул дубиной над головой, потом подбросил ее вверх, поймал легко, хотя видно было, какая она тяжёлая. Очевидно, сердцевина её была залита свинцом для большей смертоносности.

Человек в капюшоне продолжал стоять, широко расставив ноги и не поднимая головы.

– Это наш новый боец. Недавнее приобретение. Участвовал всего в нескольких боях, но очень удачно. Использует довольно интересную тактику. Ошеломляет противника. К сожалению, на него уже есть покупатель, тот внёс солидный залог и вряд ли согласится уступить, если боец понравится кому-то еще. – Шепнул клыкастый.

Веслав напрягся. Интересная тактика?

Он внимательнее вгляделся в бойца.

Юн обернулся на хозяина, а после посмотрел туда же, куда смотрит он.

*

Почему именно этот боец привлек внимание Веслава? Юн напрягся. Он доверял своему чутью, ощущениям, которые не мог объяснить. При виде второго бойца, внутри что-то шевельнулось, похожее на кураж. Так бывает на охоте, когда уже почуял дичь, она еще скрывается за деревьями, но движения её, запах и звуки, что она издаёт невольно, уже не оставляют сомнений. Она там. И скоро выйдет на солнце, являя себя во всей красе.

Юн вновь вгляделся в гладиатора. Рукава плаща у того едва доходили до локтей, а длина до коленей. И руки, и ноги были обнажены. Покрытые густыми волосками, они хорошо освещались светом факелов, и хоть огонь давал стойкий золотистый отблеск, мальчишка мог бы сейчас поклясться, что волосы на теле гладиатора рыжие!!!

Юн наклонился в Веславу и прошептал ему на ухо:

– Господин, я могу ошибаться, но, по-моему, человек в капюшоне тот, кого ты ищешь.

Веслав резко повернул к нему свое лицо:

– С чего ты так решил?

Ответить Юн не успел. Германец крикнул:

– Сними капюшон!

И из рядов зрителей тут же послышалось:

– Сними капюшон! Обнажи лицо, сукин сын! Открой лицо! Покажись! Лицо!

Зрители разом затопали и застучали ногами по земле, скандируя:

– Лицо! Лицо! Лицо!

Человек продолжал упрямо стоять, не реагируя на крики.

Германский боец рассвирепел. Он сделал несколько шагов вперед, замахиваясь своей палицей. На его лице уже было написано предвкушение. И тут его противник быстро поднял руку, сдергивая с головы капюшон. Германец глянул на него и вскрикнул от неожиданности. Лицо его соперника было разрисовано подобно человеческому черепу. Черные глазницы прятали глаза. Губы, сокрытые под чёрным провалом нарисованного рта, едва угадывались. Все это производило зловещее впечатление. Он чуть отклонился, уворачиваясь от дубины и улыбнулся. Сверкнули зубы, покрытые чем-то красным, напоминающим кровь. Тевтонец засмотрелся на них и отвлекся всего на мгновение. Этого противнику хватило, чтобы ударить его кистенем по плечу. Тевтонец шарахнулся в сторону, но шар с шипами пропорол его руку по всей длине, и он закричал, отшатываясь и закрывая рану. Потекла кровь.

Веслав смотрел на арену, не отрываясь, но не бой привлек его. И не умения бойца в капюшоне. Он глядел на его обритую голову и сжимал зубы. Узнать его под нарисованной на лице маской было трудно, неизвестный художник хорошо постарался. Как Юн догадался, не зная его? И тут боец, повинуясь одобрительным крикам публики, сбросил с себя плащ. Он остался в коротких холщовых штанах, порванных в нескольких местах. Грудь его была обнажена. И! Веслав тут же громко вздохнул. Покрыта яркими рыжими волосами!

Публика взревела. Германец, несмотря на рану, поудобнее перехватил свою дубину, сделал шаг вперед, ударив ею противника в живот. Тот не ожидал столь резкого и быстрого удара, но успел чуть податься назад. Дубина скользнула по его коже, оставив длинные яркие царапины. Но он, казалось, этого не заметил. Сделав вид, что склоняется от боли, он резко выбросил руку с кистенем вперед. Противник его отпрыгнул, развернулся и, подняв палицу двумя руками, попытался обрушить ее на голову сопернику. Тот упал на одно колено, опуская голову, но вскидывая руку с кистенем. Дубина ударила по нему, цепь закрутилась от удара, и шипастый шар замотался вокруг острых гвоздей ее. Смертоносные палицы скрестились в своем собственном бою. Германский боец закричал недовольно, дернул рукой, пытаясь вызволить оружие из плена кистеня. Противник его не дался, дернулся, и кудрявого повело назад. Он широко взмахнул дубиною, развернулся, присел и обрушил свое оружие на ноги соперника, обутые в старые сандалии, целя ему по пальцам. Тот вовремя выдернул ногу, уводя ее назад, и ударил германца кистенем по коленам. Светловолосый подпрыгнул, поджимая ноги, и попытался обрушить палицу на незащищенную шею противника. Тот резко уклонился, разворачиваясь вокруг своей оси. И ловко, со спины ударил по плечу соперника, который едва успел вскинуть свою руку, обороняясь.

Лысый отступил назад, будто присматриваясь, чуть согнул ноги, приседая, и вновь взмахнул кистенем. Едва германец попытался отклониться, как соперник его вдруг бросился вперед, пал на колени, и, благодаря длинным рукам своим достал германца кистенем под самые колена. Цепь намоталась на ногу длинноволосого, и шипастый шар всеми остриями воткнулся в его бедро. Тот дико закричал. Из всех образовавшихся ран разом хлынула кровь. Он вцепился в цепь, пытаясь скинуть ее с себя, а рыжий боец в это время вновь улыбнулся, показывая свои красные зубы, и дернул кистень на себя. Зрители закричали. Но их крик не шел ни в какое сравнение с воплем длинноволосого. И не мудрено – кистень выдрал из его ноги порядочный кусок мяса. Кровь уже лилась потоком, пропитывая песок арены. Кудрявый упал на одно колено, опираясь на свою палицу. Его голова была опущена. Кровянка страшными толчками выплескивалась наружу из его разодранного бедра. Он с трудом поднял голову. Рыжий шагнул ближе, держа кистень за рукоять и за цепь. Противник его уже упал на второе колено. Руки его дрожали, и дубина совсем не помогала держаться. Он помотал головой, будто стряхивая с себя сонный морок, уронил свою палицу, и теперь стоял на четвереньках, силясь поднять голову. Кровь, однако, уже не била фонтаном из ноги, а лилась тонкой струйкой, стекая по колену и падая на песок. Рыжий стоял над ним неподвижно и молча наблюдал, не произнеся ни слова.

– Убей! Убей! Убей! – Стали кричать зрители, словно позабыв, что кудрявый был когда-то их фаворитом. Победитель поднял голову, вгляделся в темный зал и снова улыбнулся. Подошел совсем близко. Германец, между тем, уже упал на песок. Его руки и ноги дрожали в последней агонии. Рыжий опустился на колена. Посмотрел на публику, раскинув руки в стороны, словно обнимая зал, улыбнулся и неожиданно припал губами к ране поверженного противника. Зрители сперва ахнули, а после зашумели, весьма довольные. Длинноволосый слабо задергался, а рыжий быстро поднялся на ноги. Его рот оказался наполненным кровью. Она потекла по его подбородку, производя жуткое впечатление. Германец застонал. И тогда рыжий, наклонившись, плюнул ему в лицо. Красные брызги окрасили голову и спину светловолосого бойца, по телу его прошла страшная судорога, германец дернулся в последний раз и затих. С ним, похоже, было покончено. Зрители принялись громко хлопать, повскакивали со своих мест, кричали и свистели. Веслав, да и вся компания, сидели неподвижно. Юн посмотрел на хозяина. Тот кивнул и слабо улыбнулся:

– Ты прав, парень. Это он. Жив, слава богу. И он действительно сменил тактику.

– Как так? – Подал голос Горан с другой стороны. Он говорил громко среди всеобщего гвалта, понимая, что чужие его не услышат.

– Раньше он бы добил, не задумываясь!

– Ну? И что будем делать? – Горан смотрел на Веслава, ожидая его решения. – На парня уже есть покупатель.

– Будем договариваться. И перекупать. Ты знаешь, как это делается, Горан.

Ворота открылись, впуская в помещение солнечный свет и свежий воздух. Жуткий запах крови, на который, казалось, никто не обращал внимания, сменился запахом морского бриза, забравшегося в страшное помещение и прошедшего по головам зрителей, растрепав их волоса. Все бурно обсуждали случившееся и восторженно переговаривались. Победившего бойца увели, он не оглянулся и не посмотрел на зрителей, поэтому Веслава не заметил. Да и не мог он во всеобщем возбуждении разглядеть человека, которого даже не надеялся здесь увидеть. Юн, следящий за ним, отметил, что шагал тот тяжело и медленно, словно бы и не радовался победе, а выполнял трудную работу, которая, наконец, закончилась. Клыкастый зашел в клетку вместе с двумя рабами, приказал им унести тело, потом велел замыть и засыпать кровь, махнул рукой зрителям и вернувшись, подошел к Веславу, глядя вопросительно.

– Я хочу купить этого человека. – Произнёс тот холодным голосом, не глядя на клыкастого.

– Господин, я ничего не могу сделать. Его приобретает очень уважаемый человек. У него серьезные намерения, вряд ли он уступит тебе.

Веслав медленно повернул голову в его сторону, опасно прищурив глаза и испепеляя своего собеседника гневным огнем, внезапно вспыхнувшим в глазах:

– Что ты сказал сейчас?

Тут примирительно подал голос Горан:

– Сколько он готов заплатить?

Клыкастый наклонился и что-то шепнул ему на ухо. Горан присвистнул:

– Этот боец настолько хорош? Сегодня ему могло просто повезти.

– Я видел всего две его битвы, но те, кто продал мне его, утверждали, что с первого же дня пленения, он дрался почти все время, его не могли унять и пришлось в итоге связать. Так вот, продавцы утверждали, что он ни разу не проиграл, успел убить нескольких человек, и покалечить одного надсмотрщика.

Веслав усмехнулся:

– Тем более, он мне нужен.

– Где покупатель? Я могу переговорить с ним? – Горан поднялся со скамьи.

– Да. Он здесь. Мы устроили для него специальную комнату, где он может провести время между боями. Он сейчас там.

– Проводи нас. – Веслав тоже встал, произнеся:

– Юн, пойдешь с нами. Молчан, сиди покуда здесь. Понадобится помощь, я позову.

– Хорошо, господин. – Тот учтиво поклонился, изображая вышколенного слугу.

Клыкастый кивнул головой и вновь повел рукой, приглашая гостей пройти. Его глаза блестели. Он предвкушал еще одну битву, на этот раз между покупателями, и поступление огромных денег. Удача улыбнулась ему. В этом он не сомневался так же, как и в деньгах. Он узнал одного из гостей, но не подал вида, так как сам гость не представился. Это был знаменитый работорговец, господин Горан. Его удачливости в деле и огромным деньгам завидовала вся Каффа, но свалить его с пьедестала было невозможно. Конкуренции он не терпел, говорили, что его особо ретивых и наглых соперников часто находили мертвыми в разных местах города. Клыкастый не знал, правда это или нет, но проверять не хотел. Присутствие этого человека указывало на то, что сделка состоится в любом случае. Горан не привык проигрывать.

*

Вышли во двор. Искомый человек неожиданно обнаружился подле вороного коня, которого чистил щеткой, как простой конюший, что-то ласково приговаривая. Он был одет в длинную хлопковую рубаху до самой земли и тонкий светлый шерстяной плащ поверх нее, из-под которого выглядывали сандалии из мягкой кожи. На голове красовалась небольшая шапочка. Густые, едва тронутые сединой волосы, спускались на плечи. Он был бодр и свеж, будто не чувствуя жару вовсе. Когда к нему подошли, он некоторое время продолжал заниматься своим конем, и только смахнув с него окончательно невидимые пылинки, повернулся. На вид он оказался ровесником Горана и Веслава. Высокий ростом и крепко сбитый, он улыбнулся. Огромные черные глаза под густыми, прямыми, как стрелы бровями, блеснули. Ровная борода на смуглом, с правильными чертами лице, не превышала размеров сжатого кулака, черные усы не выходили за края его выпуклых, будто вывернутых наружу в вечном презрении к миру губ, которые он даже не счел нужным разомкнуть при улыбке.

Гости склонили головы, здороваясь, человек прижал руку к сердцу, кивнув им.

– Господин Камран. – Клыкастый низко поклонился. – Позволь представить тебе этих чудесных людей, кои хотят обратиться к тебе с интересным предложением. Это господин…

Он сделал паузу, глядя на Горана и давая ему возможность представится самому.

– Меня зовут Горан. Я торговец, и у меня есть для тебя, уважаемый Камран, довольно выгодное предложение. – Горан вновь, следуя законам вежливости, чуть склонил голову, а после указал на Веслава. – Этот господин – мой друг, он занимается поиском и покупкой наиболее интересных рабов для своего правителя.

Камран кивнул и прижал руку к сердцу:

– Рад познакомиться со столь уважаемыми людьми. Пусть ваша жизнь продлится сто лет и будет сладкой, как мед.

Те слегка поклонились в ответ.

И тут их собеседник засмеялся и произнёс

– Друзья мои, довольно церемоний. Я знаю тебя, господин Горан. Ты хорошо известен и уважаем в этом городе, а потому тебе нет нужды скрываться. Рад встрече и с тобой, уважаемый господин…

– Мирон. – Широко улыбнулся Веслав. Все осторожно переглянулись, удивляясь, почему тот назвался не своим именем

– Юношу вы мне не представили, из чего я делаю вывод, что он слуга кого-то из вас, подозреваю, он твой оруженосец, господин Мирон?

Веслав согласно кивнул, продолжая улыбаться. Он любил прямоту и открытость в людях и не терпел ходить вокруг да около, когда касалось дела.

– Абсолютно верно, уважаемый Камран. Я бы хотел поговорить с тобой о бойце, выигравшем сейчас битву…

Камран улыбнулся:

– Я не уступлю его тебе, господин Мирон, если ты об этом.

– Ты не уступишь его вообще или при каких-то обстоятельствах?

Камран посмотрел на Веслава внимательно и спросил:

– Зачем этот боец тебе, господин Мирон? Ты сегодня увидал его впервые, не может быть, чтобы ты был так очарован его качествами, что захотел купить во чтобы то ни стало. В чем истинная причина твоего интереса?

– Причина в том, уважаемый Камран, что я разыскиваю бойцов с разными умениями для моего правителя. Такого, как этот гладиатор, я искал долго и уже отчаялся найти. Я сделаю все, чтобы уговорить тебя отдать мне его.

Камран разглядывал Веслава с интересом. Теперь тот говорил без улыбки и был абсолютно серьезен. И холоден.

– Я ценю твою честность, господин Мирон. И твою решительность. Как я понимаю, если откажусь отдать тебе бойца добром, ты найдешь способ забрать его у меня силой?

– Ну зачем же сразу силой? Я покуда предлагаю деньги и деньги немалые. Ты, уважаемый господин Камран, не останешься в накладе. И не пожалеешь, поверь мне.

– Дай мне время подумать, господин Мирон. Недолго. Через час я дам тебе ответ.

– Хорошо, мы подождем. – Веслав кивнул Горану и Юну, и все трое отошли в тень. Новый знакомый, не таясь, разглядывал их.

И тут откуда-то от дверей послышался резкий гортанный голос:

– Юн-а! Юн-шэн! – И далее кто-то звонко затараторил на китайском.

Юн повернулся на крик, и его лицо неожиданно озарилось радостной улыбкой:

– Вэй!!! – И тут Веслав и Горан, да и стоящий поодаль господин Камран, услышали, как белокурый парень легко заговорил по-китайски. Веслав, не отрываясь смотрел, как его слуга раскинул руки и радостно обнял подлетевшего к нему худощавого китайского юношу с длинными волосами, заплетенными в тугую косицу, не перестающего тараторить и счастливо смеяться.

Среди непрекращающегося потока китайских слов то и дело слышалось:

– Юн-шэн! Юн-шэн!

Веслав понял, что это полная форма прозвища его слуги, которую тот сократил до короткого Юна.

И Юн отвечал. Веслав первый раз слышал, как он говорит – легко, без усилий, будто это его родной язык. Судя по интонации, парень по имени Вэй что-то спрашивал участливо, положив руку на плечо своего приятеля, а тот отвечал, охотно и весело. Но по мере разговора их лица становились все серьезнее, а Вэй даже несколько раз что-то переспросил, прикрыв рот ладонью, будто от ужаса. Наконец, Юн показал ему головой на Веслава и повёл за собой. Тот шёл, настороженно глядя на нового хозяина своего приятеля. Юн подвел Вэя к Веславу и, поклонившись, перешёл на родной язык, поясняя:

– Господин Мирон (он даже не запнулся), это Вэй, мой друг. Он тоже ученик господина Линя, он остался в школе после того, как меня забрали оттуда. Вэй утверждает, что школа продолжает работать, ее кто-то купил, но имя покупателя неизвестно. Прости, что так получилось, но я не знал, что он здесь.

Вэй, опустив глаза, поклонился Веславу и произнёс длинную фразу на китайском, кивая головой.

Юн улыбнулся:

– Он желает тебе здоровья и долголетия, и говорит, что счастлив познакомиться со столь важным господином. И еще выражает надежду, что я не доставляю тебе слишком много хлопот.

Веслав ухмыльнулся:

– Передай ему мое расположение и скажи, что я тоже рад был увидеть одного из соучеников моего слуги.

Юн повернулся к приятелю и быстро заговорил с ним, переводя слова. Тот закивал головой, часто кланяясь.

Горан все это время стоял, не произнеся ни слова. Он молча слушал китайскую речь Юна и наслаждался. Мальчишка говорил замечательно, да и не мудрено, он с этим вырос. Половину его жизни этот гортанный музыкальный язык был для него ближе родного.

Веслав кивнул разрешающе, и приятели отошли в сторону, продолжая болтать.

– И что ты думаешь про все это, дорогой друг? – Горан не сводил с Юна удивленно-восхищенных глаз

– Красиво говорит. Никогда еще не слышал, как он болтает на китайском.

– Вот и еще одно умение парня. Остается только удивляться, сколько еще талантов мы в нем откроем.

– Много. Не сомневаюсь.

Друзья болтали бы еще долго, если бы́ не подошел клыкастый и не пригласил всех занять свои места. Веслав поманил Юна пальцем, Вэй увидел, поклонился и, похлопав Юна по плечу, убежал.

– Он что, участвует в боях? – Поинтересовался Веслав, не найдя Вэя среди зрителей.

– Нет, господин, оказывается, его отец выставляет здесь своего бойца, Вэй пришел с ним. В школе он не жил с нами, вечером уходил, а возвращался утром. Он не сирота, у него есть и мать, и отец, и даже братья. Мы сдружились, когда я защитил его от одного задиристого парня из нашей школы. Тот завидовал Вэю, что у него есть родители, немногие из нас могли этим похвастаться. Парень всячески его обижал, пока я однажды не дал ему в нос. Нам с Вэем тогда ох, как досталось от Линя. Он надрал мне уши за то, что я смог защитить, а ему надавал веревкой по заднице за то, что не смог защититься. Мы тогда так не поняли, кто прав, кто виноват, но здорово сдружились. Стали просто не разлей вода. Он сильно плакал, когда господин Горан купил меня.

Вторая битва бойцов прошла не столь драматично, как первая. Оба молодых гладиатора долго мучили друг друга, наставили синяков, а после полюбовно договорились о ничьей. Зрители откровенно заскучали, но требовать жестокости не стали, первая битва явно выбила их из колеи. Вновь открылись двери, впуская воздух, на этот раз некоторые решили выйти подышать. И во внутреннем дворике сразу стало тесно. Камран сам нашел Веслава. Подошел, улыбаясь, и сказал:

– Вот тебе мое решение, господин Мирон. Как я понял из разговора твоего слуги с этим китайчонком, он у тебя сведущ в китайской борьбе. Не пытайся отрицать! Так вот. Через день у моего бойца, которым ты интересуешься, прописан бой. Но противника его успели перекупить третьего дня. Я искал ему достойного соперника. И вижу, что нашел. Я выставлю его на битву против твоего оруженосца. Как его зовут? Юншэн, кажется, как я понял из разговора?

– Его зовут Юн. – Сердце Веслава упало. Горан стоял рядом с каменным лицом и только Юн, на которого с интересом посматривал черноволосый, оставался абсолютно спокоен. В его глазах против воли вспыхнуло торжество. Веслав заметил это. И почувствовал, как волна раздражения накрывает его. Парень был рад возможности сразиться. И даже не сумел этого скрыть.

А Камран, между тем, продолжал:

– Через день. Поутру. Мой боец против твоего. Выигрывает твой, я отдам тебе своего. Без денег. Просто так. И передам бумаги на него. Но, если выигрывает мой, я заберу обоих. Решай. Других условий не будет. И украсть его не пытайся, я предупредил всех своих людей. Они будут начеку. В случае твоей нечестности, первое, что они сделают, – Он внимательно всмотрелся в лицо Юна, – убьют твоего мальчишку. И будет очень жаль. Парень хорош. Не уверен, знаешь ты это или нет. Думаю, знаешь.

Веслав выдержал ровно мгновение, во время которого Горан и Молчан, стоящие рядом, чуть не умерли от напряжения, а потом улыбнулся широко, при этом его глаза недобро блеснули, и сказал спокойным голосом:

– Я согласен.

Господин Камран серьезно посмотрел на него и произнёс:

– Хорошо. Перед боем заключим договор. Во мне можешь не сомневаться. Я выполню все обещания и подпишу все свитки, если проигрыш будет на моей стороне.

– Добро. Через день, в это же время. До встречи. Рад был знакомству.

Камран улыбнулся, продолжая внимательно вглядываться в Веслава, будто пытаясь прочесть что-то в его лице. Но лицо Веслава напоминало камень. Ни одна черта не дрогнула в нем. Лишь глаза светились холодным светом. Камран нахмурился еле заметно, тряхнул головой. И принялся отвязывать свою лошадь. Никто ничего не говорил. Все молча следили за ним. Он быстро вскочил в седло, не дожидаясь ничьей помощи, и уехал, оглянувшись у ворот, и махнув рукой.

Молчание длилось еще какое-то время. Юн продолжал глядеть вслед этому человеку. Он ликовал в душе. Задача спасения рыжего пленника казалась ему теперь гораздо более легким делом. Он знал, что победит. Оставалось только решить, как лучше добыть эту победу. Надо было все продумать, как следует.

– Уезжаем. – Сурово бросил Веслав, быстро отвязывая лошадь и украдкой поглядывая на юношу. Он не узнавал его сейчас. Лицо парня сделалось серьезным, несколько затвердев чертами. Глаза блестели. Он замер, будто молодой хищник, почуявший добычу. И был заметно возбужден. Ноздри его прямого носа чуть раздувались, словно он взял след. Веслав вскочил на лошадь. Остальные последовали его примеру. Появился клыкастый. Он все слышал.

– Я записываю ваше участие в следующем бою, господин? – Спросил он учтиво.

– Да… – Веслав дернул поводья и бросил на ходу. – Деньги за оставшийся бой оставь себе.

– Хорошо, господин. – Поклонился клыкастый, счастливо улыбаясь. Он был уверен, что через день здесь будет половина Каффы. Если не вся! Он о таком позаботится. Бой предстоит очень интересный, и нужно сделать так, чтобы о нем узнало как можно больше людей.

Покуда ехали по городу, Веслав сохранял ледяное спокойствие, какое никого не могло обмануть, особенно Юна. Радость парня от того, что ему предстоит участвовать в бою, медленно улетучивалась. Хозяин ни с кем не разговаривал, двигался впереди, не глядя по сторонам, и постепенно закипал. Это было видно по тому, как резко он дергал поводья и пришпоривал лошадь. Горан с Молчаном несколько раз переглянулись. Веслав, словно глаза у него были на затылке, сказал злым голосом, не оборачиваясь:

– Не смейте переглядываться у меня за спиной!!! Я слышу все, о чем вы думаете!!!

И Юн решился чуть исправить положение:

– Отчего ты сердишься, господин Веслав, ведь все сложилось хорошо! Тебе не придется тратить свои монеты, вызволяя этого малого. Мы возьмем его так. И без особых усилий!

Спина Веслава напряглась. Он пришпорил лошадь, заставляя ее двигаться быстрее… И ничего не ответил.

Юн чуть отстал. Он замыкал их маленький отряд, нутром чуя приближающуюся бурю. Хозяин, похоже, не успокоился, а наизворот, разгневался не на шутку. Все пошло не так, как он задумал. И его это взбесило. Юн понимал, что виноватым в случившемся в любом случае окажется он.

Так и произошло. Едва дорога побежала вдоль виноградников, сделавшись пустынной, как Веслав остановился и развернул лошадь. Все замерли, даже Горан. Веслав свирепо улыбнулся, обнажая свои острые белые зубы. И вновь Юн подумал, что в гневе он похож на хищного зверя. Не обращая ни на кого внимания, он подъехал прямиком к Юну. Парень вцепился в поводья.

– Все сложилось хорошо, говоришь?!!! – Лицо Веслава скривилось, он дернул со злостью поводья, поднимая лошадь на дыбы. Все шарахнулись от него в стороны. Кроме Юна… Он, насупившись, смотрел на хозяина, вцепившись в длинную гриву своей лошади одной рукой, а другую сжав в кулак. Крестик под его рубахой будто бы нагрелся и дрожал слегка, чувствуя частое биение его сердца.

– Без особых усилий, говоришь?!!! – Веслав опустил лошадь на ноги и двинулся в сторону Юна, улыбаясь. Всем стало не по себе. Молчан сжал ногами бока своего коня, выдвигаясь вперед. На помощь Юну.

– Это все твой китайский приятель! – Рявкнул Веслав, зло глядя на юношу. – Какого черта он появился так некстати?! Кто его звал? Ты понимаешь, что он все испортил? Ты теперь должен участвовать в бою! И я ничего не смог с такой бедою сделать! Стоял перед этим Камраном, как мальчишка! Кивал башкой! И со всем соглашался! Как последний дурень!

– Господин, я смогу победить. Обещаю тебе! – Юн судорожно сжал поводья, глядя прямо в глаза Веславу. И того это взбесило еще больше.

– Чтоооо?! Что ты сейчас сказал?! Победииииить?!

Юн вздрогнул от крика и подался назад. Лошадь его попятилась, испуганно всхрапывая.

– А ну слезай!!!

Горан тоже подъехал ближе:

– Веслав, прошу тебя, охолонись! Мальчишка ни в чем не виноват! Чего ты взъелся-то?

Молчан согласно закивал головой, прижимая свою лошадь к лошади Юна.

Веслав повернул голову к ним и произнёс, шипя, будто лютый змей:

– СССССтупайте в ссссторону дома, чччччтобы я вассссс тут не видел. Жжжживо!

– Господин, уймись. Парень ни в чем пред тобой не виновный. Сейчас ведь дров наломаешь! – Молчан попытался хоть как-то успокоить Веслава, но успеха не добился.

– Тебя не спросили, Молчан! Вон пошёл! И хозяина свово забирай отсюдова! Мне лучше знать, как с рабом моим обращаться!

Горан кивнул Молчану, и оба поехали вперед. Но через какое-то время остановились, спешились и, спрятавшись за кустами, росшими вдоль дороги, принялись следить, за тем, что происходит.

– Слезай с лошади, я сказааал!!!

Веслав спрыгнул первым и подошел к Юну, зло глядя снизу вверх. Парень не поднимал головы, кусая губы. Перекинув ногу через седло, он сполз вниз и встал, прислонившись спиной к спасительному боку лошади и судорожно сжимая в руках поводья.

– Ну что, счастлив теперь? Хотел такого? Думал силу свою показать? Получил благословение от Камрана на это? Ну, сейчас и от меня получишь! Чтоб мало не показалось!!

И Юну с этой угрозою тут же прилетел увесистый подзатыльник. Парень пригнул голову, закрываясь рукой:

– Господин Веслав, пожалуйста! Не гневайся на меня! Так только хуже станет!! Дай нам сразиться, а после делай, что хочешь. Прошу тебя! Мы должны спасти этого человека! Должны победить! Я смогу! Я знаю, как!!! Поверь мне! Я не подведу тебя!! Клянусь!

Веслав отвернулся. Поднял голову. На него смотрело бездонное небо Таврии. Лицо жгло ее солнце. И оно сейчас, как и он сам, было злым. Холодное равнодушное небо и жгучее злое солнце, оставляющее следы. Оно нагрело боль в душе Веслава так, что она, закипая, переливалась легко через самый край нутра. Он сейчас ненавидел это место. Он хотел домой! Но дома тоже будет все не так. Там другое солнце теперь. Суровое. Ледяное. Холодное. Оно больше никого не сжигает, оно замораживает. И его лучи превращают все в стылый лед.

Веслав ходил вдоль дороги, не в силах успокоиться. Все действительно пошло не так, и все клятвы, какими он пытался повязать парня, оказались не нужны. Юну придется сражаться, и тут уж ничего не поделаешь. Он думает, что сумеет выстоять.

Но Некрас – опытный ратник! Он молод, силен и безжалостен. Не знает сомнений. Никогда не теряет присутствия духа. А еще он зол. Эта злость не раз выручала его в самые, казалось бы, безнадежные моменты. Юн тоже отличный боец. Сильный соперник. Но его главная сила в кулачном бою. В битве без оружия. Сумеет ли он выстоять против меча или того же кистеня? А Некрас еще не соблюдает правил. Он выгрызает победу любой ценой. И не знает в том сомнений. Что будет, когда две эти силы схлестнутся? Какая из них возьмет верх? И каким образом сумеет это сделать? Веслав не готов терять их обоих. Он не отдаст Юна Камрану. Да и Некраса не позволит забрать. Никогда! Стало быть, он должен поверить в победу Юна. Обязан не сомневаться в ней ни мгновения. Только так он сумеет поддержать парня, придав ему сил. Так, а не глупой руганью и волнами гнева!

Веслав горько усмехнулся своим мыслям и запустил руки в волосы, а после повернулся к Юну. Тот стоял, так и держа руку на весу, то ли защищаясь, то ли отгораживаясь от хозяина, и она, сжатая в кулак, подрагивала слегка. Он настороженно смотрел на Веслава. Но отступать не собирался. Его вздернутый вверх резко очерченный подбородок говорил о том, что он не намерен сдаваться.

Веслав шагнул к нему, обхватывая этот кулак своей ладонью и опуская руку парня вниз осторожно. На него взглянули разом потемневшие глаза. Черный зор, обратившись из мелкой точки в бездонную дыру, закрыл почти все серое поле. Юн страшился отчаянно, но вида пытался не показать. Веслав усмехнулся, глядя на него:

– Как вести бой, разумеешь? Думы есть, чем Некраса пронять можно?

Юн кивнул головой:

– Есть. Я собираюсь использовать его же тактику. Я понял, что он делает и как, а главное, зачем.

– Ну и в чем, по-твоему, его тактика состоит? Я-то не разобрал, а ты, поди, уже все скумекал?

– Неволя гнетет его. Он каждый миг своей жизни помнит, что несвободен. Это хорошо видно. А потому для него все, что происходит с ним, будто бы не взаправду. Ему плевать на тех, с кем он сражается. Они глупы и ему неинтересны. Как будто болванки для тренировки. Он заранее знает, чего от них ждать. И он просто убирает их, как досадную помеху на пути, всем, чем только может. Рисунок на лице – доля его победы. Он смеется над соперником, пугая его, вгоняя в ужас. И тем уже ослабляет. Надо его ошеломить и также испугать, как пугает он. Тогда все пойдет, как надо.

– Юн, Некрас умен. И, поверь, чувство страха ему почти не знакомо.

– Ты ошибаешься, господин. Оно его грызет. По крайней мере, сейчас.

– Юн, о чем ты говоришь? Он считает себя заговоренным, он ничего не боится.

– Ты, господин Веслав, думаешь об одном его страхе. О страхе смерти. Сейчас он не только лишен его, он, поверь, смерти жаждет. Выбирая между полоном и погибелью, он уже давно выбрал второе. Но у него в душе зреет теперь совсем другой страх. Не такой, как страх смерти. Более лютый.

– А какой же? Юн, я не понимаю, о чем ты.

– Не знаю, как объяснить, но это похоже на то, как ребенок натворил что-то плохое и боится, что об этом все узнают.

– Натворил что-то плохое… – Веслав задумался. – Ежели мы решили, что Некрас выполнял какое-то секретное задание князя, и его с отрядом взяли в плен. То получается, что…

– Он провалил задание князя и боится, что об этом узнают. – Закончил за него Юн. – Потому ты так долго не мог его отыскать. Он сам не хочет, чтобы его нашли. Он страшно боится позора!

– Значит, ты должен как-то перебить этот его страх, заставить позабыть о нем. Он должен удивиться или испугаться чего-то другого так, чтобы потерять возможность сражаться. Тогда мы победим и вытащим его оттуда.

– Да. Но Камран может испоганить все дело.

– Я тоже удивился, откуда он о тебе все понял? Вряд ли он разбирает китайское наречие.

Юн опустил голову, тяжело вздохнув:

– Не разбирает. И Вэй тут ни в чем не виноват. Камран просто узнал меня. Он приходил к Линю несколько раз. Просил учителя продать меня ему. Сулил большие деньги, я знаю. Он давно за мной следит. Годов пять… Я просто не знал, что это он теперь хозяин Некраса.

И Веслав чертыхнулся.

Молчан следил за их разговором, выглядывая из-за куста. Горан устало опустился прямо на дорогу и сидел, сцепив руки.

– Покуда спокойно все. Разговаривают.

– Да все добром выйдет, Молчан. Веслав орет больше. Он за парня боится страшно, и понять не хочет, что тому все одно биться придется, не сейчас, так потом. А мальчишка словно бы для ратных дел родился. Ты бы видел, как он из лука стреляет! В добавку к умениям своим. Хорошо его китаец обучил. Настоящего воина создал. Он понял, что парень смелый, вот на этой его смелости все и построил. Мы этому мастеру китайскому по гроб жизни благодарны должны быть, что сил своих не пожалел. Парень себя еще покажет, вот увидишь. Ну что? Не идут еще?

– Нет покуда… Веслав говорит чего-то.

*

А Веслав смотрел на Юна, понимая, что выбора у них не было изначально. Камран вцепился в парня мёртвой хваткой. И они сами ему это позволили. Да и Веслав, дурак записной, противу судьбы все встать хочет, будто позабыв, зачем он сюда послан. Точнее за кем… Юн молод совсем, зелен, и это сбивает Веслава с пути, не позволяя увидеть самую суть дела. А дело это одно. Он везет своему князю воина, а не простого мальчишку и запрещать то, что тот умеет делать хорошо, а именно сражаться, глупо. И злиться глупо, и отвешивать подзатыльники тоже глупо. Парень и впрямь ни в чем не виновен, и друг его китайский не виновен, и разгневался Веслав зря. А Юн все терпит от него, потому как правды всей о судьбе своей грядущей не зная, принимает покорно учение, как от хозяина.

– Через день надобно взять с собой людей побольше, да при оружии чтоб были. – Сказал Веслав, глядя на Юна. – Первее всего, Камран задумал заполучить тебя и Некраса разом, и бой ваш ему в том не помеха. Нам дОлжно быть к этому готовыми.

Юн кивнул. Он теребил в руках поводья, бок лошади приятно грел ему спину, и он вдруг понял, что рана уже давно не беспокоит его. След от палки, конечно, остался, но уже не болел так, как это было в самом начале. Все на удивление быстро прошло. Впрочем, на нем всегда все быстро заживало. Как на собаке…

– Будет уже столбеть-то. Идём, горемыка. – Веслав взял поводья мирно стоящей рядом лошади и медленно побрел по дороге, потянув ее за собой. Она шагала за ним, кивая большой своей головой, будто соглашаясь с его мыслями или одобряя их. Юн последовал за ними.

Лошади подняли целую тучу пыли с дороги, стучали копытами, под ногами клубилось серое облако, и Веславу вспомнилась Сторожка, которая, озоруя, иногда загребала ногами, устраивая вот такие маленькие пыльные бури и радостно фыркала, когда Веслав начинал ворчать на нее. Ему до смерти захотелось сейчас погладить ее мягкую гриву, прижаться крепко к ее тёплому боку, угостить сухариком, чтобы она взяла его с ладони своими теплыми губами и весело захрустела, щуря глаза от удовольствия. Он подвел ее. Привез в такое знакомое теплое место и не сберег. Он даже не успел искупать ее в море, что она очень любила. Заходила в воду по грудь, долго стояла так и глядела вдаль, будто что-то понимая. И он так и не узнал, кто же из этих мерзавцев отравил ее. У кого из них поднялась рука дать доверчивой и доброй, ничего не подозревающей животине отраву. Впрочем, они и с людьми-то не церемонились. Что уж тут о лошади говорить.

Хотя Юну яд, похоже, подсунул Алф, вполне возможно, что и Сторожку отравил тоже он.

– Господин Веслав, – Позвал Юн негромко, догоняя Веслава и приноравливаясь к его широкому тяжелому шагу. – Не гневайся на меня, прошу. Я ведь помочь хочу. И более ничего. А, ежели, я могу помочь и хочу этого, то почему ж не сделать такое?

Веслав остановился резко, обернулся, и Юн испуганно замер.

Веслав шагнул к нему, отпустив лошадь.

– Да не гневаюсь я!!! – Он с силой сжал худые плечи парня своими железными ладонями, отчего тот затих, перестав, казалось, даже дышать. – Сам я во всем виноват. А на тебя зло свое опрокинул. Прости ты меня, парень!

Он оглядел замершего неподвижно юношу будто бы с немым сожалением, вздохнул тяжело, затем вдруг оттолкнул его от себя, развернулся и пошел быстрее по дороге, лошадь послушно потопала следом, размахивая хвостом. Юн потянулся за ними, глядя в спину хозяину.

Скоро из-за куста у дороги показались другие лошади, а затем и их хозяева с вытянутыми лицами, ожидая приговора Веслава. Тот скупо улыбнулся, глядя на них:

– Ну? И чего глаза попусту ломаете? Всё у нас добром сложилось. Поговорить надо было. И все.

Они уселись на лошадей и неспеша поехали по направлению к дому, который уже виднелся вдали.

Молчан наклонился к Юну:

– Ну что, отвесил хозяин горячих-то? Иль обошлось?

Тот усмехнулся:

– Обошлось. Подзатыльник словил только. И все.

Молчан одобрительно покивал головой:

– Не горюй. Утихнет ещё. Он отходчивый.

– Да. Я знаю.

До дома добрались быстро, не ожидая более ничего плохого. И мечтая о скором отдыхе и вкусном, приготовленном умелыми кухарями поместья обеде.

Но первое, что они увидали, едва каменные стены приняли их в свою густую, прохладную тень, была повозка, запряженная парой лошадей, брошенная будто бы наспех посреди дороги, и неудачно преграждающая им путь. Откуда-то из дома доносился резкий голос Калерии. Она гневно и со странным надрывом отчитывала кого-то.

– Я приказала Тамиру немедленно освободить его, Гато! Как ты посмел? Без распоряжения его хозяина… Кто тебе позволил, я спрашиваю???

Ей что-то ответил Гато. Но слышно ответа не было, хоть надсмотрщик и обладал весьма зычным голосом.

Веслав и Горан переглянулись в недоумении, и тут Юн вскрикнул, поворотив голову вправо:

– Гляди, господин Веслав! Там что-то случилось!! Могу я посмотреть, может помощь потребна?!!! – И бросился куда-то за дом, позабыв дождаться разрешения. Веслав, качая головой, проследил за ним взглядом.

– Что за черт???? Что произошло-то, что туда даже прачку вашу принесло?!

Не раздумывая более, он отправился следом. Горан тяжело шагал рядом. Им только не хватало сейчас еще одного восстания рабов!

Толпа слуг собралась подле правого крыла дома, волновалась и что-то громко обсуждала. Причитала, чему-то возмущаясь и ругаясь на кого-то, Дора. Растолкав разномастную, тревожно галдящую толпу, в которой уже споро растворился Юн, Веслав понял, что произошло. И мгновенно рассвирепел.

У позорного столба, сжимая его, будто в невольном объятии, стоял несчастный Божан. Весь вид его говорил о том, что ему знатно досталось и произошло это совсем недавно. Ворот рубахи был изодран так, будто его грубо волокли сюда за шиворот, на щеке красовался свежий кровоподтек, сквозь образовавшиеся прорехи в одеждах виднелись новые раны. Руки его, крепко стянутые грубой веревицей в несколько слоев, были сжаты в кулаки и еле заметно дрожали. Он, похоже, с трудом держался на ногах, стоя из последних сил прямо под палящим солнцем. Пот тек с него, лицо было красно, светлые волоса прилипли ко лбу. Подле него возился Тамир, изрыгая проклятья и никак не умея справиться с какими-то хитрыми, сложно закрученными узлами. Они не поддавались.

Подбежавший Юн, бросился, не раздумывая, на помощь, вцепившись в один из узлов и помогая себе зубами. Божан прижался лбом к столбу и шептал им что-то. Слов было не разобрать.

Тамир возился с узлами, продолжая отчаянно ругаться и не замечая, похоже, подошедшего Горана вовсе. Юн, разодрав часть веревки, выплюнул нити и принялся распутывать оставшиеся завитки пальцами. Но хитрые плетения их вновь возникали на пути, создавая очередную преграду. Появление хозяев заставило собравшихся слуг замолкнуть и замереть. Лицо Веслава было сейчас искажено. Длинный нос сделался ужасно похожим на клюв хищной птицы. Он будто бы заострился, добавляя лицу что-то звериное и безжалостное. Божан испуганно дёрнулся, поднимая голову, когда Веслав резким движением вынул из ножен кинжал:

– Дорогу дайте!

И все расступились.

Через мгновения веревицы скользнули вниз, и Божан вслед за ними начал сползать на землю.

Губы его продолжали шептать что-то. Глаза были закрыты.

Юн поднырнул ему под руку, удерживая на ногах, с другой стороны оказался Тамир, быстро подхватив его. Божан застонал.

– Гляди-ка!!!! Как кто-то потрудился над парнем-та!!!! И не говорите мне, кто. Я и сам знаю! И ведь на солнце, гад, поставил, чтоб тому еще и шкуру пожгло. Краснотой вон все подернулось. Ко мне его ведите споро! – Приказал подошедший Молчан, резво распугав замерших слуг, заставив их мигом отмереть и броситься по своим делам. – За что ему хоть досталось-то?

– Все говорят, Гато осерчал на него за что-то! А за что, не знают. Орал так, что на виноградниках слыхать было. Да в доме еще, видать, и покарал люто! А сюда уж таким и приволок. Приковал. И никому подходить не велел! – Крикнул, не оборачиваясь, Тамир, вместе с Юном таща на себе продолжающего что-то шептать Божана. Со стороны дома уже шагала решительно Калерия с двумя, сопровождавшими ее охранными людьми.

За ней еле поспевал Гато, чуть склонившись к ее плечу и что-то горячо ей объясняя. Вид у него был вполне уверенный. Если не сказать возмущенный. Увидев хозяев, он подошел к ним, кланяясь. Веслав глядел на него, уперев руки в бока.

– Я жду твоих объяснений, Гато. – Он принудил себя оставаться спокойным, чуть притушив голос, и лишь медленно краснеющая шея его говорила о том, что гнев его скоро выйдет на поверхность. Руку он положил на рукоять меча, будто готовясь тотчас пустить его в ход. Самоуверенности надсмотрщика от лицезрения подобного вдруг поубавилось.

– Что здесь произошло? И почему ты заставил меня лицезреть столь неприглядную и обидную для меня, как для хозяина, картину? – Губы его при этих словах чуть приподнялись, обнажив зубы, будто Веслав, оскалившись, собирался откусить от Гато солидный кусок.

Гато взглянув на него, замолк сперва со страху, а после решился и что-то произнес негромко.

– Ближе ступай! У тебя голос ослаб будто! Не слыхать ничего!!! – Последовал негромкий и будто бы ласковый приказ. Ноздри Веслава при этом опасно трепетали, а зубы обнажились еще более.

И Гато вдруг неожиданно для себя потерялся, чувствуя, как странный холод, будто змея, поднимается по ногам прямо к коленам. Для поддержки он взглянул на Горана, и неожиданно увидел каменное лицо того. Но он превозмог себя, вновь повернувшись к Веславу:

– Господин, этот мерзавец, твой слуга, испоганил стену в покоях и даже не почувствовал в том своей вины! Я позволил себе сурово указать ему на это, а после привязал к столбу и оставил ждать твоих дальнейших распоряжений.

Когда ты увидишь следы его преступления, ты поймёшь, что я прав во всём! Парень служил Ромэро и несомненно сам теперь одержим дьяволом! Только с его помощью можно было сотворить такое! Только он мог надоумить этого негодяя так поглумиться над честным и праведным домом господина Горана!

Я не сумел глядеть далее на этакое безумие, а потому позволил себе самолично покарать мальчишку. И оставил жариться на солнце, чтобы он в полной мере ощутил, что станется с ним в аду за все его прегрешения! Когда ты все увидишь, господин, ты поймёшь, что в моих действиях не было ни капли самоуправства! Я сказал ему, ЧТО по законам Каффы полагается за порчу хозяйского имущества. Я ни в чем не пошёл против совести, господин. Таков устав для рабов. Я ничего не придумал! Лишь строго следовал ему.

– Что натворил мой слуга? Довольно ходить вокруг да около. Меня не интересуют мотивы твоих поступков, Гато. Меня интересует степень вины моего прислужника, коего ты позволил себе примкнуть к этому столбу без моего тебе на то дозволения!!! И более ничего! Отвечай мне толком, а то ты так косноязычен, что я с трудом продираюсь сквозь дебри твоих глупых словес!

– Он испортил стену в твоих комнатах, господин! – Вновь попытался объяснить Гато, и тут вперёд выступила Калерия, оттолкнув его. Лицо её пылало. Но глядела она на Горана. И тот чуть отступил назад. На всякий случай. Мало ли что. Получать пощёчину от тётки вновь при всем честном народе он не хотел. Да и не допустил бы уже такого. Пришлось бы разбираться и с ней, и со свидетелями его унижения, чтобы не упасть в глазах слуг, а ему этого делать сейчас не хотелось. Ни падать. Ни разбираться.

– Наши слуги весьма самовольны, Горан! – Голос Калерии звенел от гнева. – Они делают в доме, что хотят, не считаясь с нами! И особенно вольны в своём поведении надсмотрщики, коим ты дал слишком много свободы от себя. Я думала, пример Этула научит тебя чему-нибудь, но, как вижу, этого не произошло!

– В чем дело тётя? – Горан возмущенно фыркнул. – Я увидал лишь одну вольность, и она состоит в том, какими словами позволил себе бросаться наш архимагир, не обращая внимания на нас вовсе. Ему следует отрезать его поганый язык, за то, что он успел произнести в нашем присутствии!

– Это я приказала Тамиру освободить несчастного слугу Веслава, едва мы увидели, что происходит! – Калерия рассердилась. Лицо ее побледнело. В черных блестящих глазах сверкали гневные молнии.

– Я надеюсь, я еще вправе отдавать здесь приказы?!

Горан открыл было рот, чтобы что-то ответить, но тут Веслав шагнул ближе:

– Довольно!!! – Рявкнул он так, что все разом замолчали и поворотились к нему. – Поскольку наказан был мой прислужник, я хотел бы узнать, как я уже сказал, степень его вины в произошедшем и глубину ущерба имуществу вашему, чтобы я сумел восполнить его возможную потерю!

– Твой слуга не нанес нам никакого ущерба, Веслав! – Хриплый голос Калерии сорвался. – А наизворот позволил нам этим имуществом прирасти!

И, глядя на его недоуменное лицо, она пояснила:

– Юноша сотворил на стене твоих покоев чудесный рисунок. Я успела его увидеть. Он прекрасен! И я не считаю его порчей имущества! А лишь его преображением, черт вас всех подери!!!

Веслав покачал головой:

– Прости, Калерия, но стало еще запутаннее. Я ничего не понял. Думаю, мне стоит пойти и поглядеть на дело рук этого грешника самому! Лишь тогда я сумею во всем разобраться!

И не желая более разговаривать, он развернулся и пошёл по направлению к дому. Горан, осуждающе поглядев на тетку, отправился за ним.

Калерия, фыркнув возмущенно, решительно двинулась следом. Гато, ступая тяжело, принялся нагонять ее. Его уверенности в своей правоте вдруг поубавилось вовсе.

*.

В покоях его пахло краской. Веслав вошёл, сопровождаемый Гораном. На полу валялась кисть, какую, очевидно, выронил Божан.

Веслав наклонился, поднял её, повернул голову, ища следы страшного преступления, и замер, произнеся одними губами:

– Сторожка…

Над его постелей, созданное лишь тремя оттенками цвета с помощью совсем простых мазков и легких линий, красовалось изображение лошади. В полный рост! Она будто стояла посреди дороги, чуть склонив голову. Серая в яблоках, с белой звездочкой на лбу. Его Сторожка. За ее спиной виднелись невысокие холмы Таврии, над которыми вставало солнце.

Откуда Божан узнал, как она выглядела? Или увидал когда-то и запомнил?

Веслав опустился на постель, с трудом заставив себя не хлопать в недоумении глазами. Горан шагнул ближе к изголовью кровати, чуть сощурив глаза и качая головой:

– Поразительно! Впервые вижу подобное! Чудо какое-то! Лошадь выглядит так, будто она живая! Того и гляди положит морду свою на изголовье! Кажется, еще чуток, и она начнет прядать ушами, слушая наши речи. Как Божану удалось сотворить такое?! Это просто волшебство!

Веслав улыбался грустно, разглядывая картину.

– Как же он служил Ромэро, будучи таким умелым? А тот, дурак записной, так и не узнал истинной цены парня!

Двери заскрипели, открываясь шире. Веслав и Горан обернулись. На пороге стояла Калерия. Подле нее топтался Гато, с ужасом глядящий на стену. Его глаза казались огромными. Он застыл в дверях, не решаясь войти.

– Ты видел? Видел, господин Веслав? Лошадь выглядит живой, словно готовится выйти из стены! Разве возможно создать такое без участия дьявола? Мальчишка просто одержим им! Это порча! Ее следует снять! Немедля! Он тоже колдун! Такой же, как и твой слуга, господин Веслав! По-хорошему, их обоих следует сжечь на костре. Ничего путного из них все одно не выйдет! Они продали свои души дьяволу! Они оба нечестивцы. И одержимы им! Вели сжечь их, господин Веслав! Послушай меня!

Калерия закрыла лицо руками.

– Надо сообщить консулу, пусть пришлёт сюда своих людей. Мальчишек стоит взять под стражу! Святая инквизиция имеет в Каффе силу, такую же, как и везде. Пусть хотя бы пройдут испытание водой! Такое нельзя допускать! Нельзя! Послушай меня, господин Веслав. Я скажу, что тебе надобно делать…

Веслав поднялся и шагнул к нему:

– Знамо дело, скажешь, Гато. А я послушаю. Думаю только, нам с тобой для столь важной беседы стоит выйти на двор. В покоях сей разговор вести никак нельзя! Шуму много сделается…

Он взял надсмотрщика за плечо своей стальной рукой и повел его вон из комнат. В дверях остановился и поклонился неподвижно замершей на пороге Калерии:

– Прости, госпожа. Ты хозяйка дома. Но свидетелей нашей беседы секретной быть не должно! Тут разговор мужей серьезных потребен. Для глазу женского он весьма уныл бывает…

И вытолкал Гато без лишних слов вон…

Горан усмехнулся. Защищать своего ретивого надсмотрщика от «разговора» с приятелем он не собирался. Пусть сами беседуют. Без свидетелей. Он опустил голову. И вдруг на глаза ему попался предмет, лежащий на полу у самых ножек кровати и явно выпавший из чьей-то поясной сумки. Он наклонился, разглядывая этот предмет. И похолодел…

*

– Ты прав, Гато! Здесь и впрямь имеет место порча. Порча имущества! Моего! Ты, мерзавец, раба моего покалечил, и он теперь работать на меня не сумеет, по лютости твоего наказания, что ты ему придумал! А за него деньги плачены. Мною! Кто возвращать их мне станет? Уж не ты ли?

Гато уставился на Веслава. Оба стояли сейчас на заднем дворе недалеко от конюшни.

Они были одного роста, оба крепкие и мощные, но Гато вдруг вжал голову в плечи, становясь будто бы меньше ростом. От русича сейчас веяло гневом такой силы, что она походила на бурю. За его спиной сквозь ветви деревьев проступало солнце, создавая вокруг его фигуры диковинный огненный ореол.

Он казался охваченным языками неземного пламени. Его меч, что он успел уже достать из ножен, сверкнул грозно, и Гато почудилось, что огненные всполохи побежали по поверхности клинка, дробясь на сотни огоньков и осыпаясь на землю. Лицо его, странно освещенное, сделалось сейчас совсем белым, волоса легли на лоб, нос ещё более удлинился.

Глаза Веслава сверкали нечеловеческим зеленым светом. И нечеловеческой же яростью. Перед Гато стояло существо, будто пришедшее целиком из каких-то неземных сфер, чтобы поразить его без жалости за все прегрешения.

Не успел надсмотрщик произнести хоть слово в свое оправдание, как в лицо ему вонзился огромный и вполне себе земной кулак. Со страшной силой. Гато отнесло назад и впечатало в стену конюшни. Веслав шагнул следом:

– Ты почто до человека мово докоснуться посмел без моего на то позволения, собака страшная?!! Да еще к столбу его примкнул!!

– Господин Веслав, ты же должен понимать… Он…

– Кому я должен?! Тебе?! Ты кто такой есть, чтобы я тебе должен был, крыса ты долговолосая?!

Вторая зуботычина была еще сильнее, чем первая. Гато даже не успел закрыться. За ней последовала третья, от которой губы свело, а щеку разом скособочило. Упасть ему не давали. Веслав держал хорошо и крепко, а ткань на рубахе не спешила рваться. Господин Горан и впрямь снабжал их весьма добротной одёжей. От другого удара пудовым кулаком в глазах зажглись будто бы свечи, по одной на каждый глаз. Веслав ногой поддел его под колени, и Гато упал в пыль, пряча невольно голову и пытаясь закрыть ее руками. Шею его тотчас обхватили кажущиеся железными пальцы. И сдавили так, что огонь свечей погас, и темнота закрыла весь обзор. У самой щеки он почувствовал холод клинка.

– Ну?!!! Как мне поступать со слугами своими след?! Поучи-ка меня, пес!!! – От одного голоса Веслава можно было умереть… Гато не мог никак продышаться еще, а его уже сунули лицом в самую пыль, заставив глотать ее и возя разбитым носом по разбросанным то тут, то там мелким камням. Вдалеке принялись собираться осторожно некоторые прислужники с виноградника, привлеченные криками, но, поняв в чем дело, вдруг исчезли, услыхав утробный рык Веслава, с которым тот поставил колено на спину надсмотрщика, надавив всей тяжестью на хребет ему. И Гато закричал, прося о пощаде.

– А ну, сопротивляйся мне, тать!!! Живааа! Чего разлегся, будто девка на сеновале?!!

– Не надо, господин Веслав! – Гато закрыл голову руками. Он сам был велик ростом и крепок, но справиться с рассерженным гостем не мог. Тот в гневе превосходил его силою. Не выпуская при этом из рук своего меча. – Я понял все!!!

– Ни черта ты не понял, черт гундосый!!! Бейся со мною! Кому сказал!!

Но Гато не мог сейчас сделать это. На спину будто давил огромный камень. И с каждым ударом чужого кулака тяжесть его удесятерялась. Гато дергал ногами, но подняться не умел. На зубах его скрипел песок и мешались мелкие камни, ноздри были забиты землею, какая, сливаясь с позорной влагой из глаз и носа, изгваздала все лицо его. От суровой безжалостной силы Веслава, щедро сдобренной сейчас праведным гневом, он никуда не мог сокрыться…

– Ну, ежели ты меня поучить не можешь, стало быть, я тебя сумею! Отведай-ка сам свое угощение!!! По нраву ли оно тебе сделается. Как думаешь?!!

Веслав быстро убрал меч в ножны и принялся закатывать рукава…

Горан подошел, когда Веслав уже оттолкнул Гато от себя. Услыхав шаги, он поворотился к другу. И в удивлении замер.

На Горане не было лица. Он молча вздернул надсмотрщика на ноги, прислоняя к ближайшему дереву. Тот отшатнулся. Горан же наоборот приблизился к нему почти вплотную. И при этом улыбался:

– Погляди, Гато, какую занятную штуку я отыскал в покоях Веслава… Видать из кошеля у кого выпала…

И он дрожащей от гнева рукой сунул надсмотрщику что-то в лицо. Веслав пригляделся. Браслет. По гладкому полю черной кожи шли частые, хорошо наточенные шипы. Они напоминали собою клыки какого-то животного.

– Узнаешь, собака?!!!

– Это не мое! Не мое, господин Горан!!!

– Конечно, не твое!!! – Горан свирепел медленно и страшно. Лицо его белело с каждым мгновением, будто еще живым переводя его в мир мертвых.

– А теперь говори, чьё это?!!!

Гато, будто понимая, чего от него хотят, медленно опустился на колени перед хозяином. Веслав, стоя рядом, взирал на них вопросительно.

– Господин! Алф потерял его!!! Потерял подле забора, а я отыскал! И себе принял!

– Врееееееешшшь! – Горан ногою толкнул его в плечо, заставляя упасть на спину. И потянул из ножен кинжал.

– Не надо! – Закричал Гато, не пытаясь даже отползти.

– Ты знал, что Алф рядом, верно? Этул болтлив. Это он все рассказал тебе? Отвечай мне! Живо! Ну?

Гато прижав руки к груди, распахнул глаза. Зубы его стучали, когда он начал говорить:

– Я нашел браслет во дворе. Возле ямы, где держали мальчишку. И подступился к Этулу. Я знал, что Алф никогда не снимал его. Даже тогда, когда ты переломал ему все кости на руках, господин, браслет все одно оставался на нем. Там была какая-то особая застежка. И Этул признался мне! Сказал, что Алфа выкупил у торговцев Ромэро, и тот теперь живет у него в доме. Помогает в его гнусных делишках. И в дьявольских развлечениях!

– Ты знал, что это браслет Алфа! Мерзавец покалечил им кучу рабов!!!! Ты нашел его и ничего мне не сказал!!! Почему ты молчал?! А ещё смеешь утверждать, что верен мне! Алф отравил лошадь Веслава! Чуть не убил его слугу! Подсунул отраву нам с Веславом! А ты был нем? Все это время? Сколько они заплатили тебе за то, чтобы ты держал рот на замке? А? Надеюсь, тебе хватило?!!

Гато замотал головой, складывая руки в умоляющем жесте:

– Я следил за ним! Следил!!!! Клянусь тебе, господин!

– Почему ты не бросился тотчас сообщать мне???

– Он переменился!!! Ликом!!! Я не сразу поверил, что это он!! Он стал носить бороду. И накладные волоса другого цвета!!! А руки прятал под рукавами! Я не видел их… Клянусь, господин!!! Я думал, что Этул лжет мне!!!

– Ты ждал, когда Алф отравит меня? Или прирежет, гнусный негодяй?

– Нет!!!– Гато проворно вытер кровь, сочащуюся из носа. Она закапала ему всю рубаху.

– Нет???

– Это не Алф!!!! Не Алф отравил лошадь! Не он подсунул мальчишке яд! И не он бросил отраву в кувшин. Это не Алф! Я знаю точно!!! В доме был кто-то еще! Кто-то другой! Но я так и не сумел поймать его!

– Значит, это сделал Этул! Юн сказал, что тот притворялся умирающим, а сам рыскал по дому. Искал какую-то вещь Ромэро. По его заданию. Мог и отравить нас со злости. – Веслав пожал плечами равнодушно.

– Нет, господин!!! Это не Этул. Тому нужно было что-то другое. Именно так. Он рылся в комнатах. Прятался там, когда ты, господин Веслав уснул, а после он вылез через окно, потому что увидел, что в комнату кто-то хочет зайти. Кто-то еще! Незнакомый. В плаще и капюшоне! Этул не узнал его. И испугался! Он сам рассказал мне!

Горан поглядел на надсмотрщика, тряхнул своими рыжими кудрями и произнес, брезгливо скривившись:

– Хватит оправданий, Гато! Ты предал меня также, как и другие. Вставай!!!

– Нет!!!! Господин Горан! Я не предавал тебя! Клянусь! Я следил за Алфом! Это правда! Следил! За каждым его шагом! Я бы не дал ему убить тебя! Никогда! Верь мне! Прошу!

– Ты предал меня еще тогда, когда я поручил тебе следить за мальчишкой Веслава, надеясь, что ты справишься лучше, чем эти мерзавцы! Но и ты издевался над ним!!!За моей спиной! Ты чуть не убил его, скотина!!!

– Я лишь хотел наставить его на путь истинный! И более ничего! Парень непокорен и зол! Он прокричал проклятие прямо мне в лицо! Разве добрый человек станет делать такое?! Я просто потерял терпение! Я не хотел причинять ему вред, клянусь!!!

– Довольно!!! – Горан за шкирку поднял своего надсмотрщика на ноги. – Он и бросил в тебя проклятие, потому что ты чуть не переломал ему все кости! И он был прав тогда! Я с ним согласен! Да, Гато! Я встал на сторону раба! Потому что ты предал меня! А предательства я не прощаю!

– Господин Горан! Нет!!! Я верен тебе!!! Верен!!! Я бы убил Алфа, если бы он задумал зло! Клянусь!

– Он и задумал зло! И ты был с этим согласен! Пойдем!

– Нееет!!! Неееетттт! – Гато пытался вывернуться из захвата Горана. Лицо того было холодно и равнодушно. Он готовился свести счеты с последним оставшимся у него надсмотрщиком, какому доверял когда-то. И уже не имел в том сомнений… Гато дернулся, и его поясная сумка упала на землю, оборвав ремень, на каком держалась.

Веслав поднял ее:

– Так вот как ты потерял кошель, Гато. И теперь этот чертов браслет! Твоя сумка порвана по шву! А ты этого даже не заметил!!! Сама судьба теперь противу тебя!!! Она решила раскрыть все твои секреты!! Поделом тебе!!!

Горан взял надсмотрщика за шиворот и поволок за собою в сторону подвала. Он не слушал уже его сбивчивых объяснений, и, едва показались его охранные люди, толкнул Гато им прямо в руки со словами:

– Замкнуть! И в цепи!!! Давать лишь воду и старый хлеб!!!

– Господин Горан! Я не предавал тебя!!! Не предавал, клянусь!!! Я не лгу тебе!!! – Гато вновь сделал попытку пасть на колени, но охрана не позволила ему это сделать, придерживая его крепко. Горан перевел на него равнодушный взгляд:

– В твою глупую голову даже не закралась мысль, что, если бы ты сразу сообщил мне, что Алф преспокойно живёт у Ромэро, то не было бы и восстания рабов! Ничего этого не было бы! А ты молчал тогда, когда должен был кричать об этом! Так ты ответил на мою доброту?!

И Горан пошел к дому, махнув охранникам. Гато закричал. Но те, не слушая его более, потащили за собой…

Веслав глядел им вслед, держа руку на рукояти меча. Гато попытался обернуться, но его толкнули в спину, не позволяя сделать это. И он пошел покорно, опустив голову.

За спиной послышались легкие шаги. К Веславу медленно подошла Калерия, наблюдая за происходящим. Она, похоже, все видела и слышала, и теперь молча следила за тем, как охрана Горана уводит надсмотрщика. Лицо ее было неподвижно, а губы сухи. Большие черные глаза взглянули вопросительно. Веслав скупо улыбнулся:

– Не волнуйся, Калерия. Сейчас Горан ничего с ним не сделает. Он привык действовать с холодной головой.

– Я ненавижу все это, Веслав! Ты не представляешь, как!

– Ничего не поделаешь. Такова судьба нашего мира. В нем правят не цесари, короли и князья, а жестокость. Именно она является обвинителем, судьёй и палачом. И вершиной пирамиды.

– Твоя пирамида, Веслав, перевернута с ног на голову. Ты знаешь, кто управляет нашим миром. И Он отнюдь не жесток. Жестоки люди, которых он бесконечно прощает. Буде он хоть на долю таким же, как мы, и здесь не было бы никого, кто бы мог рассуждать о жестокости.

И повернувшись, она ушла, скрывшись за углом дома, будто растворившись в воздухе. Веслав вздохнул и опустил голову. Калерия была права. Но, если бы и другие понимали это.

*.

– Молчан, как он? – Юн глядел на конюха, сидя на земле подле лавки, на которую они уложили Божана. Тамир стоял рядом молча. И тоже ждал ответа.

– Погодь, погодь. – Молчан закончил смазывать новые багровые следы на испещренных старыми шрамами плечах Божана и улыбнулся, довольный:

– Обошлось! Повезло, что не слишком сильно досталось. И на солнце простоял не долго. И хватились вы его споро. А то бы совсем худо стало.

– А что это за зелье у тебя такое? – Юн внимательно следил, как Молчан убирает зеленоватую мазь в скляницу и запечатывает пробкой.

– Она на травах особых настояна. Состав не скажу тебе. Сам не помню. Мне её приятель мой как-то дал. Сказывал, что от огненных ран помогает, когда пожгло сильно. А солнце, это тот же огонь, тока издалече разит. Вот я и решил, что мазь эта здесь тоже добро принесет.

Божан вынес все стойко, хоть раны на его плечах были весьма болезненны и по виду неприятны. Кожа покраснела, поверх ее аллели следы от учения Гато. Божана бил слабый озноб. Он лежал на лавке, зажмурившись, и молча сносил то, что делал с ним Молчан.

– Ну-ка, а теперь садись, давай, парень. – Скомандовал конюх. – Поглядим, что у тебя с ликом твоим сделалося.

Божан принялся садиться, морщась и сцепив зубы. Юн помогал ему.

Тамир шагнул ближе. Божан поднял голову, слабо ему улыбнувшись. Тот сощурил один глаз, рассматривая его:

– Физиономия красная, чело белое, и пузырей на нем нету. – Доложил он Молчану. Тот усмехнулся:

– Чело белое, потому как волосьями завешено было. Да ты, Божан, видать голову-то опустил, вот лицо и не пожгло сильно. Хоть в этаком свезло тебе.

Божан тяжело вздохнул, косясь с опаской на Молчана:

– Напрасно ты, господин Молчан со мной возишься. Всё одно хозяин рассердится, ежели не из-за рисунка моего, так потому, что я скандал такой в доме учинил. Да огорчил его. Дурак я! И что мне в голову взбрело рисовать?

– Ты, как лучше хотел, Божан. – Произнес Юн уверенно и со знанием дела.

– А вышло, как всегда. От Гато получил, теперь ещё от хозяина получу. Прав Гато был. Испортил я все хорошее!

– А как так вышло, что ты картину нарисовал заместо покраски? – Тамир уселся на землю, скрестив ноги и глядел, на трясущегося Божана, пока Молчан оборачивал его плечи чистыми тряпицами.

– Да я красить стал, а там стена такая красивая, вся в трещинах, будто холмы на ней. Ну, я их и обвел. А под холмами дорога вдруг обозначилась, а на ней словно бы лошадь, ноги у ней. Хвост. Грива. Все, как положено. Я это тоже обрисовал, а после уж кисть сама двигалась, а я за нею следом. Так лошадка господина Веслава и вышла.

Божан опустил голову, тяжело вздыхая. Он вспомнил, как вошёл Гато, и, увидев открывшуюся ему картину, закричал возмущенно, схватил его за шиворот, толкнул вон из комнаты и погнал по дому, попутно обрушивая на плечи тяжелую веревку, что снял резво с пояса. Испугавшись, Божан выронил кисть и даже не подумал сопротивляться. Уже у столба Гато обернул руки его вокруг, стянул крепко, отчего их сразу люто заломило. И добавил веревкой еще. Уже не жалея. Божан молча стерпел все, стиснув зубы. По той самой привычке, какая выручала его часто у Ромэро. Он никогда не являл ему свою слабость, чтобы не разъярить хозяина еще более. Так он поступил и с Гато. Хоть и испугавшись знатно, что впрямь совершил что-то ужасное, чему прощения не будет никогда!

Испуганные рабы, завидев происходящее, не смели даже подойти ближе. У столба в поместье давно уже никого не наказывали. Это считалось самым суровым из того, что могло случиться со слугами. Наконец Гато остановился, свернул веревку, повесив ее себе на пояс, и произнес сурово:

– Ну, все, мерзавец!!! Жди теперь господина Веслава!!! Он тебя тоже уму-разуму научит!!! Разбираться будешь сперва с госпожой Калерией!!! А после уж с ним!!! Ему за тебя перед хозяйкой отвечать!!! Позор ему принес!!! Имущество хозяйское испоганил, дурень!!! Вот стой тут и думай теперь!!!

И ушёл.

Божан стоял, чувствуя, как солнце жжет ему израненную кожу все сильнее. Столб, к которому он был прикован, открыт был прямым солнечным лучам, и спрятаться от них никак не удавалось. Скоро сделалось жарко. После горячо. А затем и вовсе невыносимо. Перед глазами поплыло, ноги стали подгибаться, руки очень быстро затекли, и, когда Божан почувствовал, что скоро повиснет на верёвках, то и услышал, как подъехала повозка. Вернулись Калерия и Дора, что отдыхали на берегу. Вместе с ними на лошади приехал Тамир, которого Калерия взяла с собой для охраны, забрав на время из кухни. Он-то и увидел несчастного приятеля. И бросился к нему.

Тряпицы укутали плечи, и Молчан приказал, дав выпить какую-то горькую настойку:

– Все. Ведите его в комнаты. Да воды дайте. Он горит весь. Ночь, поди, тяжёлая будет. Я там в склянице настойку от жара приготовил, надо будет хоть раз за ночь дать. А лучше два. А то надолго разболеется.

Юн кивнул, взял узелок с настойкой, поднял Божана со скамьи и вдвоём с Тамиром они повели его в дом. Тот шёл, едва передвигая ноги. Возвращаться он боялся, так же, как и страшился разговора с хозяином. Но того в комнатах не оказалось, и Божан вздохнул с облегчением. Юн уложил его на кушетку, сняв сапоги, Тамир дал воды. Божан выпил жадно, его прикрыли лёгким одеялом, и он неожиданно быстро уснул.

*

Веслав сидел у себя в покоях на кровати, разглядывая рисунок и дожидаясь Юна. Он слышал, как привели Божана, но показываться ему не стал, чтобы не пугать совсем. Пусть успокоится покуда. Завтра поговорят. Не к спеху. Юн оставался время в комнате Ромэро с Божаном, покуда тот не уснул. Вернулся он как всегда незаметно. Почувствовав парня за спиной, Веслав не стал оборачиваться, продолжая разглядывать нарисованную Сторожку. Услышав, как ахнул, подходя ближе, Юн, он скупо улыбнулся:

– Красиво, правда?

– Очень! – Юн чуть тронул рисунок рукой. – Божан просто молодец! За что же Гато так осерчал на него? Неужто он всей красоты картины сей не понял?

– Нет. Не понял. Он таков, что она его лишь напугала знатно. – Веслав встал с кровати, поворачиваясь к Юну:

– А ты, стало быть, проклятьями бросаешься?

Юн понял, что Гато все рассказал хозяину. И объяснил:

– Гато злой тогда пришел, как собака. Не ведаю, почему. Всё над ямой стоял. Уговаривал повиниться меня, да признаться, что Линь с дьяволом в сговоре был. И мне туда же дорогу указал. Ден с десяток тогда миновало, как они всякую еду мне давать перестали. Но я ослабнуть себе не позволял. Держался как-то. А, чтоб вида не подать, как мне плохо, пошутил сдуру, что вот еды нет, а я жив ещё. Нипочём мне все! Потому как мне другие силы помогают, о каких такой, как Гато, даже представления не имеет! Я-то про одно говорил. Про божескую помощь, в какую верил. А он этого так и не понял. Про другое подумал. Рассвирепел. Всю злость на мне тогда выместил. В яму спрыгнул, тряпицу гнилую в рот мне сунул и руки назад перевязал, чтоб я её достать не мог. Так и оставил там. И никому не велел меня распутывать. Следил. Этул больше всех рад был такому. Немало раз за день прибегал, смеялся все. Тоже спуститься думал ко мне. Но Гато не позволил. Сам меня сторожил. Они же злились, что сперва справиться со мной не сумели, даже со связанным. А Гато вроде как за всех отомстил.

– И как же ты выдержал такое?

– Господин Горан увидал все. Через день, примерно. Я думал, не вынесу. Тряпка во рту разбухла, дышать нечем.

– Слезами небось успокаивался?

– Нет. Не хотел им радость такую доставлять. Дыхание задерживал, когда чуял, что слезы подступают. Только так еще хуже стало. Нос тоже дышать перестал. Чуть совсем не задохся.

Веслав опустил голову от стыда. Он ругался на парня, карал его за какую-то, в сущности, ерунду. А тот, всего за пару месяцев пережил такую кучу издевательств, что врагу не пожелаешь. Эти мрази куражились над гордым мальчишкой в стремлении сломать его, унизить, поставить на место. А он устоял. И веру в людей не потерял. А сам Веслав? Дубина, а не человек. Все время всем не доволен, вечно все не так ему. А ведь Юн, кажись, привязываться к нему начал. Прикипает душой, разглядев в нем что-то, вот и старается помочь, как может.

Веслав положил руку ему на плечо и сказал негромко:

– Прости меня, парень. Злобен я, по сути своей, да жесток знатно. Не понял сразу, как надо в жизни нашей нам с тобой все устроить, что всем хорошо сделалось. Ну, ничего. Научимся ещё. Где я тебе помогу, а где ты мне то подскажешь. Справимся.

Юн улыбнулся:

– Ты не злобен, господин Веслав. Я об том догадываться стал, когда ты меня покупал. Злые люди не таковы, как ты сам. Они иные. С ровной душой. На ней даже ряби нет, как на воде стоячей. Гладко все так, что аж зубы сводит. Как в болоте гнилом. Им ведь все едино, плохо от их злобы кому или нет. А тебе не все едино. Тебе от того, что тебя за злодея принимают, больно всегда. Потому как сердце твое в камень еще не обратилось. Живо покуда. Вот этим сердцем и ты жив.

– Неужто так заметно во мне это?

– Кому надо, тот видит. Не сомневайся!

– И ты видишь?

– И я, господин.

Веслав обнял Юна за плечи, прижал к себе, взъерошил ему волоса на макушке и сказал ворчливо:

– Ишь ты какой. Мудрец-молодец. Пиявка ты приставучая. Уже больно ты на меня умильно смотришь. Давай, говори, чего надо тебе?

– Мне бы завтра опять в Каффу сходить. К Вэю.

– Зачем назад воротиться хочешь?

– К бою подготовиться. Есть у него кое-что, в чем мне нужда будет.

– Так мы только что оттуда. Иль удумал уже чего?

– Удумал! Вижу, как бой наш построить можно.

– Быстр ты на решения! Уверен в том?

–Уверен. – И тут Юн сложил руки, но не дурашливо, а на полном серьезе, глядя внимательно на хозяина:

– Господин Веслав, отпусти меня завтра одного. Я мигом! Туда и обратно! И тебе беспокоиться не надо будет.

– Нет, Юн, нельзя. Ежели тебя остановят, ты объяснить не сможешь, что тут один делаешь, да без хозяев. Если даже сможешь, не поверят. Задержат. Подумают, что сбежал. Нам это сейчас не с руки.

Юн повесил голову.

– Но мне очень нужно, поверь.

– А чего сразу не сообразил?

– Так я, когда его встретил, еще не знал, что буду участвовать. А после мы так споро уехали… Ты сердился. Я даже слово сказать тебе поперёк страшился.

Веслав хмыкнул:

– Ладно. Пусть будет по-твоему.

Мальчишка просиял:

– Отпустишь меня?

– Нет, вместе поедем.

– Лучше я один буду!

– Юн, скажу тебе правду…

Веслав встал, подошел к своему дорожному мешку, порылся там и что-то достал. Зажал в кулаке и посмотрел на юношу внимательно. Тот нахмурился.

– Мне придется тебе одеть вот это, ежели один поедешь. А я не хочу так делать!

И с этими словами он раскрыл ладонь. Юн взглянул. На ладони Веслава лежал медный медальон на толстой цепочке с прозвищем раба – Юн и именем его хозяина – Веслав из Новгорода.

– Рабский медальон. Настоящий. – Прошептал юноша и добавил:

– Я никогда такое не носил. Но на других, да, видел.

– И закрывается цепь на маленький замок, чтобы ты не снял. – Веслав вновь сжал цепочку в кулаке. – И еще свиток прилагается, где этот медальон нарисован и все о тебе – рост, возраст, у тебя примерный, какая тяжесть в тебе, все ли зубы целые, волоса какого цвета, глаза. И цена, за которую куплен.

Юн опустил голову. Долго так сидел, ничего не говоря. Думал. Веслав заметил, что он зажмурил глаза и сжал руки в кулаки.

А после поднял голову и серьезно посмотрел на хозяина:

– Одевай, господин.

Веслав подумал, что ослышался:

– Что?

– Одевай! Один поеду, не буду тебя беспокоить. Много времени это не займет, а ты отдохнешь покуда. Лошадь только дай мне, чтоб быстрее.

Веслав смотрел на него, не отрываясь.

– Ну? Что смотришь, хозяин? Одевай, говорю!! Переживу. Я ж и в самом деле раб. Чего рядиться-то?

– Нет! – Веслав не был бы самим собой, если бы согласился. – Нет, я сказал! Либо вместе едем, либо никто. И заботиться обо мне не надо, я сам о ком хочешь позабочусь. Сегодня отдохнём, в баню сходим. А то кровью все вон провоняли насквозь. А завтра с утра и съездим. Не переломимся чай!

– Господин Веслав!

– Все, я сказал! И про цепочку эту, что я явил тебе, забудь. Прямо сейчас! Нет ее. И не было никогда, понял?

– Понял. – Юн неожиданно весело улыбнулся и лукаво посмотрел на Веслава:

– Спасибо.

– Не за что. – Ворчливо ответил Веслав, быстро убирая медальон к себе в сумку. – Иди уже, поторопи этого горе-повара. Не знаю, как ты, но я есть хочу.

– Сейчас, господин Веслав, я споро добегу! – Мальчишка вновь широко улыбнулся, поклонился шутливо и убежал.

Веслав тяжело опустился на стул. Сердце болело. До этой поездки, он вообще не знал, а есть ли оно у него. Они, словно корабль между рифами, прошли какой-то опасный путь, и вышли на широкий простор, щедро освещенный солнцем. Веслав лишний раз убедился, что парень большой молодец, смелый, добрый, готовый на любое самопожертвование. Он не должен потерять его. Ни за что. Через день этот чертов бой, и он сделает все, что от него зависит, чтобы юноша победил. И даже, если им придется объехать всех китайцев Каффы поочередно, он готов к этому.

*

Тамир смотрел на Юна, насупившись. То, что приятель рассказал о предстоящем бое…

Не напугало, нет. Но заставило подобраться, будто тигру перед прыжком. Господин Веслав не стал ходить вокруг да около, а честно обрисовал положение вещей, сказав, что через день понадобятся все слуги, умеющие держать оружие в руках. Кухня пойдет вся. Будут люди с виноградников, несколько прислужников из дома… Пара десятков человек точно наберется. Плюс хозяева, Молчан. Гато не взяли, Горан зол на него страшно, и как тот ни просил у него прощения, умоляя, не оттаял. Закрыл его в повале на ключ и предупредил – попробует сбежать, он его сразу убьет. И сбросит в море.

– Ты, Гато, за моей спиной вон какие дела вытворял. Врагов привечал, над рабами издевался. Я такое простить не смогу, ты знаешь. Ежели бы ты напрямую со мной враждовал, я бы понял. А ты… Подлостью пробавлялся, ее за честь себе считая. Потому нет тебе моего прощения! И не будет. И наказание себе сам придумай!! Да пострашнее. Чтобы я доволен остался. Вот покуда сидишь – думай. А то я сам придумаю. И сказать мне тебе более нечего, кроме того, что слуга друга моего тебе в сердцах бросил. Не знаю, как Веслав, а я с пожеланием парня этого согласен. И считай, что к нему присоединяюсь.

– Господин Горан!!! Прошу тебя! Это когда было-то. Я сейчас другой человек совсем! Другой, клянусь! – Умолял Гато.– Прости меня! Я заслужу. Что хочешь приказывай, я сделаю!!!

Но Горан молча развернулся и пошел к двери. Гато бросился за ним. Но тот даже не поворотился. Дверь захлопнулась, и в замке повернулся ключ. Гато завыл, закрыв лицо руками. Он знал, что Горан слов на ветер не бросает. Половину рабов с виноградников, что участвовали в восстании, он продал на галеры, а половина еще тряслась, надеясь, что избежит подобной участи.

*

Ночью Веслав проснулся от сквозняка. Странно. Он никогда на подобное не обращал внимания, но тут ветер задул и опрокинул свечу, что стояла на столе, и Веслав вновь ощутил странную тревогу, что уже давно поселилась в его душе. Он чувствовал опасность, нависшую над ними. Но не видел её покуда. Дверь в комнату Юна была распахнута. Веслав поднялся, и как был, босый, пошёл проверить. Но того в комнате не оказалось. Веслав оглядел смятую постель и направился к двери. Юн обнаружился очень быстро. В покоях Ромэро. Он сидел на полу, положив голову и руки на кушетку Божана и спал. И Божан спал. На животе. Худая рука свесилась и лежала на полу. Подле длинных пальцев его обретался опрокинутый глиняный стакан. Рядом стояла скляница с зельем Молчана. Стало быть, Юн пришёл, чтобы дать ему снадобье. Специально проснулся. Да, видать, так и остался, уснул сам рядом с другом. Оба сопели. Божан ещё и постанывал слегка, сведя брови к переносице. Видать болело знатно. Веслав шагнул осторожно, чтобы не разбудить, и дотронулся рукою до божановского высокого чистого лба. Тот был влажен, по вискам текло. Жара не было. И то слава богу! Помогло зелье! Молодец Молчан!

– Господин, Веслав. – Хриплый голос Юна раздался внезапно. – Чего ты? Искал меня? Прости, что я, не сказавшись, ушёл. Божану надо было снадобье дать.

– Ты бы хоть на постелю вернулся. Чего на полу ночь коротать?

– Да, Божан горюет сильно. Боится. Вот я с ним и остался.

Веслав улыбнулся:

– И чего ж этот мученик страшится? Чертей? Али тьмы ночной, из коей они вылезать горазды?

Послышалось робкое сопение, а после донеслось тихое:

– Тебя, господин.

Веслав стукнул себя по колену, шагнул, подхватил Юна под руку и потащил за собой. Уволок в его комнату, усадил на кровать и приказал:

– Сказывай! Чего этому татю слабосильному снова померещилось? Сил моих нет на него! Уж скоро сам поверю, что я злодей, каких мало! Ну?! Говори уже!

– Я почему у него оказался-то? Ночью его у нас с кистью в руках обнаружил, он собирался картину твою замалевать, чтоб не было её. Я его за руку и поймал. Ты уж не серчай, господин, это Гато застращал его. Сказал, что за порчу хозяйского имущества кнут полагается. Вот он и испугался. Хотел все переменить, чтоб ты не сердился.

Веслав покачал головой. Юн глядел на него с тревогой, не зная, что тот ответит. А ну, как и вправду, не должен был Божан самоуправничать и картины писать? Что там закон о рабах на такое ответит? Грешно ли такое дело?

– Я сам этакого закона не знаю. – Веслав пожал плечами. – И знать не желаю. Рисунок знатен. Мне по нраву. Калерия не против, что в её дому такое художество объявилось, так чего ж ещё надо?

Юн пожал плечами, нахмурившись, и Веслав сказал:

– Ну, будет уже, думу думать. Спать ложись, а с этим страстотерпцем я поговорю завтра. Дождусь, как поднимется, и поговорю. А то он все поместье перекрасит, чтоб себя оправдать!

Ждать долго не пришлось. Едва рассвело, и Веслав открыл глаза, как разом понял, что в них мельтешит будто бы что-то. Он протёр их, чтоб убрать мельтешение, но оно никуда не убралось, а сделалось ещё назойливей.

– Да что ж это? – Веслав с досадой сбросил с себя покрывало, и узрел Божана, какой прибирался в комнатах с таким видом, будто сражался с опасным ворогом. На лице его была написана решимость, будто он собирался сейчас на битву, и исход сражения был ему неизвестен. Задумчивость, с коей он, однако, резво махал метелкою, говорила о том, что Веслава он не видит сейчас, погрузившись в свои мысли. Ещё бы! Ранее он ни за что бы не стал затеваться с уборкой, покуда хозяин видит сны. Перейдя в комнату к Юну, какого вновь там не оказалось, парень принялся скрести пол, поднимая пыль.

– Божан! – Веслав оперся ладонями о колени, не торопясь вставать с кровати.

В соседней комнате все замерло. И затихло.

– Ко мне подойди, сейчас, поганец! Ты почто мне спать помешал, ирод?

Ответом была зловещая тишина.

– Божан, зверь лютый, ты куда делся-то?

Послышались шаркающие шаги, и Божан выполз из комнаты на свет божий. Рубаха висела на нем свободно, пояс отсутствовал, на коленах наблюдалось по круглому следу, видать залезал под постелю, чтоб достать оттуда сор. Волоса в беспорядке лежали на голове.

Пшеничный отсвет их делал его беззащитней. И моложе. Длинный божановский нос понуро висел. Худая шея, до того сокрытая под длинными спутанными волосами, благодаря стараниям Доры, была сейчас представлена во всей красе, и Веслав с горечью заметил на ней уже несколько темных полос. Одну, что возникла после гибели Ромэро, и остальные, какие появились вчера от учения Гато.

Божан стоял, сложив руки за спиной.

– Красавец писаный! – Проворчал Веслав, опуская ноги с кровати. – Приятель твой где обретается с утра, не знаешь?

Божан поднял голову:

– Юн упражнялся сперва, после на стрельбище ходил с Тамиром, а сейчас в купальню отправились.

– Ну, а ты что?

– Я?

– Нет, другой кто! Ты, кто же ещё! Чего с ними не пошел?

Божан оторопел:

– Так разве я могу, господин Веслав?

– А ты что, немощью страдаешь?

– Ты не приказывал никуда ходить.

Веслав поднялся, отчего Божан сразу вжал голову в плечи. По лицу его стало видно, что такое простое движение покуда болезненно еще для него, но он стерпел.

– Как ты сегодня?

– Хорошо, господин, настойка помогла.

Божан переминался с ноги на ногу, украдкой глядя на него.

Веслав усмехнулся криво:

– Чего мнешься-то? Говори давай, чего тебя заботит?

Про душепереживательные художества парня ночью он решил не упоминать. Будто не знает.

Божан поднял голову и поглядел на хозяина блестящими голубыми глазами, какие сейчас в свете раннего утра и раннего же солнца показались Веславу синими и бездонными. Даже нос его был не длинным, а лишь казался таким по худости лица парня. В самом деле нос его держался прямо и говорил о скрытой гордости обладателя.

– Я хотел, как лучше, господин Веслав. – Прошелестел Божан, начиная сопеть этим самым носом. – Я не знал, что рисовать в доме нельзя. Хотел подарок тебе сделать, ну и успокоить малость, чтоб ты о лошади не сокрушался. А Гато сказал, что я все испортил… Прости.

– И кто ж тебя надоумил на такое? – Веслав потянулся за рубахой, что лежала в ногах его постели, и принялся надевать её на свое мускулистое мощное тело. Божан шагнул помочь.

– Обойдусь, не колготись! – Отрезал Веслав, поднимаясь. – Пояс мой подай мне!

Ремень его лежал на крышке большого резного ларя, что служил в комнатах для хранения одежи и рушников, какие полагались гостям. Божан спал с лица:

– Господин Веслав, прости меня! Не буду я более тебя мазней своей беспокоить! Клянусь!

Он протянул хозяину пояс, трясясь, как лист осенний, и думая, видать, о том же, о чем совсем недавно думал Юн, когда хозяин подарил ему такой за службу. Веслав закатил глаза. Застегнул ремень на себе, оправил рубаху и приказал:

– Кувшин принеси. Умыться мне.

Покуда парень поливал ему водою, и она стекала прозрачным ручьем на дно большого глиняного таза, что служил здесь заместо умывальной посуды, Веслав украдкой разглядывал горе-художника. Тот держал полотенце, глядя в пол и не смотрел по сторонам, лишь иногда бросая косые взгляды на свой рисунок.

Веслав отобрал у него рушник, вытер лицо и сказал, кинув его на стол:

– Ну вот что, Божан…

– Господин, я не знал про такой закон, клянусь тебе. Не знал!

– Какой закон? О каком-таком законе вы все тут мне талдычите, какого я знать не знаю?

– Гато сказал, что по законам Каффы мне полагается пятьдесят ударов кнутом у позорного столба.

– За что? За рисунок на стене? – Веслав оторопело глядел на него.

– За порчу хозяйского имущества… В особо крупных размерах.

– Чего?

– Ну рисунок-то большой!

– Ну все, довольно! – Веслав почувствовал, что сейчас разнесет поместье Горана к чёртовой матери. И Каффу вместе с ним! Или подожжёт её заново. Он кипел гневом. И с трудом с собой справлялся.

– Ступай-ка за мной, парень! – Скомандовал он. И отправился к двери.

Божан вжал голову в плечи, всхлипнул и безропотно последовал за хозяином. Веслав шагал широко, распугивая встречающихся по дороге рабов. Божан шёл за ним, не поднимая головы.

Юн и Тамир, весело переговариваясь меж собой, как раз всходили на крыльцо, когда Веслав, пылая лицом, врезался в них, раскидав по разные стороны. Они отскочили, в ужасе глядя на него и шагающего позади Божана. Проводив их глазами, переглянулись и бросились следом. Во дворе Калерия говорила о чем-то с Молчаном, который привел для Горана оседланную лошадь.

– Молчан! – Рявкнул Веслав, направляясь к позорному столбу, какой устрашающе высился сейчас неподалеку. – Топор принеси мне!

Все замерли.

– Живо, я сказал!

Молчан, бросив поводья подошедшему Горану, отправился исполнять. Остальные подошли ближе, не понимая, что происходит. Калерия сжала руки в умоляющем жесте. Горан сделал шаг вперед:

– Веслав! Что ты хочешь делать?

На Божана вообще было страшно смотреть. Из дома на крики высыпали домашние рабы, застыв в ужасе на крыльце. Юн и Тамир тоже замерли неподвижно, вытаращив глаза. Феодор, относящий до того воду и хлеб для сидящего в подвале Гато, ахнул неверяще, а после подошёл к Тамиру и Юну и прошептал им испуганно:

– Неужто руки ему рубить примется? – И кивнул на зеленеющего лицом Божана.

Но ответа не получил.

Боком к Веславу подошёл Молчан, осторожно протянув топор. И двинулся в сторону Божана, который стоял сейчас, будто приговоренный к смерти у эшафота. Молчан осторожно загородил его собой. На всякий случай.

А Веслав поудобнее перехватил топор, поплевав на ладони, размахнулся…

И принялся подрубать позорный столб. Калерия вскрикнула. Веслав рубил легко, без усилий, и скоро столб зашатался. Толкнув его ногой, он свалил его наземь, оттолкнул от себя и сунул топор в руки Молчану:

– Возьми от греха!

А после шагнул к Божану, схватил его за шиворот и произнёс громко, так, чтобы все слышали:

– Это тебе, Божан, ответ на вопрос о законе. Нету столба! Стало быть, что? – И он огляделся, ища ответа у остальных. Те лишь вытаращили глаза на него, не понимая, куда он клонит. И только Юн, просветлев лицом, улыбался.

– Стало быть, и закона, о каком говорил Гато, более не существует! Не к чему применять!

И потащил испуганного Божана обратно в дом, бросив попутно Горану:

– Ты в Каффу?

Тот кивнул, провожая его веселыми глазами.

– Погодь! Опосля трапезы вместе поедем!

И уволок несчастного парня, скрывшись в дверях. Юн бросился за ними.

Тамир поклонился Горану и Калерии и отправился следом. Калерия и Молчан, переглянулись и недоумевающе поглядели на Горана.

Тот лишь пожал плечами, гладя лошадь по морде и улыбаясь. Молчан кашлянул:

– Так это… Пойду я… Ну, это.. Пожалуй. Лошадки у меня там… Волнуются. А то у меня там… А тут.. Нате вам…

К Калерии подошёл один из прислужников, поклонился и спросил, кивнув на валяющийся столб:

– Починить, госпожа Калерия?

Она будто очнулась, поглядела на него и бросила раздраженно:

– Да иди ты к черту!

Слуга поклонился и собрался уже уходить, когда она сказала резко:

– Стой! – Он обернулся.

– Бери его и в печь! Хоть так пригодится!

Прислужник вновь поклонился, кивнул второму и вместе они уволокли столб за собой.

А Веслав притащил Божана в комнаты, поставил перед собой и приказал, хмуря брови:

– Рисунок не трогать! Даже близко к нему не подходить, понял?!

Тот закивал часто головой, стоя перед хозяином навытяжку.

– Узнаю, что закрасить пытаешься – убью!

Божан смущённо покраснел, опуская голову. А Веслав хлопнул его по лбу ладонью, молвив:

– С версту вырос, а в башке пусто! Кто ж такую красоту уродовать станет, глупый?

И улыбнулся весело:

– Спасибо тебе! Порадовал! Только откуда ты знаешь, как Сторожка выглядела?

Божан пожал плечами, не поднимая головы, и объяснил хрипло:

– Ты к господину Горану приезжал, а мы рядом жили. Я видел. Лошадь очень красивая была и умная. Ты, господин Веслав, иногда её подле дома оставлял, а я ее хлебом или яблоком угощал. Из кухни их таскал для такого. Ромэро сердился люто, но я все одно так делал.

Веслав глядел на Божана, и назначение его на свете этом вдруг само построилось в его голове. Он разом понял, куда можно применить умения парня, едва они приедут на Русь. Тот словно создан был и ликом своим, и добрым нравом, и подаренными ему Богом умениями, для дела важного и праведного, какому на Руси никогда не будет исходу – иконописи…

*

Тамир смотрел на Юна и накрывал на стол, так как господин Веслав передал, что поест в кухне. Остальных поваров при этих словах как ветром сдуло. У каждого тут же нашлось какое-то дело вне дома. Все уже знали, что случилось вчера с надсмотрщиком Гато и повторять его судьбу не хотели. Тем более, что хозяин, в довершении случившегося, даже запер его в подвале.

Не понятно было только, за что Гато пострадал? За то, что наказал Божана без разрешения Веслава или за что другое? Но слуги предпочли держаться от гневливого русича подальше. И правду не выяснять.

– Ты спокойный, Юн. Неужто совсем не боишься? Это же бой без правил? – Тамир расставлял пестрые тарелки с зеленью, жареной курицей и печеной тыквой. Юн терпеть не мог тыкву, но у Тамира она всегда получалась потрясающе вкусной, он очевидно знал какой-то секрет.

– Боюсь, конечно. – Юн слабо улыбнулся. – Я же видел, что этот человек может и как сражается. Противник сильный, ничего не скажешь. Но ты же сам понимаешь, что бой, это как трудное решение. Принимать не хочется, исполнять тяжело, зато потом все загадки разрешить поможет.

– Но этот человек действительно тот, которого хозяин твой ищет?

– Да! Потому у меня руки развязаны. Я действовать могу так, как хочу, потому что я его знаю, а он меня нет.

– А, если он попытается тебя убить?

– Так я на легкий бой и не надеюсь.

Тамир покачал головой:

– Отчаянный ты, Юн. На такое решился!

– Так мне другого и не остается. Это Камран такое условие поставил. Подчиниться придется, чтоб человека из полона спасти.

– А отказаться никак нельзя?

– Нет. Уже нельзя. Да и не буду я отказываться, Тамир. Ты сам подумай, кто я? Никто. Место пустое. Как я могу отказываться, когда хозяева уже все решили?

Он понизил голос, и Тамир наклонился к нему, чтобы расслышать, что он будет говорить. Веслав, который в этот момент начал спускаться в кухню и, услышав часть разговора, замер на нижней ступени, прижавшись к стене.

– Ты думаешь, я не понял за это время, какая судьба меня ждет? Зачем господин Веслав проверяет, как я владею оружием?

– Юн, – Тамир легонько дотронулся до плеча друга. – Ты сам – оружие. Опасное и смертоносное. Я же видел тебя в драке. Ты бьешься по-другому, не так как все, но от этого еще страшнее. Мне по временам казалось, что ты и не человек вовсе, а что-то такое, будто бы из другого мира. У тебя даже лицо делается спокойное, будто ты исход боя знаешь и противника не боишься.

Юн усмехнулся:

– Да я уже сказал тебе, боюсь, конечно. Но господин Линь учил, что судьбу свою надо принимать достойно, и, если уж умирать, то, чтобы врагу твоему от этого радостно не было, а было еще хуже, чем тебе. Поэтому я понимаю, для чего меня господин Веслав на Русь везет. Своему правителю в помощь. Но только помощь эта ясно, чем окончится для меня.

Тамир дернулся возразить, но Юн покачал головой:

– Мы с тобой полонные люди, Тамир. Рабы. А жизнь раба сам знаешь, как ценится. Но это не страшно. Пусть лучше так, чем здесь у кого-нибудь вроде Ромэро умирать медленно. И каждый такой хозяин над тобой властен. Захотел – сломал, захотел – убил, а захотел, игрушкой своей сделал. Нет. Не для меня это. Не смогу я так. А господин Веслав во мне человека видит, пусть не равного себе, но человека. Поэтому я ему во всем помочь готов. Надо сражаться – буду сражаться! Надо погибнуть – погибну. И даже, если он меня на смерть везет, лучше такая смерть в бою, чем жизнь в яме.

Тамир опустил голову. От услышанного стало так больно, что он отвернулся. Вздохнул несколько раз, делая вид, что собирает крошки со стола, и вновь повернулся, улыбнувшись другу:

– Ну ты, брат сказал! Прямо жарко стало! Но я все-таки думаю, что ты ошибаешься.

– Само-собой, ошибается. – Веслав вошел в кухню, стараясь казаться спокойным, хоть внутри все переворачивалось. Молодые люди разом встали и вытянулись, будто в строю. Юн покраснел. Это было новым в нем, раньше он только бледнел страшным образом, и серые глаза на этом белом фоне всегда казались черными. Теперь он научился краснеть, как обычный юноша, и Веславу это даже нравилось. Он подошел ближе к молодым людям, уселся за стол и продолжил:

– Истинно, ошибаешься, Юн. Не к смерти ближе я тебя везу, а к жизни новой. К жизни, а не прозябанию, которое в местах здешних, что у рабов, что у хозяев – все одинаково. Одни в полоне у обмана, что жизнь их смысл имеет, а другие – просто в полоне. Ни у кого тут свободы нет. Даже вон у солнца! Встает и садится, и все в одну сторону. И изменить ничего нельзя.

– Господин Веслав, прости. Я, может, что не то сказал, обидел тебя? – Юн смотрел осторожно, поняв, что хозяин все слышал, и что-то из сказанного могло ему не понравиться. Но Веслав улыбнулся:

– Ты там на Руси живой нужен. Живой!!! Со всеми твоими умениями. Оба вы нужны. А вы помирать собрались. Нет уж! Жить! Долго и счастливо! Чтобы о том, что с нами тут происходило, можно было внукам рассказать, а то и правнукам.

Молодые люди переглянулись, улыбаясь друг другу.

– Ну, а теперь-то хоть поесть хоть можно? Все готово? – Веслав оглядел стол и потер руки:

– Так, Божана зовите. Он тоже с утра не ел ничего. Сейчас Горан придет, он давно на кухню обедать напрашивается. Даже госпожа Калерия решила зайти. Так что, угощай, Тамир, чем бог послал.

На лестнице уже слышались шаги, слышен был голос Горана, ему отвечала Калерия, испуганно что-то спрашивал Божан.

Юн слушал голоса, смотрел на всех этих, уже начавших делаться для него близкими, людей, и понимал, что Веслав прав – его судьба делала сейчас резкий разворот, и ему очень хотелось верить, что это был разворот к новой жизни. К солнцу. Все было вполне логично, потому что оно сейчас тоже совершало то единственное, чего никогда бы не смогло сделать без чьего-то огромного желания там наверху – меняло направление.

Юн смотрел на друзей и понимал, что впереди еще много всего – и бой, и спасение из плена еще одного человека, и возвращение (неизвестно, скорое ли?) на родную землю. И новое знакомство с ней. Но все это будет после. А сейчас он сидел среди всех этих людей, жевал приготовленное умелыми руками друга мясо, смеялся шуткам Горана, слушал рассказы Веслава, и понимал, что когда-нибудь в грядущем, через многие прошедшие лета, когда ему будет трудно или больно, или просто грустно, и его одолеет внезапная слабость, он вспомнит это мгновение своей жизни, и оно наполнит его силой до краев. И даст то тепло, радость и мужество, что всегда дарят нам добрые воспоминания, покуда память еще не подвела нас.

Конец первой книги.