Нутром почуяв опасность, Веслав вгляделся в темноту и внезапно, когда небесный огонь вновь окрасил божественный купол неземными всполохами, увидел, что под ближайшим деревом кто-то стоит, прижавшись к стволу. Он насторожился. Фигура почти сливалась с деревом и была неподвижна, Веслав даже подумал сперва, что ему кажется. Но звериное чутье подсказывало совсем другое – во дворе затаилась опасность. И эта опасность была не призрачной, а настоящей. Он распахнул ставни, сжал кинжал в руке и перекинул ногу через окно. В то же мгновение вновь сверкнула молния, и фигура, прячущаяся под деревом, метнулась в сторону. Чертыхнушись про себя, Веслав спрыгнул на землю и бросился за ней. Человек в темном плаще до колен и накинутом на голову капюшоне, скакал, как заяц, по кустам и очень быстро скрылся на виноградниках. Веслав преследовал его до дальнего сарая, что стоял в самой глубине их подле узкой дороги к холму. Но там он все-таки потерял из его из виду, видимо беглец очень хорошо знал местность. Остановившись, Веслав прислушался, но шаги заглушил поднявшийся ветер, а вдалеке уже раздавались первые раскаты грома. Гроза приближалась. Постояв какое-то время, он вернулся домой под злой хохот грома, промокнув под первыми каплями начавшегося дождя. Как он и ожидал, Юн проснулся. Его встретил тревожный взгляд:

– Приходил? – Спросил парень охрипшим со сна голосом.

– Под окном обретался. Я его спугнул. Спи. Сегодня он больше не придет, напугался, поди, сильно. Не ожидал, что я его нагонять стану.

Вдалеке загрохотало, будто купол неба, треснув, начал осыпаться на землю, разбитый ударом молнии. Юн вздрогнул, пригнув голову.

– Гроза идет. Все одно теперь не дознаемся, кто это был. Спи уж, покуда! – Приказал Веслав, снимая сапоги и укладываясь на кровать, что заскрипела жалобно под весом его тела.

– Отдохнуть нам надо, да сил набраться. Впрямки он к нам не сунется теперя, побоится. А вот исподтишка подлость какую сделать может.

На этой фразе Веслав и уснул, не обращая внимания на грохот за окном. Через мгновение послышался его могучий храп.

Юн осторожно встал с постели, подошел (все время оглядываясь на хозяина) к окну, закрыл ставни, чтобы о них не бился поднимающийся ветер и вновь лег, укрывшись тонким покрывалом с головой. И затих, прислушиваясь к битве земли и неба за окном. Он никогда никому не признавался, что боится грозы.

Грохотало знатно, хозяин храпел, и неизвестно, что было громче. Но Юн умаялся так, что сладко уснул, ничего этого не слыша, и проснулся от того, что страшно бУхало уже над самой крышей. Стены тряслись, ставни ходили ходуном от ветра, который норовил выдернуть их со страшной силой. Всполохи чередовались с громом каждое мгновение. Дождь лил, как в последние времена. Сквозь щели в ставнях хлестала вода и стекала по стене, оставляя на краске мокрые дорожки. В доме было шумно. По коридору бегали слуги, зажигая светильники, слышался резкий голос Калерии, отдающей приказы. Юн вскочил с постели. Хозяин уже был на ногах, стоя на пороге комнаты вместе с господином Гораном. Оба полностью одетые, будто и не ложились вовсе. Несколько раз по коридору пробежал домашний слуга, размахивая факелом.

– Дом спалишь, олух! Осторожнее!

Господин Горан не был похож сейчас сам на себя, тревожно оглядываясь и крестясь. Гроза в этот раз была страшной. Бог на небесах сердился, щедро посылая на землю волны своего праведного гнева. Сверкнула очередная молния, совсем рядом раздался страшный свист и грохнуло так, будто небо упало на землю вместе со всеми своими светилами. Люди испуганно пригнулись.

– Это что за новый указ небесный, чтобы мы каждое утро просыпались от разгула стихии?! – Горан старался перекричать грозу. – Днями пожар! Сегодня потоп! Боюсь представить, что будет завтра!

Снова молния. Шипение. Свист. И очередной раскат, потрясший землю.

Подошел абсолютно мокрый прислужник, вернувшийся с виноградников. Он поклонился, роняя на пол капли:

– Господин Горан, в дальний сарай попала молния, он горит, а лошади рвутся так, что скоро разнесут конюшню.

– Затворите в ней все створки окон, закрепите, чтобы их не открыло ветром. Лошадей укройте попонами, привяжите крепче в стойлах!

Горан, несмотря на волнение, раздавал команды абсолютно спокойным голосом. Слуга, вновь низко поклонившись, проворно убежал.

Юн, покуда на него не обращали внимания, быстро сунул ноги в сапоги, плеснул воды из кувшина себе в лицо, умыв его, и заново перевязал волосы шнурком. Потянулся, оправляя рубаху, и понял, что спине стало будто бы чуток легче. Болело, конечно, все одно, но ему казалось, что уже не так люто. Он был благодарен господину Веславу, что не разбудил с собою, позволив поспать подольше. Вернее всего, тот просто позабыл о нем, обнаружив, едва проснувшись, более важные дела. Ну, и на том спасибо. Главное, чтоб не осерчал теперь.

Словно прочтя мысли Юна, Веслав повернулся к нему, насупив брови. И махнул рукою для верности:

– Юн, живо сюда! Пройди-ка, парень, до покоев Ромэро и погляди осторожно, все ли с ним в порядке? Гром вон всех с постелей поднял, а от того ни слуху, ни духу. Да сторожким будь, чтоб он тебя не заметил до времени. Понял? На рожон, смотри, не лезь. Что бы там ни сотворилось!

– А что с ним может сотвориться, Веслав? Если только в кишках беспокойство, а более ничего и не сделается. – Сказал Горан, горько усмехаясь.

Юн кивнул быстро и отправился выполнять поручение. Дальняя оконечность гостиной терялась сейчас во тьме, огонь в очаге не горел. Коридор, отходящий от нее и ведущий в их прежние покои был слабо освещен лишь частыми всполохами молний. Грохот грозы чуть приглушался мощными каменными стенами и несколькими дверями, замкнутыми тяжелыми коваными засовами. Ни один светильник не горел, очевидно, в них окончилось масло. Слуги, следящие за домом, не торопились наполнять лампы. В этой части коридора теперь обитал Ромэро и, зная его репутацию человека, чьи рабы исчезают без следа в его собственном доме, угождать ему никто не спешил. Лишь двери покоев господина Горана были распахнуты, виднелась незастеленная постель с откинутым в ноги покрывалом. Один край покрывала был приподнят, будто кто заглядывал под кровать, да так все и оставил, испугавшись грохота. Юн на свой страх и риск позволил себе зайти в комнату, озираясь, чтобы никто этого не заметил. Голоса слышались вдалеке, господин Горан явно не собирался возвращаться сейчас в свою спальную комнату, какая была такой же огромной, как и их предыдущие покои, теперь принадлежащие Ромэро. Идти до широкого, великолепной отделки ложа пришлось довольно долго. Юн огляделся. В покоях было полно темных углов, где мог укрыться взрослый человек и остаться незамеченным. Сейчас Юну казалось, что из одного, особенно темного угла у кровати за ним кто-то следит. Его прошиб холодный пот. Он вгляделся во тьму, но ничего не увидел. Ставни на окнах были закрыты, но сквозь прорези в них полыхал небесный огонь. Без остановки. И просачивались острые струи дождя. Юн заставил себя идти далее, кожей ощущая на себе чей-то недобрый взгляд. Скоро он достиг постели господина Горана. Встав на колени, заглянул под нее. Темнота. Он вынырнул наружу, огляделся, увидел зажженную свечу на столе рядом, потянулся за ней, сжал подсвечник в руке и вновь заглянул осторожно под устроенную на толстом деревянном основании перину. И усмехнулся. Еле заметный слой пыли под постелью был стерт чьей-то ладонью.

В комнате господина Горана тоже что-то искали. И совсем недавно. Странный мокрый отпечаток на полу, будто след от сапога, он заметил, уже возвращаясь назад. Юн проворно вышел, прикрывая дверь за собой и пугливо оглядываясь. Если бы его кто-нибудь сейчас заметил, он никогда не сумел бы более доказать, что не является вором. Постояв немного, Юн направился к Ромэро. И заглянул в щель слабо приоткрытой двери. Ромэро лежал на спине, укрытый до самого носа меховым покрывалом. И не шевелился. На голове его красовался войлочный колпак, прикрывающий уши. Кругом гремело так, что даже на небесах, наверное, вздрагивали, а этот человек с нечистой совестью лежал неподвижно, напоминая собою изваяние. Огонь свечи в настенном подсвечнике тревожно трепетал, рискуя вот-вот погаснуть, в ставни бился обезумевший ветер, но ничто не могло заставить Ромеро пошевелиться. Он казался неживым сейчас, и Юн решил удостовериться, что тот хотя бы дышит. Слуг Ромэро рядом с ним не наблюдалось. И где они находились сейчас было не понять. Юн приблизился к его постели и склонился, стремясь уловить в нем хоть какое-то биение жизни. Дыхание тучного гостя не ощущалось сейчас никак. Он лежал, не шевелясь, даже грудь не вздымалась. Юн наклонился еще ниже, осторожно опершись коленом о перину. Тишина. Ощущение чужого взгляда, впившегося в затылок, сделалось невыносимым. За ним кто-то явно наблюдал. Причем делал это, почти не таясь. Юн приподнял голову. В дальних углах комнаты клубилась недобрая чернота, вызывая тревогу. Казалось, темные тени в каменных углах покоев шевелятся от чьего-то дыхания. Да что же это? Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. И протянул руку, стремясь дотронуться до лица Ромэро и понять, холодно ли оно. Палец его уже ощущал проступающую знатно жесткую щетину этого человека, когда очередной раскат потряс тяжелые крепостные стены дома. И Ромэро вдруг ахнул! Вздохнул… Закашлялся… И захрапел! Снаружи вновь загрохотало. Будто кто-то с силою пытался прорваться внутрь комнаты, ища себе спасения от грозы. Юн отшатнулся, подался назад и бросился бежать, покуда гость не опомнился. И не проснулся.

Не забыв захлопнуть дверь за собою, Юн проворно вернулся к хозяину рассказать о том, что увидел.

– Как спит? Как он может спать при таком грохоте?! Наверное, если бы земля раскололась надвое, он бы тоже продолжил спать! – Горан возмущённо зафыркал, выслушав сообщение. Веслав скупо улыбнулся. Подошел Гато, поклонившись хозяевам.

Он тоже вымок до нитки, вода текла с него потоками. С длинных волос капало, они были страшно мокры. Гато, морща свой острый нос, проворно отжал их одной рукой, ухватив за прядь. Целый поток воды ринулся на пол. Появившаяся Калерия крикнула гневно:

– Гато! Ты в своем уме! Ты зальешь мне дом! Где ты был все это время? Мы тебя искали!

– Прости, госпожа, но ночью Этулу стало совсем худо, от грома у него разболелась голова, он испугался грозы, я не решался его оставить. После удара балкой его не узнать, он с трудом соображает и боится оставаться один.

– Гато! – Калерия смотрела на надсмотрщика с недоверием. – Твой заспанный вид и смятые одежды говорят мне, что ты просто уснул и проспал все на свете, а теперь пытаешься оправдаться, прикрываясь Этулом! Не лги мне, мерзавец!

По тому, как покраснел Гато, стало понятно, что она не далека от истины.

– Прости, госпожа, но я действительно побоялся оставить Этула совсем одного, но наблюдая за ним всю ночь, сам неожиданно уснул! Я не знаю, почему так вышло.

– Ты напился, Гато? Признавайся! – Калерия смотрела на него, возмущенно раздувая ноздри.

– Нет, госпожа! Я клянусь тебе, что пил лишь воду! И ничего более!

– Горан! Что позволяют себе твои слуги?! Они лгут прямо мне в лицо!!

Племянник ее оглянулся:

– Тетя, не гневайся понапрасну, Гато и впрямь не пьет ничего, крепче воды! Он не разрешает себе подобных утех. Верно Гато?

– Да, господин. Истинная правда! – Гато с опаской косился на тетку хозяина. Он побаивался ее, зная, что Горан ради нее способен на многое. И портить с ней отношения может лишь только круглый дурак. Безумец. Ну или бессмертный.

Калерия удивленно приподняла брови, глядя на здорового надсмотрщика с недоверием:

– Отчего же ты не откликнулся на наш зов, если был трезв?

Гато низко опустил голову:

– Я могу объяснить это лишь своей усталостью, госпожа Калерия. Более ничем.

– Да! Все верно! Как же я сразу не уразумела?! Ты сильно перетрудился, Гато, наблюдая за тем, чтобы Этул не свалился с кушетки. Молодец!

Гато покраснел, и его высокая фигура будто бы скукожилась сейчас. Он понимал, что обвинения хозяйки справедливы. Он не знал, почему проспал. Его разбудил лишь звук захлопнувшейся от ветра двери. Он вскочил, услышав грохот грозы. Этул метался по кровати, бредил, и был весь в холодной испарине, будто побывал под водою. Даже рубаха промокла насквозь.

И Гато понял, что такое продолжается уже давно. Он переодел приятеля, обтер его рушником и лишь потом услышал, как Калерия зовет его. И сразу пришел, не обращая внимания на дождь.

– Горан! – Калерия вновь отыскала глазами племянника. Тот улыбнулся ей, стоя рядом со своим высоким мощным другом. Веслав глядел на все с непонятным ей затаенным веселием, будто происходящее его страшно забавляло. Горан тряхнул своими кудрями, запустив в них ладонь и растрепав. А после поглядел на тетку, моргая виновато своими голубыми глазами:

– Да, тетушка?

– Мне кажется, или в нашем доме хорошо всем, кроме нас?

– Ты ошибаешься, тетя. Нам тоже здесь вроде бы неплохо.

– Тоже? Ты издеваешься надо мною?

Тут вновь грохнуло так, что все пригнулись, кроме Калерии, которую, казалось, гроза абсолютно не волновала.

– Ты многое позволяешь слугам и гостям, племянник. Со слугами все ясно. Они свои. С ними нетрудно разобраться, Горан. А вот гости… Они слишком нахальны. И мне хотелось бы знать, когда сии гости нас покинут? Ты забыл сказать мне именно это!

Горан возмущенно вытаращил на нее глаза:

– Тетя, о чем ты толкуешь сейчас? Веслав стоит рядом со мною!

– Я не Веслава понимаю под словом «гости»! Не притворяйся дурачком, Горан! И не зли меня! Ты знаешь, о ком я веду речь!

Гато попятился. Ссоры между хозяйкой и хозяином не всегда благополучно заканчивались для прислуги, он знал это очень хорошо, и предпочёл бы исчезнуть еще до начала спора, но не вышло.

– Гато! Раз пришел, ступай, разбуди этого олуха царя небесного! – Калерия указала рукой в сторону комнаты Ромэро, не дождавшись достойного ответа от племянника. – И пусть он приведет себя в порядок, вчерашнее мытье не пошло ему впрок. Уши он явно не промыл.

Юн следил за перепалкой, держась подальше от Гато. И от госпожи Калерии. Ее лицо пылало гневом, и он страшился попасть ей под горячую руку.

Кто-то сзади тронул его за локоть. Он резко обернулся, сжимая кулаки.

– Тише-тише, это все лишь я. – Тамир споро вскинул руку в примиряющем жесте. Во второй он держал большую глиняную миску, накрытую вышитым рушником. От миски исходил очень вкусный запах.

– Не хотел бы я получить от тебя по морде, Юн. Что-то мне подсказывает, что мало мне не покажется. – Засмеялся повар и протянул тарелку:

– Здесь пироги… Я тесто ставил с вечера, успел испечь до грозы. Кухню здорово залило, так что покуда так. Не бойся, не отравлю. – И с этими словами он исчез, дружески хлопнув Юна по плечу. Тот улыбнулся. Внимание и неожиданная забота нового приятеля были приятны.

– Что там у тебя? – Повернулся к нему хозяин.

– Тамир принес, господин Веслав. Это тебе и господину Горану. Пироги.

Горан усмехнулся:

– Я безмерно благодарен тебе, Юн, ты очень чуток, но Тамир имел в виду вовсе не меня. Зная его, пироги предназначены тебе, парень, и твоему хозяину. Тамир явно к вам расположен, и это хорошо, потому что редко кому удается добиться его симпатии. Он очень подозрителен и людям не верит. Но и не отравит. Это действительно так. Честнее его я не видел человека. Так что ешьте без страха.

В этот момент в коридоре вновь возник Тамир со второй миской пирогов, передал ее с поклоном Горану, подмигнул Юну и убежал. Калерия неодобрительно покачала головой. Отобрала миску и поманила рукой подошедшего Гато:

– Этот, прости господи, гость проснулся, наконец?

– Да, госпожа. Жалуется, что не выспался из-за грозы и просит, чтобы ему подали обильный завтрак прямо в комнаты, сказал, что вчерашние куры были слишком тощие, и он не наелся. Требует много мяса, вина и хлеба. Самого мягкого, какой есть.

Калерия сунула миску с пирогами ему в руки и приказала резко:

– Неси! Скажи, что это все, что приготовили для утренней трапезы! Мяса нет! Очаг залило! Обойдется! После подашь ему вина. Но только смешай с водой. Чистого не давай, он очень нехорош, когда пьян, мне здесь не нужны скандалы.

Над домом снова загрохотало.

– Думаю, стоит пойти в наши покои и поесть покуда. – Веслав кивнул Горану. Тот согласился с ним:

– Верно. Нормальной еды не будет еще долго, огонь залило, так что пироги весьма кстати.

Он удивился тому, что Тамир сумел испечь так много. Когда только успел? Похоже, тот либо встал затемно, либо и вовсе не ложился, услышав грозу, и спеша приготовить хозяевам хоть какую-то еду. Горан одобрительно хмыкнул и покачал головой. Тамир сделался для него самым надежным человеком, на какого можно было положиться без страха. Но Горан не спешил сообщать ему об этом, будто боясь, что парень возгордится из-за оказанной ему милости.

– Ступайте! – Калерия повернулась к ним спиной как раз в тот момент, когда в коридор ввалился мокрый Молчан. Он широко улыбался:

– С лошадьми все в порядке, госпожа! Удалось их успокоить, все сделали так, как приказал господин Горан. Помогло знатно. – И он поклонился своему хозяину почти в пояс:

– Спасибо, господин, за совет!

– Хорошо, – Калерия передумала уходить, завидев Молчана. – Давай-ка, Молчан, поглядим, что там с кухней. Я надеюсь, что Тамир опять сгущает краски, и там не все так плохо

– Пойдем, хозяйка, посмотришь сама. Но разумею, что, урон там небольшой. Воды попало немного, мальчишка успел погасить огонь до потопа и закрыть печь. Думаю, он дурит нас, как обычно.

Продолжая разговаривать, они ушли.

Веслав потянул Горана за рукав, утаскивая в сторону их с Юном покоев, махнув парню следовать за ними. Усевшись за стол, Веслав поглядел вопросительно на юношу. Сейчас в глазах его уже не было ничего, кроме надменного равнодушия и тихого возмущения своим слугой, какой запаздывал малость с выполнением своих обязанностей по снабжению их едой. Юн, заметив такое, проворно поставил миску с пирогами на стол, снял рушник, расстелив его перед хозяевами, и замер на пороге, ожидая дальнейших распоряжений. На пироги он даже глядеть не смел. Веслав это заметил. Он уже протянул было руку, чтобы взять один для парня, когда тот спросил негромко, чуть склонив голову:

– Прикажешь принести что-нибудь ещё, господин Веслав? Воды или вина?

– Ступай сейчас в кухню, захвати там кувшин воды для нас. Вина с утра не хочется. – Горан ответил за друга, махнув рукой, будто прогоняя Юна с глаз.

– Да смотри, не задерживайся там! Тамиру сейчас не до тебя, не смей с ним заговаривать! – Веслав смотрел строго, от вчерашней откровенности и теплоты не осталось и следа. Будто кто другой вечером произнес слова извинения, чем поразил парня до глубины души. Сегодня он, скорее всего жалел о проявленной человечности. А, может, уже и позабыл о ней.

– Я понимаю, господин Веслав!

Юн поклонился и отправился на кухню. Спускаясь по истертым ступеням и ведя пальцами по приятной неровности стены, он услыхал шум. Который все возрастал.

Тамир с явным удовольствием, сверкая веселыми глазами, ругался с Молчаном, доказывая, что кухню залило сильно, и все дрова влажные. Остальные кухари замерли в ужасе, покуда сама хозяйка лично осматривала печь. Подле очага и впрямь оставались следы, будто кто-то недавно возил по полу тряпкою, вытирая влагу. От решетчатых переплетов прячущихся под потолком узких окон кухни тянуло сыростью. Вода несмелыми ручейками сбегала по стенам в нескольких местах.

– Тамир, верно ли я разумею, что гроза напугала тебя так, что готовить ты сегодня не намерен? Желаешь уморить нас всех голодом? – Кипятился Молчан, наступая на молодого повара, какой, похоже, вовсе не казался огорченным случившимся. Они были примерно одного роста, но худой и жилистый Тамир казался маленьким на фоне огромной, грубой, будто вырезанной из неровного куска камня, фигуры Молчана.

– Кто это сказал, Молчан? Я намерен готовить тотчас, но, ежели кто-нибудь принесёт мне вязанку сухих поленьев. Я говорил, что дровник во дворе протекает? Говорил! Но кто меня слушал?! Кто обращал внимание на слова лучшего в наших местах изготовителя пищи?! Кто вспомнит о нем, когда набьет свой живот вкуснейшими яствами, равных которым не сыщешь на всех просторах Таврии? Кто будет так благодарен, что в благодарность прислушается к советам этого незаменимого человека?! Кто?!

– Ну, все, начал, помолясь. – Завел глаза к потолку Молчан. – Теперь не успокоится, покуда все нутро не простудит!

– Тамир! – Строгий голос хозяйки прервал это словесное извержение. – Делай, что хочешь, хоть сам за хворостом ступай, но, чтобы дрова вскорости были, и мы могли покормить всех нормальной едой. Ты понял?

– Понял, госпожа! Я готов пойти, хоть на край света, но, боюсь, что и там, на этом самом краю, хворост сейчас мокрый! Весь подлунный мир залило дождем! И я бессилен это изменить! – Белозубо улыбнулся Тамир. Но увидав, что хозяйка, взяла со стола рушник и направилась к нему с весьма свирепым видом, тут же сказал примирительно:

– Хорошо-хорошо! Сейчас что-нибудь придумаем!

Похоже, вся ситуация его только веселила. На глазах у изумленных зрителей его представления он полез в дальний угол кухни и достал оттуда совершенно сухие дрова, перевязанные толстой бечевой. Вязанка была довольно большой. И удивительно сухой. Через короткое время в печи уже вовсю пылал огонь, разгоняя влагу по углам. Вверх начал с шипением подниматься пар. Молчан громко выругался, тотчас же извинившись перед Калерией. Та строго взглянула на него, но потом все-таки рассмеялась, подошла к улыбающемуся Тамиру и отвесила ему легкий подзатыльник. Он притворно вскрикнул и потер затылок, сверкая радостно чёрными глазами. И произнес, отступая за длинный деревянный стол, какой делил кухню на две равные части:

– Нет. Не благодарите меня. Не стоит!

Калерия вновь замахнулась на него рушником, и он отступил еще дальше. Она усмехаясь, погрозила ему пальцем. Молчан с поклоном подал ей руку, и они ушли из кухни.

Юн удивился смелости и вольности Тамира, отнеся все это на отсутствие сейчас пригляда сурового господина Горана и теплую симпатию, что питала его тетушка к молодому жизнерадостному повару. Даже Молчан, напускавший на себя важность в отношении домашней и иной прислуги, не стал сейчас карать кухаря за вольное обращение с хозяевами. Очевидно такое было в порядке вещей здесь. И составляло некую тайну их отношений меж собою. И не особо порицалось. Горан, вернее всего, ведал о таком. Но делал вид, что не замечает вовсе, чтобы доставить радость Калерии, какая казалась очень строгой лишь с виду, не особо утруждая себя строгостью настоящей, если не было на то особого повода. Почему в этом доме так повелось, Юн покуда не понимал, но пообещал себе непременно разобраться в этом.

Тамир оглянулся на кухонных рабов, засмотревшихся сейчас на Юна. Новый для них слуга с удивительно светлыми, почти белыми волосами, стянутыми в длинную прядь на спине, привлек их внимание. Тот стоял на пороге, оглядывая в удивлении вытянутую в длину на добрую сотню локтей кухню с прочными каменными сводами и огромным очагом и улыбнулся весело, заметив, что его разглядывают пять пар глаз сразу. Его это, похоже, вовсе не смутило. И он произнес добродушно:

– Хорошего дня вам, добрые люди. Бог в помощь всем! Меня зовут Юн, ежели кто не знает.

Нестройный хор голосов с охотой ответил ему. Все повара кухни, как с удивлением заметил сейчас Юн, были высокими и довольно крепкими, более напоминающими собою каких-нибудь витязей, нежели кухарей богатого поместья. По крайней мере ножами и черпаками они владели великолепно. А один из них протыкал сейчас острым щупом большой кусок мяса, устроенный жариться на вертеле так легко, будто это ему ничего не стоило. Тамир прикрикнул на них, заставляя работать, а не прохлаждаться, указав, что подопечные его уже принялись весело болтать с новеньким, обрадовавшись его простоте и оставив на время дело свое. Сам главный повар шагнул к Юну, беря его за плечо и тем самым обозначая для остальных первоочередность их дружбы. Все притихли.

– Чего ты, Юн? Хозяин прислал?

– Да, они с господином Гораном попросили воды для утренней трапезы.

Тамир кивнул одному из рабов, тому, что прибыл из Каффы, что-то деловито нарезающему за большим кухонным столом. Тот проворно достал с полки глиняный кувшин и принялся наливать в него воду.

– Ты голоден? – Поинтересовался Тамир у Юна, приглашая его войти. Юн покачал головой и остался стоять на месте, дожидаясь кувшина.

– Успею еще… – Ответил он, смутившись.

– Держи! Ешь! – Тамир протянул ему свежий пирог, едва вынутый из печи.

Одновременно оба, не сговариваясь, следили за рабом, что наливал воду. Тот ловко наполнил кувшин, обтер его рушником и, весело улыбаясь, протянул напрямик Юну:

– Держи, парень. Неси хозяевам.

Тамир нахмурился и протянул руку, забирая у него посуду:

– Ну, довольно. Ступай, занимайся делом теперь!

Раб кивнул, выпуская кувшин из рук, Тамир схватился за него пальцами, оба одновременно разжали руки… И кувшин грянулся на пол, разбрызгивая воду. Раб испуганно вскрикнул, отходя назад:

– Прости, Тамир. Я случайно!!!

– Ничего! – Тамир улыбнулся, хоть глаза его оставались серьезными. Он невольно оглянулся на дверь, будто ожидая, что войдет кто-то из хозяев, привлеченный шумом. – Я сам виновен. Пальцы дрогнули не вовремя.

– Давай снова налью.

– Нет, я сам теперь. Не беспокойся более. Надо же провинность искупить. – Тамир взял с полки новый кувшин и наполнил его водой. И тут из котла что-то выкипело.

– Эй! – Тамир повернулся к другому рабу, высокому, молодому в светлой рубахе с аккуратными заплатками на локтях, что испуганно пригнул голову. – Куда ты смотришь? – И бросился помогать, поставив посуду на стол:

– Не зевай, Феодор! Гляди, каша сбежала, так и девицы от тебя сбегут!

Тот смущенно улыбнулся, когда Тамир ловко снял с печи чугунок с кашей и поставил его на стол. Каша пахла очень вкусно, и Юн сразу понял, что зверски хочет есть.

Повара, улыбаясь, суетились по кухне, и от весёлого их настроя у Юна постепенно стало улучшаться настроение. Тамир умел создавать вокруг себя суету, но суету деятельную. Он шутил, острил и одновременно раздавал задания, проверял исполнение, делал замечания, успевал кого-то ругать, кому-то помогал, и работа двигалась в нужном ритме. Юн поймал себя на том, что не чувствует себя чужим в этом доме. Над ним тут никто и не думал потешаться, все с легкостью принимали за своего, не обращая внимания на его вид, какой теперь просто сравнялся с остальными.

Тамир сам протянул ему наполненный водой кувшин:

– Вот. Неси. Вода у нас отличная, вкусная. Из источника, что неподалеку.

– Спасибо тебе, Тамир. Пойду. Не стану мешать. Да и хозяин ждет, поди. – Юн улыбнулся и кивнул благодарно.

– Постой. – Тамир, оторвавшись от дел, протянул ему еще пару пирогов в чистой тряпице. – После съешь, а то забегаешься и забудешь. Думаю, к вечеру работы станет чуть меньше, сможем тогда поболтать.

– Если выйдет такое, буду рад. И, если хозяин позволит! – Юн улыбнулся тепло. Тамир с грустью смотрел на своего нового приятеля. Он ещё вчера заметил на его лице намечающийся синяк и огорчился. Кто-то здорово постарался, и Тамир не хотел верить, что это хозяин так обошёлся с парнем. Ему понравился Веслав, его могучая сила и уверенность в ней, а еще ему показалось, что русич все-таки добрый человек, хоть и пытается зачем-то казаться другим.

Когда Юн ушел, высокая фигура Феодора возникла рядом. Он улыбался, следя за тем, как ноги Юна исчезают из вида, переступая через ступени лестницы. И спросил простодушно:

– Хороший парень. Занятный… А на китайца не похож вовсе. Я не знал, что они такие беловолосые бывают.

– Он не китаец, Феодор. – Тамир отошел к столу, принявшись нарезать вареное мясо для блюда под названием «конский хвост», какое очень любил хозяин. Куски сваренного и вынутого из густого бульона мяса обжаривались в масле с добавлением трав и специй, и получалась вкусная корка, ломающаяся с хрустом под нажимом зубов и обнажающая мягкую, тающую во рту, нежную середину.

– Его прежний хозяин был китайцем, вот и прозвал его так.

– Прежний?

– Да. Он умер недавно. А Юна другой человек купил.

– А кто его хозяин, Тамир? Мы его знаем? – Спросил другой повар, что мыл и нарезал зелень.

– Конечно знаете. – Тамир кивнул, поднял голову и улыбнулся радостно. – Это господин Веслав, друг нашего хозяина!

Феодор замер рядом с Тамиром, поперхнувшись воздухом и с трудом втягивая его в себя. Кто-то на другом краю стола уронил нож, и он жалобно зазвенел по каменным плитам пола. На огне вновь что-то выкипело, с шипением заливая его. Тамир вскинул голову в недоумении и оглядел всех, будто спрашивая, что случилось. Зловещая тишина была ему ответом сейчас. И посередь этой тишины жарким маревом выкипевшего навара повисло недоумение. Всех, похоже удивило то, что слуга господина Веслава все еще жив. И даже относительно здоров. Это было неслыханно!

*

Подхватив кувшин, Юн вышел из кухни, быстро взбежав по ступеням. Шагов его слышно не было. Он так привык и почти не замечал этакую тишину за собою. Каменные ступени не скрипели, да и на деревянных его присутствие не замечалось обычно никем, даже учителем Линем, который по легкости своих телес передвигался по школе незаметно для окружающих, возникая то тут, то там именно тогда, когда его никто и не думал ожидать.

Еще на ступенях Юн услышал громкий визгливый голос господина Ромеро. Тот опять был чем-то недоволен и вопил дурным голосом, не разбирая выражений. Юн осторожно выглянул из-за угла. Оказалось, что тучная фигура шумного гостя высилась на собственных, вполне сносно поддерживающих его ногах, опираясь на плечо одного из своих жалких слуг и требовала, чтобы ей принесли вина, а "не эти помои, что вы притащили мне из жалости или из жадности". Лохматый слуга согнулся под тяжестью и смотрел виновато.

Ромэро только что вылил содержимое большой глиняной кружки прямо на пол, и оно теперь растекалось красными, зловеще напоминающими кровь ручьями во все стороны. Сутулый испуганный прислужник, худой и нескладный, уговаривал его вернуться в комнаты и успокоиться. И тут же получил тяжёлым кулаком по уху. Его оторвало от хозяина и нежданно кинуло в сторону Юна, какой живо укрылся за висящим на стене большим щитом, оценивая обстановку. Пройти незамеченным не удастся. Черт! Как некстати Ромэро выполз из своих покоев! Вот и старайся после такого не попадаться ему на глаза! Первый же приказ хозяина сделался невыполнимым, ибо Ромэро не подчинялся никакому устоявшемуся порядку, чтобы его можно было просчитать.

Закрыв пострадавшее ухо, лохматый слуга его заметил прячущегося Юна, глянул на него исподлобья, сквозь длинные пряди грязных волос и смущённо улыбнулся. Его согбенная фигура напоминала издалека старческую, хоть по лицу и стало вдруг видно, что он ещё совсем молод. Едва ли не равен летами самому Юну. Жизнь рядом с Ромэро добавляла ему с десяток, а то и более, годов.

На улице вновь загрохотало, но уже в отдалении. И Юн решил выбраться через ближайшее высокое окно, расположенное совсем близко. Другого выхода не попасться гостю на глаза не было вовсе. Но Ромэро, как назло, стоял сейчас лицом к этому окну, будто нетерпеливо дожидаясь кого-то. Его нужно было как-то отвлечь. Юн кивнул все еще глядящему на него нескладному слуге и произнес одними губами:

– Отвлеки его…

– Зачем? – Тот испуганно дернулся, когда хозяин его издал очередной возмущенный вопль.

– Я хочу пройти незаметно. – Юн прижал к себе кувшин, продолжая тихо шептать:

– Пожалуйста… Помоги мне…

Тот вновь оглянулся, улыбнулся бескровными губами и кивнул:

– Сейчас…

И неожиданно выпрямившись, шагнул к хозяину:

– Господин Ромэро, не гневайся, здесь просто не знают твоих предпочтений. Я сейчас договорюсь на кухне. Тебе принесут настоящего вина. – Голос его при этом сделался весьма уверенным, а росту прибавилось. Он мягко взял хозяина под локоть, разворачивая спиной к Юну:

– Идем скорее в покои. Я накрою стол.

Ромэро перестал вопить и взглянул на него в недоумении:

– Да?

– Да, господин Ромэро. Быстрее. Идем. – И потянул хозяина за собою. Тот, подчинившись неожиданно, сделал несколько шагов за ним. Этого хватило Юну, чтобы взлететь на окно, не выпуская из рук кувшина. Он уже собрался было прыгать на землю, когда сзади вдруг послышался шум, раздались тяжелые шаги, и кто-то схватил его за рубаху, рявкая хрипло:

– Кудаааа?

Сильная рука дернула его назад. Он приземлился резко на обе ноги, отчего спина отозвалась разом дикой болью. Не обращая на нее внимания, Юн привычно вывернулся из захвата, не выпуская из рук кувшина, резко вскинул ногу и с силой ударил сапогом во что-то мягкое и упругое, возникшее позади него. Раздался болезненный вопль. Юн развернулся лицом к напавшему и узрел совсем рядом со своим носом маленькие заплывшие глазки Ромэро. И они сейчас сузились от ярости:

– Ты что, посмел ударить меня, мерзавец?!! – Ромэро говорил очень тихо, лицо его страшно покраснело, он сжимал кулаки, потрясая ими перед самым носом Юна. Тот отпрянул, произнеся спокойно:

– Прости меня, господин Ромэро. Я не хотел оскорбить тебя. Просто не понял сперва, что это ты напал на меня…

Слуга Ромэро, при этих словах страшно побледнел и принялся трясти головой в ужасе и моргать глазами, тем самым давая Юну понять, чтоб тот был осторожен. Юн кивнул с благодарностью.

Ромэро, заметив это, рассвирепел неожиданно быстро:

– Мерзкие негодяи! Вздумали посмеяться надо мною? Вы что это делаете?? Переглядываетесь? За моей спиной??

– Я лишь поздоровался с твоим слугой, господин Ромэро. И более ничего. – Объяснил Юн, склонив голову:

– Могу я с твоего позволения уйти к себе? Мой господин ожидает воду.

Ромэро прищурился:

– Хочешь сказать, недоносок, что у тебя в кувшине всего лишь простая вода?

– Да, господин Ромэро. Это всего лишь вода. – Юн кивнул. – Дозволь мне уйти сейчас.

– Подождешь! – Ромэро шагнул ближе. – Подойди и дай сюда кувшин! Живо!

Юн замер на месте, не торопясь приблизиться. Кувшин приятно холодил ему руки, но краска неожиданно бросилась в лицо, окунув его в жар, когда Ромэро, сделав шаг вперед, грубо схватил его за плечо, дернул на себя и принялся рассматривать:

– Ты что, мерзавец, вздумал бегать от меня? Через окно?

Юн замер, глядя ему прямо в глаза:

– Нет, господин. Ни о чем таком я даже и не помышлял. А хотел лишь вздохнуть немного воздуха. После грозы он особенно свеж и прохладен.

Ромэро в ярости наклонился к нему:

– Думаешь, твои шутки сойдут тебе с рук, глупец?

– Я не глупец, господин Ромэро. Ты все неверно про меня понял. – Юн осторожно сделал шаг назад.

Лохматый раб Ромэро при этих словах втянул голову в плечи, поражаясь отчаянной смелости белобрысого парня. Тот не сталкивался еще с Ромэро, иначе бы знал, что спорить с ним равносильно смерти.

– Я не так все понял?!!! Мерзавец!!!! Да это ты не промыл уши, и они заросли у тебя всяким сором! Ты как позволяешь себе говорить со мною???!!!! А ну, извинись передо мной! Немедля!

– Я не могу подчиниться тебе, господин Ромэро, меня ждёт мой хозяин. Прости. Он будет гневаться, ежели я стану слишком много болтать с незнакомцами.

– Что ты сказал?? С незнакомцами??? Да я самый известный человек в Каффе!!! И мне плевать на твоего паршивого хозяина и на его гнев! Извинись сейчас же!!!!

– Насколько я знаю, самый известный человек в Каффе – это консул, господин. Все остальные известны менее его. А о некоторых и вовсе никто понятия не имеет… – Юн крепко вцепился в кувшин, чтобы руки не тряслись от омерзения. Ромэро стоял слишком близко, и запах плохо выстиранной одежды и столь же дурно промытого тела, заставлял парня задерживать дыхание, чтобы не стошнило. Одежда на Ромэро была дорогой, изготовленной из хороших тканей, но пахла даже после мытья так, будто он проживал в хлеву и спал там же. Широкое лоснящееся лицо его было некогда, очевидно, даже красивым, но давно расплылось, обросло тремя подбородками, шея исчезла, а губы, которые он облизывал непрестанно, похоже, не отдавая себе в этом отчета, сделались от того красны и неприятно шевелились. Сейчас они открылись от удивления. И он схватил Юна за рукав:

– Чтооооо? Что ты сказал, негодяй?!!!

Юн вырвался из рук Ромэро. И сделал шаг назад. Он ненавидел этого человека. До школы Линя доходили слухи о звериной сущности Ромэро, и потому учитель строго-настрого запретил своим ученикам даже приближаться к его поместью. Поняв, что проклятый купец заинтересовался Юном, объясняя свой интерес необходимостью в охране, какую ему смог бы обеспечить этот умелый мальчишка, китаец как-то вызвал его на переговоры и сказал что-то такое, отчего Ромэро спал с лица, ушел, даже не пытаясь спорить, и будто бы затих на время, словно чего-то испугавшись. Юну было очень интересно, чем Линь сумел остановить интерес Ромэро, но тот не ответил на его расспросы и запретил даже упоминать об этом разговоре. И только его сын ничего не имел против того, чтобы сбыть парня такому богатому человеку, готовому заплатить за него любые деньги. Судьба школьного прислужника, каким он видел Юна, жадного наследника волновала менее всего. Он ненавидел мальчишку за странное расположение отца к нему, о котором быстро узнал от доброхотов и поторопился сбыть его с рук, даже не удосужившись проявить хоть толику интереса, почему, в сущности, его отец так ценил этого парня? Сын Линя понимал лишь один язык, который был ему знаком и понятен – язык денег. Все, что выходило за края этого понимания, его интересам не отвечало. Мальчишка виделся ему лишь досадной помехой на пути к богатству, на которое, судя по его же словам, тот претендовал. Сын Линя так и не понял, что парень не жаждал сокровищ, каких у учителя не оказалось вовсе, а просто хотел, чтобы ему дали свободу. И более ничего!

– Меня ждет мой хозяин, господин Ромэро. Позволь мне пройти! Я не могу говорить с тобой! – Юн осторожно отодвинул Ромэро со своей дороги, намереваясь уйти. Он понимал, что играет с огнем. Какие бы чувства он не испытывал к проклятому Ромэро, грубить ему он не имеет права. Он раб. Слуга. Самый ничтожный человек в доме. Любое его сопротивление будет жестоко подавлено. Господин Веслав сам сказал ему об этом… И что теперь делать? Как выйти из сложившегося положения? Угораздило же его попасться на глаза этому гаду!!!

Ромэро покраснел от гнева, видя, что мальчишка собрался уходить, не желая подчиняться. Глаза его налились кровью, и рука его сама собой потянулась к поясу, будто в тщетном стремлении отыскать там хоть какое-то оружие. Но у него не было даже кинжала, чтобы пригрозить непокорному парню. Ромэро с досадой топнул ногой. И оглянулся. Из дверей его комнаты как раз вышел второй его слуга, крупный и крепкий, с сухой, желтоватой и болезненной по виду кожей. Длинная рубаха неопределённого цвета доходила ему почти до колен, прикрытых высокими старыми сапогами, удачно скрывавшими своими мятыми голенищами дыры на видавших виды штанах.

– Забери у недоноска этот чертов кувшин! И заставь его зайти ко мне в покои! Живо! – Приказал ему Ромэро, отправляясь к себе.

Юн замер, глядя снизу вверх на раба. Тот был выше его на целую голову и походил на быка, что стоит, насупившись и выбирает, кого же насадить сейчас на свои рога. Пытаться отбиться от него, означало бы, что Юн пойдет не только против Ромэро и его прислужников, но и против приказа хозяина не вступать с Ромэро в перепалки.

Раб молча забрал у замершего юноши кувшин с водой и, крепко взяв его за плечо, потащил за собою. Пальцы его были железными, а взгляд абсолютно пустым. Он тупо исполнял приказание, не испытывая при это никаких чувств к своему пленнику. В покоях Ромэро он с силой вытолкнул Юна на середину комнаты и с поклоном передал кувшин Ромэро. Тот брезгливо глянул внутрь, вытерев руку о свою рубаху и взявшись за горлышко:

– Что у тебя в кувшине, костлявый дурак? Вино? – Ромэро глядел на Юна со злобой. Его неприятные неровные пальцы медленно скользили сейчас по краю кувшина, и Юн понял, что придется вернуться в кухню за новым. Эту посуду, испачканную руками Ромэро, он хозяину не понесет ни за что.

– Там простая вода, господин Ромэро. – Юн старался говорить спокойно, лихорадочно соображая, что делать.

– Сейчас посмотрим! Ну-ка, проверь, Божан! Возьми кувшин и попробуй! Живо! – Приказал Ромэро лохматому молодому рабу. Тот шагнул, было, вперед, протянув дрожащую руку к кувшину, но второй слуга легко оттолкнул его с дороги:

– Давай я, господин. Сам испробую. Божан – дурень, каких мало. Он даже не найдет отличий меж водой и вином.

И, не дожидаясь разрешения, он выхватил кувшин из рук Ромэро и, некрасиво причмокивая, отпил из него. Вода побежала по небритому подбородку, кадык на худой шее задергался, и он недовольно скривился:

– Простая водица, господин. Даже не холодная. И вкус противный! Тиной отдает! И тленом!

Юн стоял неподвижно, глядя прямо перед собой. Внутри все кипело от возмущения. Тамир не смог бы налить ему такую воду. Никогда! Он сказал, что вода свежая и чистая. Что-то тут не так.

– Тебе повезло, что ты не посмел меня обмануть, недоносок!

Ромэро довольно резво для его фигуры шагнул к Юну, рассматривая его. Его глаза, цвет которых с трудом можно было определить, так как он щурил их, медленно скользили по лицу Юна, осматривая каждую черту. Он покачивал головой, будто не особенно доверяя тому, что видит…

Затем поднял свою пухлую руку и медленно сжал его подбородок. Да что же они все тянут руки к его лицу-то?!! Юн откинул голову назад.

– Стой смирно, гаденыш! Я еще не все рассмотрел!

Юн вновь отстранился, еле заметно морщась.

– Шевелиться станешь, когда я позволю. А не то рассержусь!

Юн сжал руки в кулаки. И Ромэро, заметив это, улыбнулся неприятно. На его голове по-прежнему был надет войлочный колпак, надвинутый по самые брови и скрывающий в своей тени выражение глаз. Из-за этого цвет их был и не понятен сейчас.

– Не дергайся, сказал! – Произнес Ромэро резко. – Ответишь правдиво на мои вопросы, и я, так и быть, отпущу тебя…

Он наклонился совсем близко к юноше, медленно намотал пряди его волос себе на руку и с силой потянул. Пальцами второй руки он продолжал сжимать его подбородок. И спросил хрипло:

– Где?

– Что? – Юн старался не глядеть на этого человека, но тот все одно повернул его лицо к себе:

– Ты знаешь, о чем я говорю, мерзавец… Та вещь… Где она?

Его глаза недобро сверкнули. Он с силой сжал щеки Юна своими, как оказалось, стальными пальцами, будто пытаясь проделать в них дыры.

Юн ничего не понимал. Чего от него хотят? О чем он знает? Какая вещь?

Ромэро меж тем приблизил свое лицо почти вплотную к лицу юноши, наслаждаясь его кажущейся беззащитностью. Неприятная кривая улыбка возникла на его губах. Юн нашел, наконец, в себе силы поглядеть ему в глаза. И его передернуло. В заплывших жиром маленьких глазках Ромэро плескалась веселая злость. Он не был безумен. Или глуп. Он хорошо понимал, о чем говорит сейчас. Но не мог отказать себе в удовольствии поиграть, как кошка играет обычно с мышью, мучая ее, чтобы потом съесть обессиленную добычу. И Юн отчетливо понял, что не даст ему такой возможности.

*

Составляли план на сегодняшний и завтрашний дни, чтобы быстрее приступить к поискам сына воеводы. Затягивать не стоило. И так много времени миновало. А теперь еще и пожар спутал им все карты, переходя невольно дорогу и отбрасывая назад. Стихия ворвалась в жизнь непрошенной, и теперь Веслав, холодея, представлял, что могло случиться с захваченным в полон парнем, ежели он и вправду здесь, да еще не сумел выбраться из огня…

– Не кручинься, Веслав, раньше времени. Завтра гонцов разошлю, узнаем, как дела обстоят, а после и думать будем. Знакомцы мои не так просты, чтоб в беде потеряться. Сперва на след надобно напасть, да вызнать, куда он ведет. Вот, что главное. Как бы твоего горемыку за моря не продали, вот тогда совсем горько станет. Оттуда уже обратного хода не будет. Концов не отыщем.

Веслав кивнул, сжимая кулак. О таком исходе он думать не хотел вовсе, представляя себе судьбу парня, какого он знал с детства и даже относился тепло, покуда тот еще был дитенком.

– Ну и где Юн с водою? Я пить хочу. – Усмехнулся Горан, глядя на двери. Но вдруг лицо его сделалось серьезным. И он посмотрел с тревогой на Веслава. Который тоже теперь глядел на него. Они так увлеклись беседою, что не замечали хода времени.

– Как разумеешь, давно его нет?

– Да уж, поди, половина часа миновала. Солнце вон светит вовсю. Да и дождь прекратился. Заболтались мы с тобой, друг мой. Забыли обо всем. – Веслав сжал руку в кулак, не позволяя тревоге взять сейчас верх над собою.

– Думаешь, лясы точит с Тамиром?

– Нет. Парень весьма толковый. Покуда приказ не исполнит, послаблений себе не даст. Это учение в него вложили со всем серьезом. Мальчишка – ратник готовый.

– Так что ж мы сидим тогда? Идем скорее! Не дай бог, беда случилась! – Горан поднялся с лавки, на какой сидел. Следом встал Веслав, чувствуя, что все одно волнение холодной рукой дотрагивается до затылка, ероша волосы. Да что же это? Ведь не в лесу они, а в доме мирном. А за каждым поворотом, будто тати ждут их. Чуток зазеваешься – и все. Камнем по башке. И конец.

Они выскочили из дверей, оглядываясь. Неужто, и впрямь, нехорошее что с Юном приключилось? Ведь обещал ему Веслав следить за Ромэро, покуда тот поблизости околачивается. А сам, дурак записной, обещания не сдержал. На разговор отвлекся, будто забыл, что ирод этот голову свою давно потерял где-то, и у него репа гнилая заместо её. Ходит по дому чужому, будто по вотчине своей да голосит знатно, ежели чего не по нему. Вот! Как теперь!

Из покоев Ромэро и впрямь донёсся вопль, а затем послышался грохот. После другого вопля дверь распахнулась, и оттуда вывалился лохматый слуга его в ужасе тараща глаза, заикаясь и показывая рукой себе куда-то за спину:

– Гггггосподин Ввввеслав! Гггггосподин Ггггоран! Тттам! Умирает! Ттттам! Скорее! Помогите!!!

Веславу показалось, будто по голове и впрямь стукнули какой дубиною. Кто умирает?!! Кто?!!!

Он распахнул ногой закрывшуюся было дверь и шагнул в покои Ромэро. Ворвавшийся следом Горан, толкнул его в спину, заставляя сделать еще несколько шагов вперед. Веслав оглядел открывшуюся ему картину. У ближайшей стены, прижавшись к ней спиной, стоял Юн. Он тяжело дышал, сжав руки в кулаки и слегка приподняв их, будто только что дрался и еще собирался обороняться. Вернее всего, так и было.

Ромэро сидел на заднице, подле своей огромной кровати, опершись на нее всей своей тушей, отчего тяжёлое деревянное ложе было сдвинуто с места, поворотившись одним углом к двери. Ромэро орал дурным голосом, безуспешно пытаясь встать. Губы его были разбиты, он вытирал с них кровь и ругался такими словами, половину которых Веслав и не слышал вовсе. Вот тебе и генуэзский купец!

Но самое главное состояло не в этом. Огромный слуга Ромэро валялся на полу, из его рта шла пена пополам с кровью, он бился в страшных судорогах, и его ноги едва не ломались под дикими волнами боли, какая сейчас явно терзала его.

Веслав замер, нахмурясь. Рядом ахнул Горан:

– Какого черта тут случилось только что, Ромэро?

Ромеро взглянув на вошедших, указал пальцем на Юна и заорал со злостью:

– Этот негодяй посмел поднять на меня руку! Я только хотел проявить к нему милосердие, пожалеть его, а он напал на меня, ударил и оттолкнул так, что я упал и отбил себе всю… спину!

– Ромеро! – Горан наклонился над корчащимся в муках рабом, осматривая его. – У тебя слуга умирает, ты случайно не заметил?! Его кто-то отравил!!!

– Я сам умираю! – Слезно завыл Ромеро. – Ты разве не видишь, Горан? А ты, Веслав? Чего ты таращишь на меня свои глаза? Думаешь, я испугаюсь? Как бы не так! Ты пригрел на груди змею! Твой мальчишка сломал мне челюсть и выбил все зубы! У меня не вырастут другие, слышите вы, тупые безумцы?! Кто заплатит мне за кости, какие я поломал?

– Ты давно поломал себе голову, Ромэро! Она гораздо важнее костей, поверь мне! – Горан глядел на него горящими глазами, присев подле умирающего прислужника.

– Что тут произошло, черт тебя побери?! – Веслав шагнул вперед, глядя в гневе на Ромэро.

– Твой мальчишка знает это лучше меня, Веслав! У него и спрашивай! – Тот шмыгал носом, вытирая его тыльной стороной кисти. Затем полез туда пальцем.

Веслав повернулся к Юну. Парень поглядел на него, чуть приподняв подбородок, и гнев все еще плескался в его глазах. Он явно не собирался ни перед кем виниться и пытался взглядом сказать о том хозяину.

Веслав вздохнул с облегчением. Такой гнев говорил о том, что мальчишка сумел постоять за себя, не испугавшись и двинув Ромэро по его противной роже. Костяшки его пальцев были сбиты до крови. Он, похоже, вложил в этот удар всю свою силу. Молодец! А о том, что тут произошло, Веслав узнает у него чуть позже, когда все успокоятся. И сам парень тоже.

Юн, поглядев время на Веслава, медленно повернул голову в сторону умирающего раба. Тот уже почти затих, только ладони его бездумно скребли по полу, да ноги дрожали в последних конвульсиях. Второй слуга Ромэро, какого называли Божаном, упал рядом на колени, в оцепенении глядя на него. И не зная, что предпринять.

– Мерзавец!!! Он покалечил меня! Покалечил! Сделай что-нибудь, русич, с твоим бешеным рабом!! Боги, я сейчас отправлюсь к праотцам! – Продолжал орать Ромеро, размазывая по лицу кровь и то, что текло теперь у него из носа, смешиваясь с нею. Руки он при этом вытирал об пол, и после них оставались не совсем приятные следы.

Веслав вновь посмотрел на Юна. Но тот, не увидав этого, глядел сейчас на Ромэро. И в его глазах продолжало полыхать гневное пламя. Зубы он сжал так, что щеки втянулись внутрь, волосы растрепались и лежали на спине непокорной волной. Шнурок с них куда-то делся.

– Что он ел или пил? – Сухо спросил Горан у Ромеро, глядя на умирающего прислужника и ощущая сейчас свое полное бессилие. Сделать ничего уже было нельзя. Противоядия от такого странного яда он не знал.

– Он выпил воды, что принес мальчишка Веслава. В кувшине. Я подумал, что у него там вино, мне сегодня дали какую-то мерзость, смешанную с водой. А я хотел настоящее вино. Парень сказал, что в кувшине вода, но я не поверил и приказал своему рабу попробовать. Тот отпил из кувшина. Сперва все шло хорошо, а потом началось. – Ромэро вытирал красные сгустки из своего носа, внимательно разглядывал ладони и тер их о свои одежды. Горан поморщился, вставая.

– А что у вас тут шло хорошо, Ромэро? – Свирепо поинтересовался Веслав, подходя ближе. Теперь он стоял между Юном, рабами и самим Ромеро. Тот испуганно взглянул на него:

– Ничего, что бы вызвало твоё беспокойство, Веслав. Клянусь! Я просто хотел поговорить с твоим слугой. Попросить его осмотреть мои больные ноги. Ничего другого мне от него не было нужно. Но он понял все не так, и сразу полез в драку! Поверь мне! Мой слуга Божан может это подтвердить. Он все время был здесь. Твой мальчишка, Веслав, первым напал на меня. И жестоко избил! Ведь ты видел, что произошло, Божан?

Лохматый раб Ромэро медленно поднял голову. Он посмотрел на Юна, стоящего у стены, потом перевёл взгляд на Ромэро и тяжело вздохнул.

– Что ты молчишь, Божан? Ведь ты видел, как этот негодяй ударил меня?

– Нет, господин Ромэро. Я ничего не видел. Я закрыл глаза. – Парень дрожал, отвечая. И глядел теперь в пол.

– Что ты сделал, мерзавец?

– Я очень испугался, когда все это началось, и закрыл глаза от страха, господин Ромэро. Прости.

– Прощу. – Ромэро кивнул. На его лице была написана просто адская ярость:

– После того, как разберусь с тобой хорошенько! От тебя, дурака, никакого толку!

Божан закрыл глаза. В словах Ромэро сомневаться не приходилось. Тот выполнит свою угрозу, едва все уйдут. Веславу стало вдруг жаль этого несчастного парня. Он спасал Юна, совсем его не зная.

– Я не все понял, Ромэро. Мне потребны другие объяснения. – Веслав нехорошо улыбнулся. – И потому я хотел бы еще немного поговорить с тобою. С глазу на глаз.

Ромэро поднял голову, словно в недоумении. Разбитые губы его скорбно задрожали. Веслава не отпускала мысль, что он притворяется, играет, будто скоморох на праздничных гуляньях, что натягивал на себя шкуру и изображал медведя, пугая других. Медвежья шкура Ромэро не была видна, но он выделывался сейчас не хуже скомороха, показывая то ли страх, то ли печаль перед Веславом. Но в его маленьких глазках страха не было. Ни капли. Как и самой печали.

– Чего ты хочешь от меня, Веслав? Тебе мало мучений, что принес мне твой раб? Ты, похоже, намерен защищать его?

– Я бы хотел знать, Ромэро, как так вышло, что МОЙ слуга, какого я всего лишь послал за водою и наказал никуда более не заходить по дороге, вдруг оказался в твоих покоях? Ты мог беседовать с ним вне этих стен. Каким ветром его занесло к тебе, не хочешь мне поведать?

– Я, пожалуй, пойду в кухню. Воду нам наливали именно там. Надо дознаться, как в кувшине мог оказаться яд. И я знаю, кто мне объяснит это. – Произнёс Горан, кивая Веславу. Он подошёл к отравленному рабу и всмотрелся в него. Тот ещё подавал признаки жизни, слабо шевелясь.

– Отраву готовили тебе, Веслав… Или нам с тобою. Того хуже. Но кинули ее немного, вернее всего, что-то отвлекло убивца. Крепко же кто-то за нас взялся. Продыху не дает. Пойду правды добиваться. Да и этого несчастного надо оттащить к Молчану, быть может, его ещё можно спасти?

И он повернулся к Божану, который продолжал сидеть на коленях, закрыв глаза:

– Эй, ты, как там тебя… Божан, давай-ка отнесем твоего приятеля на конюшню. Так будет вернее. Молчан у нас лекарское дело малость знает, помочь может. Ну, чего замер? Исполняй!

Горан кивнул, подтолкнул парня в спину, тот медленно поднялся с колен, подхватил своего друга за руки, и с усилием потащил за собой, волоча по полу. Скоро все трое исчезли за дверью.

Веслав поворотился к Ромэро. И улыбнулся недобро. Потом приказал Юну, что все ещё стоял подле стены:

– Ступай сейчас вон! Мне ты здесь, покуда, не нужен! После приду, поговорим с тобою!

Юн поклонился и медленно вышел, притворив дверь за собой. А Веслав повернулся к Ромэро.

– Нет! Нет! Не трогай меня, Веслав! Не смей ко мне прикасаться! – Закричал тот, оглядывая его высокую мощную фигуру и пытаясь отползти. Тяжелая кровать мешала ему, затрудняя отступление. Но он все одно не оставлял попыток спастись.

Веслав шагнул к нему, присел на колено и спросил вроде бы ласково:

– Так что ты в самом деле хотел от моего слуги, Ромэро?

Тот вытаращился в испуге. Дурацкий войлочный колпак скрывал его черты. И Веслав вдруг понял, что Ромэро и в имение прибыл в нем. Насколько Веслав помнил, Ромэро обрезал волоса свои в круг, брея высоко шею, и те густой грязной шапкой всегда лежали на его голове, напоминая стог сена. Цвет их определить было трудно. Первее всего, они походили на сгнившую под дождем траву, какую и скотина есть откажется, так неприятна она на вид. Сейчас этакого чуда на его голове видно не было.

Веслав ухмыльнулся:

– А, впрочем, нет, не надо, не отвечай. Зная тебя, скотина, я даже не сомневаюсь, что ты задумал. Не смог купить парня, решился украсть его у меня, так ведь?

– Нет, Веслав, нет. Ты ошибаешься, ты неверно все понял!

– Тебе же будет лучше, ежели это не так. – Веслав резко опустил вниз руку, и кинжал, что он спрятал в рукаве сейчас, съехал ему точно в ладонь. Острие торчало меж пальцев, и он быстро приставил его к горлу Ромэро:

– Потому что, если ты лжешь мне сейчас, я засуну этот клинок тебе в глотку так глубоко, что ты точно подавишься!

Ромэро дернувшись, схватил Веслава за запястье, сжимая его довольно крепкой рукою своей. В его глазах что-то сверкнуло. Он смотрел на Веслава, не отрываясь. Его разбитые губы кривились, ноздри похожего на незрелую репу, чуть вздернутого носа, шевелились. Он, будто охотничья собака, пытался определить в Веславе, как в хищнике, степень его опасности. Веслав хмыкнул. Приложил лезвие по горлу Ромэро и сжал рукой подбородок купца, с силой вдавливая его затылок в стену, к которой тот все-таки ухитрился отползти. Ромэро продолжая глядеть на него, захрипел, дернулся и застонал. И Веслав тут же поднялся на ноги, отпуская его, отскакивая в сторону и чертыхаясь. Под Ромэро расплывалась горячая лужа. Веслав хмыкнул презрительно, убрал нож, стукнул Ромэро сапогом по ноге и вышел из комнаты, даже не оглянувшись и не заметив, как тот глядит ему вслед, и на губах его гаснет кривая улыбка

*

Горан спустился в кухню с таким видом, что всех поваров сдуло оттуда в мгновение ока. Тамир остался один и уставился на него в ужасе, не зная, чего ждать.

Судя по виду, хозяин был в страшном гневе. Лицо его пылало. Он медленно подошел к столу, дрожа от злости. И заговорил. Руки, сжатые в кулаки, постукивали по доскам при каждом его слове. Монотонный стук их ввёл повара в такой страх, что его затрясло.

– Кто? Наливал? Нам? Воду, Тамир? Ты?!

– Сперва это сделал один из присланных на кухню рабов, господин Горан. Но кувшин разбился, и после случившегося уже я сам все устроил.

– В воду бросили яд, Тамир! Мы только чудом его не выпили. Куда ты смотрел, мерзавец?

Тамир распахнул глаза в ужасе:

– Господин, поверь мне, вода в порядке! После всего из этой бочки мы налили Молчану по его просьбе. И даже отнесли госпоже Калерии. Все до сих пор живы!

– Стало быть, яд кто-то положил именно в наш кувшин! Того хуже! Ты оставлял его без присмотра?

Тамир опустил голову, вспоминая:

– Да. Всего на несколько мгновений я упустил кувшин из вида. Прости, господин Горан.

– Посмей только объяснить это тем, что болтал со слугой господина Веслава!

– Я лишь передал ему два пирога. Парень так и не поел, и я пожалел его.

Тамир опустил голову. Он опростоволосился. Как он мог так подставиться и не распознать убийцу. Он гордился своим особым нюхом на опасных людей, а тут эта опасность ходила у него под самым носом, а он ее даже не заметил! Случившееся сегодня являлось его личным провалом. Ему было жутко стыдно сейчас, и он не знал, как оправдаться. Горан кусал губы, глядя на его склоненную макушку, понимая, что всякий в суматохе кухни мог упустить из вида отравителя, а так как все рабы, кроме вновь прибывшего, были им неоднократно проверены, яд в кувшин мог бросить только один.

И Тамир, словно читая его мысли, сказал тихо:

– Новый прислужник не сумел бы легко сделать это, господин Горан, поверь мне. Он все время был у нас на глазах. И я следил за ним. Я действительно сперва позволил ему налить воды вам в кувшин, но что-то, признаюсь, беспокоило меня, и я сделал вид, что не удержал его. Кувшин разбился. Другой кувшин я уже выбирал сам. И сам же наливал в него воду.

– Новый кухарь не вызвал у тебя подозрений?

– Как это ни странно, но нет. А потом твои собаки, господин Горан. Их привели конюшие из городского имения. Они, похоже, принимали его за своего.

– Ну и что? Он несколько дней пробыл там с остальными. Псы крутились рядом, могли привыкнуть.

– Ты сам знаешь, господин Горан, они не привыкают и хорошо натасканы на чужих. Да и некоторые яды могут распознать… Ты же сам их учил…

– Вряд ли убийца носит яд в поясной сумке…

Тамир слабо улыбнулся. Он был бледен, лицо его сделалось острым, на лбу выступила испарина. Он принялся прокручивать в голове все события, пытаясь понять, как и где совершил ошибку.

– Где сейчас этот новый слуга?

– Он здорово порезал палец, управляясь с ножом, кровь не останавливалась, и я отправил его к лекарю, чтобы тот посмотрел. И перевязал.

– Как давно это было?

– Где-то половина часа назад. Вернее не сумею тебе сказать, господин.

Горан глядел на него сурово, очевидно не удовлетворившись объяснениями:

– Тамир, надеюсь, ты понимаешь, что вина за случившееся целиком и полностью ложится на тебя? Ты архимагир, главный по кухне. Именно ты отвечаешь за все! Я надеялся на тебя и полностью доверял! Сегодня ты страшно подвел меня.

Тамир совсем сник. Он стоял подле стола, на котором недавно нарезал что-то, опустив голову, и теребил в руках шапку из тонкой овечьей шерсти, в которой всегда готовил, чтобы его буйные чёрные кудри не попали в пищу. При виде хозяина, он стащил ее с головы и теперь завязывал в узел дрожащими руками. Горан смотрел на него, слегка прищурившись. Он хорошо понимал, зная характер парня, чего тот боится сейчас. Нет. Возможная жестокая расправа не пугала его вовсе. Судьба, какую он имел, не оставляла ему причин бояться гнева хозяина и его последствий. Он уже свое отбоялся, вернувшись в этот мир буквально с того света после лютой казни, о которой не хотел или не мог теперь даже вспоминать. Тамир, будучи отчаянно смелым и честным человеком, страшился одного, что могло бы сделаться для него и приговором, и наказанием одновременно и гораздо более страшным, нежели казнь физическая. Ибо кара душевная страшила его во много раз больше. Тамир боялся позора. Боялся не оправдать доверия хозяина, какого, несмотря ни на что, уважал, видя в нем жесткого, но справедливого господина, и которому готов был верно служить.

– Что посоветуешь мне делать с тобой, Тамир?

Тот пожал плечами, давая понять, что не знает, а потом произнёс глухо:

– Что посчитаешь нужным, господин Горан. Я все хорошо понимаю.

– Ты отвечаешь за жизни людей, Тамир. Наши жизни. Что было бы, если бы этот человек отравил воду не только в кувшине, а вообще всю? В поместье все погибли бы, включая тебя, меня, госпожу Калерию. Не думаю, что последнее тебе бы понравилось.

Тамир тяжело вздохнул, опуская голову:

– Прости меня, господин Горан. Я не думал, что так подведу всех.

Тамир представил себе описанную Гораном картину, и она напугала его. Сегодня они все прошли буквально по краю пропасти, едва не погибнув, лишь простое везение сопутствовало им.

Горан уже собрался было что-то сказать, но тут на лестнице раздались быстрые шаги. Он повернул голову и тихо застонал. В кухню спускалась Калерия.

На лице тётки был написан ужас. Тамир поднял голову и тут же ее опустил. Калерия, судя по всему, уже знала о случившемся. Она действительно благоволила своему повару, защищала его при каждом удобном случае, видела в нем то, что и сам уважал Горан – парень был смел, абсолютно честен и бескорыстно предан дому, в котором нашел приют. Она всегда считала, что такие качества в людях надо ценить. Они в последние времена очень редки. А неподкупность вообще более не являлась достоинством почти ни для кого. Узнав, что произошло, и что племянник ее в страшном гневе, она сразу поняла, на кого в первую очередь этот гнев обрушится. Калерия хорошо знала, что Горан может быть очень жестким и даже жестоким, если задеты интересы семьи или поместья, поэтому бросилась на защиту своего любимца. Тамир невольно заменил ей погибшего сына, ей хотелось о ком-то заботиться, ведь племянник ее заботу не принимал категорически.

– Горан, пожалуйста…– Калерия говорила очень мягко, стараясь разжалобить его. – Прости Тамира, прошу тебя! Это всего лишь одна ошибка, он все понял сейчас и впредь будет внимателен. Умоляю тебя, пощади его!

– Госпожа Калерия, не нужно, прошу тебя. – Тамир поднял голову, с теплотой взглянув на неё. Он был тронут ее искренней заботой и защитой:

– Господин Горан прав, я и впрямь не распознал отравителя, хоть и должен был.

– Горан, – Калерия подошла к племяннику, беря его за руку. Её ладонь дрожала еле заметно. Горан повернул к ней голову и молча слушал. В душе его сейчас все переворачивалось от любви к ней, и он с трудом сохранял суровое выражение на лице.

– Я все понимаю, ты зол. И твоё право так гневаться. Но прошу тебя, не позволь раздражению выплеснуться. Это первая серьезная ошибка Тамира, нельзя его сразу жестоко наказывать за неё. Пожалей его, умоляю тебя!

И тут Горан действительно рассвирепел:

– Первая ошибка, тётя?! Она же могла стать и последней, тебе не кажется?! Вот к чему привела твоя неуемная забота обо всех! У нас в поместье гуляет отравитель! А мы так беспечны, что не обращаем на это внимания! Пусть себе гуляет, правда?! Места много!

– Горан! – Ахнула Калерия, отшатываясь от него и глядя огромными глазами. – Ты винишь меня в случившемся?

– А ты просишь за Тамира, тётя? Как ты думаешь, что бы сделал мой отец, я уже не говорю про моего деда, если бы в их бытность случилось такое? Тебе подсказать?

И тут он повернулся к Тамиру:

– В лучшем случае, тебя, Тамир, привязали бы к позорному столбу и высекли кнутом до полусмерти на глазах у всего поместья!

Калерия закрыла лицо руками:

– Горан, пожалуйста!

– В худшем – просто повесили бы! Что ты выберешь? По-моему, позорному столбу пришло время перестать пылиться!

– Горан, умоляю тебя! – Калерия вновь схватила племянника за руки.

Тамир стоял, опустив голову. И молчал. Ему нечего было ответить на такое.

Калерия зарыдала, и Горан фыркнул возмущенно:

– Не смей лить слезы, тётя! Это не поможет в любом случае!

И тут Тамир подал голос:

– Не сердись на госпожу Калерию, хозяин! Она тут не при чем! И ни в чем не виновна! Я виноват, меня и казни!

Калерия упала на скамью и закрыла лицо руками, плечи её тряслись, она повторяла, как заклинание:

– Горан, прошу тебя! Прошу!

Горан нахмурился, оглядывая обоих, и приказал холодно:

– Ступай сейчас к Молчану, Тамир!

Тот медленно кивнул. Калерия зарыдала ещё пуще, а Горан, усмехнувшись, продолжил:

– И проверь, жив ли он! После сразу вернёшься и продолжишь готовить! И не смей прохлаждаться! У тебя полно работы! Воду из бочки вылить! Всю! За новой отправишься сам! Без помощников!

Калерия подняла голову, всхлипывая.

Она ещё не поняла, что сказал сейчас её племянник, и глядела на него недоуменно. Её чёрные мокрые глаза блестели лихорадочной надеждой. Горан вздохнул и чуть заметно улыбнулся:

– Я не должен говорить такое ни при каких обстоятельствах. Это роняет мою честь в доме. Но, по справедливости, мы все виновны в случившемся, а не только Тамир. Потому он не станет один отвечать за других. Моя вина в том, что я притащил этого раба в дом, не проверив, а ты, тётя, доверяя всем безмерно, отправила его на кухню. Мы повели себя, как настоящие глупцы! За что чуть не поплатились. Слава богу, что нам повезло. Но пусть случившееся станет для всех уроком. Особенно для тебя, Тамир. У тебя слишком весёлый нрав для раба. Как бы не заплакать в грядущие дни. Поверь, я могу тебе это устроить.

Тамир поклонился низко, чувствуя, как страшное напряжение, что держало его во время разговора, отпускает. Рядом, с видимым облегчением, выдохнула Калерия.

– Тьфу! – Горан с досадой махнул на них рукой и отправился к выходу. На пороге он обернулся и сказал:

– Завтрак мы упустили, но вот обед должен быть подан вовремя! Я сам лично прослежу! И не советую много болтать с госпожой Калерией, Тамир. Тебе ещё нужно проверить Молчана. И съездить за водой! Только посмей забыть об этом!

И с этими словами он исчез за дверью кухни.

Тамир устало опустился на скамью, опершись локтями о колени. Страх, возникший внезапно, при виде разгневанного Горана, медленно оставлял его, но внутренняя дрожь ещё осталась. Лоб был мокрым, и он проворно вытер его. Он только теперь понял, что чувствует Юн, постоянно находясь рядом с непредсказуемым, резким хозяином, и при этом его приятель, еще ухитрялся улыбаться и шутить, пребывая каждую минуту на краю жизни. Никому не пожелаешь такого.

Калерия подошла и ласково провела рукой по его густым буйным кудрям, приглаживая их:

– Все разрешилось хорошо, можешь успокоиться, дорогой мой. Горан проявил милость, и это прекрасно. Слава Богу, что суровая жестокость мужчин нашей семьи не передалась ему в полной мере. Он был прав, когда вспоминал своего отца и деда. Это были, по сути своей, безжалостные люди. Они никогда бы не позволили себе сказать то, что произнёс сегодня Горан. Он умеет признавать ошибки, он человечнее своего отца, я уже не говорю о моём. Мой отец сознательно поломал мне жизнь, просто потому что та, какую хотела я, его не устроила. Горан не стремится никого сломать, я этому очень рада.

– Он хороший хозяин, госпожа. Не скажу, что очень добрый, но справедливый. Не сердись на него. Просто так все сложилось в нашей жизни. И ещё, прошу тебя, не рискуй добрым отношением Горана, защищая меня. Я этого не стою. Ты уже знаешь, что мне придется ехать с ним? Он объявил тебе об этом?

– Знаю. Он ценит тебя. Его решения стоило ждать, я даже не удивилась. Он может сколь угодно много сердиться на тебя, но доверять тебе не перестанет. Ты для него ближе других. И он даже не осознает насколько. А за меня не страшись, я справлюсь. Здесь останется Молчан, будет по-прежнему жить Дора. Я найду, с кем скоротать время.

– А, если мы не вернёмся? Никогда? Останемся там навсегда? Что ты станешь делать?

Калерия быстро смахнула слезы, выступившие на глазах.

– Мне будет очень тяжело, не скрою. Придется как-то жить. Буду сохранять дом, сколь это возможно, а дальше… Решу. И это все не столь важно сейчас. По крайней мере, для меня. Главное, чтобы с тобой все было хорошо, сын мой. Я так рада, что могу, наконец, хоть между нами, называть тебя так. И счастлива, что решилась сказать тебе правду когда-то. Твой отец силой и обманом отнял тебя у меня. Я думала, что умру тогда. Ты стал ратником по его воле, не по моей, и это медленно убивало меня. А каково мне было узнать, что ты чуть не погиб и сделался рабом? Никому не пожелаешь такого! Когда Горан выкупил тебя, по моей просьбе, у прежнего хозяина, возблагодарила всех богов. Он даже представить не может, что сделал для меня. Я буду благодарна за это всю жизнь. Там, в пути, откройся ему. Скажи, кем ему приходишься.

Тамир покачал головой, грустно улыбнувшись:

– Я не стану пользоваться своим родством. Ни за что. Пусть лучше Горан никогда ни о чем не узнает. Я клянусь, что буду поддерживать его всегда, что бы ни случилось, буду спасать ему жизнь по возможности, но болтать не стану. Моей заслуги в этом нет, так что и говорить не о чем.

Калерия подошла к нему со спины и обвила его руками. Поцеловала в макушку. Он взял ее ладони в свои и прижал к губам. Кто они в этом мире? Никем не признанные мать и сын, дарящие друг другу нежность украдкой, пока никто не видит. Почему так все сложилось?

Горан, стоящий за дверью, вздохнул и грустно улыбнулся.

Услышанное не стало для него откровением. Он уже давно обо всем знал. Сперва его беспокоила странная симпатия тетки к молодому повару. Он понимал, что Тамир молод, привлекателен, весел нравом и может расположить к себе кого угодно, даже Калерию. Сперва Горан рассвирепел от такого, но, следя за ними, узнал с удивлением, что парень даже не думает пользоваться этим расположением. Да и Калерия относилась к нему скорее с материнским теплом, чем с женским интересом. Горан ничего не понимал в происходящем и даже решился, было, поговорить с теткой и услать Тамира. Но однажды вдруг случайно услышал их разговор. Калерия назвала Тамира сыном. Горан оторопел. И бросился узнавать правду, какой бы она ни была! Он навел справки, проследил судьбу Тамира, сравнил детали. Калерию ни о чем расспрашивать не стал. Не хотел лезть в ее прошлую жизнь своими, не совсем чистыми руками. Он ничего не знал о ее судьбе, до ее появления на его пороге, но не считал нужным расспрашивать. Не хотел бередить раны лишний раз. Правда открылась ему и увиделась простой и суровой, как камень.

Тамир действительно оказался родным сыном Калерии. Кто был его отцом, и как он появился на свет, оставалось покуда тайной, раскрывать которую Горан не спешил. Тетка не рассказывала, а он не спрашивал. Но был рад за нее, понимая, что этот тайный ребенок сделался последним утешением в жизни Калерии после ранней и трагической гибели старшего ее сына. Она лишь ошиблась в том, что суровая жестокость мужчин их семьи не передалась племяннику. Передалась, но в другом виде. Ибо тот неожиданно принял решение взять Тамира с собой в Новгород, не понимая, что своим решением, вновь сделает Калерию несчастной. И, признаваясь себе, что лишь непризнанному покуда брату сумеет доверять в том далеком краю, куда они отправляются.

Разговор матери и сына лишний раз подтвердил его мнение о благородстве Тамира. Он обрадовался, что не ошибся в нем и также мысленно поклялся защищать его всегда. Ради него самого, ради себя и ради Калерии, которую судьба лишила и продолжала лишать всех ее сыновей.

*

– Посмотрите на меня! Видите, что сделал со мною наш хозяин? И это за то, что я не хотел покидать его! И сказал ему об этом. Он намеревается уехать! А всех вас собирается продать на галеры! Я сам слышал, как он говорил об этом со своей проклятой теткой! Глядите, какова его плата за вашу верную службу ему! Ему плевать на всех вас! Вы ему не нужны более! Он уезжает со своим другом! Туда! На север! И забирает с собой только этого дурака-повара! Чтобы тот кормил его в дороге! Видите, как хорошо быть любимчиком хозяйки?! Глупая старуха влюблена в парня! Позволяет ему все! Он купается в роскоши, неужели вы не видите, глупцы?! А вы гнете спины на виноградниках без сна и отдыха! А после будете подыхать на галерах! И никто не скажет вам спасибо!

– Это несправедливо!! Мы работаем на него много лет! Пусть платит нам!!

– Пусть даст нам свободу!

– Да! Пусть освободит нас!

– Пусть платит нам монеты!!

– Он никогда не даст нам деньги добром!

– Это его пришлый друг научил хозяина такому!

– Да! Это русич все подстроил! Он хочет поживиться деньгами хозяина!!!

– Отнимем их сами!

– Заберем свое!

– Убьем его!

– Убьем всех хозяев!!!

– Убьем всех!

– Смерть проклятому Горану! Смерть Веславу!!

Рабы закричали, засвистели и заулюлюкали, радуясь своему неожиданному решению. Они приняли его сами. Так им казалось. И человек, что смотрел сейчас на них, стоя на бочке для вина, был совсем ни при чем. Он лишь открыл им правду. И они были этому рады, благодаря его. А он стоял, сложив руки на груди, его волосы трепал ветер и светлые, холодные будто лед, глаза его светились дьявольским весельем.

*

Юн медленно брел в их покои, против воли вспоминая случившееся. Когда Ромеро приблизил свое лицо к нему так, что это невозможно стало терпеть, одновременно сжимая ему шею с дикой силой, будто стремясь раздавить ее, он, сложив ладони в замок, ударил его локтями в выпирающий живот, а, когда тот невольно разжал руки, отступая, шагнул за ним и добавил со всей силы кулаком ему в зубы. Ромэро понесло назад под тяжестью огромного тела, он не сумел устоять на ногах, отлетел к кровати, врезался в нее всей тушей, с грохотом сдвигая ее с места и рухнул на задницу, завопив во всю глотку. Его слуги бросились к Юну, хватая его за руки с двух сторон. Он резко дернулся сначала в одну сторону, почувствовав, как хватка одного из рабов ослабевает, потом в другую, а затем, оттолкнувшись ногами от пола, сделал кувырок назад, выкручиваясь из рук напавших. Это сработало, и от него тут же отцепились.

– Что вы делаете, ненормальные, не отпускайте его! – Закричал Ромеро. Но шагнувшего вперед лохматого Божана, встретил резкий удар раскрытой ладонью в лицо. Он отшатнулся, испугавшись. Второй раб в это время, неожиданно остановился, затряс головой, словно его что-то оглушило, а после рухнул на пол и забился в судорогах. Юн в ужасе смотрел на него, не понимая, что произошло, и тут в комнату ввалился господин Веслав.

Противная физиономия Ромэро ещё стояла перед глазами. И его вопроса Юн не понял, недоумевая, что тот имел в виду? О чем говорил этот мерзкий человек? Что ему было надо? Неужто он и впрямь безумен, и его безумие зашло так далеко, что ему мерещится, будто все стремятся обокрасть его? Он сжал щеки парня своими стальными пальцами так, словно хотел раздавить его голову. В глубоко утопленных в череп глазах горела лютая ненависть. Он, похоже, и впрямь считал, что Юн знает о чем-то важном для него. Что являлось для него столь важным сейчас, раз он решился даже задать свой вопрос напрямую?

Юн не имел об этом представления. А даже, если бы имел, не сказал бы ни за что. От мерзких рук Ромэро хотелось отмыться, и юноша отчаянно тёр щеки и шею, на которых, по его мнению, остались следы его жирных пальцев. Юн понимал, едва он дойдёт до комнаты, как его вывернет. Стало быть, надо задержаться, и успеть выскочить хоть на улицу, чтобы не пачкать чистый дом госпожи Калерии. Он повернул было к выходу, как вдруг тонким слухом своим неожиданно уловил в их покоях какой-то шум. Он насторожился, прислушался и, крадучись, пошёл к двери. Она была приоткрыта, и теперь там отчётливо слышался какой-то шорох и скрип дерева по каменному полу, будто с места на место перетаскивали столы и лавки.

Юн подошёл ближе, заглянул в щель и невольно ахнул. Из-под его кровати торчала задница человека, что-то самозабвенно ищущего под ней. У постели господина Веслава валялся его дорожный мешок, который был теперь развязан, и толстая бечева его змеилась по полу. Кресла и лавки были раскиданы по полу, будто их со злостью роняли. Покрывала с обоих кроватей, сорванные и смятые, лежали подле стен. Также разбит был кувшин для воды и расколота умывальная чаша. Осколки их усеивали пол.

Юн ногой толкнул дверь, она тяжело заскрипела, отворяясь, и он произнёс хрипло:

– Эй, ты! Ты что тут делаешь? А ну вылезай!

Движение под кроватью застопорилось. Мягкое место вошедшего без спросу человека поползло назад, показалась спина, после все тело и Юн с удивлением узнал его.

– Этул!! Ты же лежишь при смерти у себя в комнате! Как ты тут оказался?

Голова Этула вынырнула из-под кровати, и Юн поразился. Надсмотрщик не был сейчас похож на себя. На его виске багровела страшная шишка. Огромная, она лоснилась и напоминала наполненный кровью бычий пузырь. Сгоревшие волоса торчали клоками. И без того тонких бровей не было вовсе. Этул улыбнулся, и Юн заметил, что у него не хватает зубов, что, очевидно, выбило задевшее его горящее бревно.

– А тебе не надоело совать свой нос, куда тебя не просят, щенок? Ты и так уже нарвался на неприятности. Похоже, это тебя ничему не научило! Что ж, придется повторить урок, чтоб затвердил накрепко!

Этул, кряхтя, поднялся с пола и со злостью ударил ногой по кровати. Она едва сдвинулась с места, а Этул застонал, тряся ушибленной ногой. Это разозлило его еще больше.

– О чем ты, Этул? Я никуда не сую свой нос. Он у меня не такой длинный, как у тебя.

– Говори, куда делся мешок, мерзавец? – Этул сделал шаг вперед, поднимая кулак. Юн стоял неподвижно, следя за надсмотрщиком:

– Какой мешок, Этул? О чем ты?

– Мешок, что тащил на себе из Каффы твой поганый хозяин. Куда он делся?

Этул сплюнул на пол красный сгусток и снова улыбнулся, его зубы были все в крови.

Юн с ужасом почувствовал, что его сейчас точно стошнит. И во двор он выскочить не успеет.

Этул смотрел веселым и совершенно спокойным взглядом на него. И слегка покачивался, опершись рукой на стол.

– Я не знаю ничего об этом мешке, Этул. И у моего хозяина его нет! Так что ступай к себе. И продолжай умирать! У тебя это получается лучше. – Юн сам поразился своему спокойному голосу, хотя внутри все клокотало.

– Не смей указывать мне, ты, тощий дурак! Я сам знаю, что надо делать. Советы грязного раба меня не интересуют!

– Ну и убирайся тогда отсюда, Этул! Сейчас вернется мой хозяин, и тебе не поздоровится!

Этул усмехнулся:

– Думаешь, я испугаюсь твоего глупого хозяина?! Как бы не так! Я никогда никого и ничего не боялся!

– Хорошо, Этул, стало быть, ты не испугаешься убраться отсюда подобру -поздорову, покуда господин Веслав не возник на пороге!

– Уйду, когда посчитаю нужным, недоносок! И не смей мне приказывать!

– Я не приказываю, Этул. Это был всего лишь добрый совет. Если мой господин узнает, что ты хозяйничал в его покоях и рылся в его мешке, тебе придется очень худо, поверь.

Этул улыбнулся. Он производил впечатление какого-то мистического существа – плешивый, без ресниц и бровей, с красным обожженным лицом и с огромной шишкой на правом виске.

Юн покачал головой, глядя на него. Надсмотрщик вызывал в нем отвращение:

– Тебе надо к лекарю, Этул. Ты повредился рассудком.

– Я пойду к лекарю. – Усмехнулся тот. – После того, как отыщу мешок, какой умыкнул твой проклятый хозяин!

– С чего ты вдруг проникся к нему ненавистью, Этул? До сих пор тебя все устраивало.

Юн, продолжая разговор, сделал небольшой шаг к Этулу. Тот не заметил, занятый, похоже, лишь собою.

– А ты что, тупица, не знаешь, зачем он приезжает сюда? Впрочем, ты не знаешь, куда тебе! И мне жаль тебя! Веслав ничем не лучше этого ублюдка Ромэро, который любит мучить молодых рабов в подвалах своего дома. Русич многие годы скупает здесь невольников, и увозит их к себе, туда, в эту страшную северную сторону, где они примутся работать на него, страдая от холода и голода, покуда не замерзнут насмерть. Их никто не станет жалеть, а легко заменят на новых. Они же все там варвары, жестокие и злобные! Едят полусырое мясо и жухлую, дурно пахнущую траву! Ты видишь, как легко они готовы пустить кровь? Им это ничего не стоит! Они лишь выглядят, как люди, а внутри – лютые звери без жалости и сострадания! Как и твой хозяин! И он не меняется от времени. Такой же мерзавец, как был многие годы назад! Никогда не прощу ему, как он поступил со мною!

Этул сжал кулаки от кипящей в нем ненависти, потряс ими и продолжил:

– Он тогда как всегда приехал за невольниками, что ему выбрал хозяин. Среди них оказалась одна женщина удивительной красоты. Подобных ей я еще не встречал ни разу. Она была так тонка и хрупка, что казалась прозрачной. Ее кожа светилась изнутри, и этот свет заворожил меня. Огромные глаза свели меня с ума. Я потерял голову, едва увидев ее. Она должна была стать моей! Я бросился в ноги к Веславу, умоляя отдать мне ее. Я готов был заплатить, сколько он скажет, даже больше. Я отдал бы ему все деньги, что у меня были! Я и отдал! Но он лишь посмеялся надо мной, бросил монеты мне в лицо и увез ее к себе. Долгие годы я не мог с этим смириться! Не мог ее забыть! А он, должно быть, уже и не вспоминает о ней. Мне ненавистно его вечно довольное лицо!

– Ты поэтому пытался отравить его? – От услышанного Юна мутило еще больше. Откровения надсмотрщика слушать было неприятно. Юн им не верил. Человек, подобный Этулу, не способен был на чувства. Ему не давало покоя уязвленное самолюбие и более ничего. Он привык получать то, что ему нравится, немедленно, воспринимая рабов, как легкую добычу, и то, что эту добычу увели у него из-под носа, не понравилось ему.

– Я не пытался отравить его, глупец, с чего ты взял?! И потом, это была бы слишком лёгкая смерть для него!

– Лёгкая смерть? Все, кто выпил яд, умирали в страшных мучениях, Этул.

Этул засмеялся:

– Мне на них плевать! Пусть хоть все сдохнут в этом поместье! Никого не жаль! А теперь, молодой дурак, живо говори, куда твой хозяин дел мешок! У Горана его нет!

– Зачем тебе этот мешок, Этул? Дался он тебе?

– Мне обещали хорошо заплатить, ежели я найду мешок.

– Кто обещал, Этул?

– Так я тебе и сказал!

– Ну и ищи тогда сам, Этул. Я ничем не могу тебе помочь, если только дать пинка, чтоб искалось быстрее!

– Что, негодяй, смеёшься? Ну, смейся-смейся! Твой новый приятель тоже все смеялся, но теперь ему не до веселья!!

Увидев лицо Юна, Этул захохотал.

– Что с Тамиром? – Юн замер. Его вдруг сковал ужас. Что могло случиться за такое короткое время? Неужели Тамиру тоже подсунул яд неизвестный отравитель?

– С этим грязным рабом? Господин отправил его к Молчану, за то, что недоносок проморгал яд, какой вам подсунули в кувшин!! А может и сам его туда бросил! Я недавно видел его входящим в конюшню!

Юн схватился за стену. Тамир! Он же ни в чем не виноват! Ни в чем. Это из-за него, Юна, и его воды, он отвлекся. А еще из-за пирогов. Почему Юн не соврал ему, что ему ничего не нужно? Что ему стоило сказать, что он не хочет есть?

Более не таясь, юноша сделал несколько шагов и встал прямо перед Этулом. Тот, наконец, это заметил:

– Куда это ты собрался, щенок? Хочешь оставить меня один на один с твоим хозяином? Не выйдет! Ты останешься здесь, и я скажу ему, что это ты разнес его покои. А вовсе не я!

И он улыбнулся щербатым ртом, восхищаясь своей безумной идеей. А после наклонился и достал из-под кровати короткую толстую дубинку, какая, видимо, была все время с ним. И, наслаждаясь, показал ее Юну.

– Как тебе такое угощение, парень? Нравится?

– Очень нравится… – Медленно произнёс Юн. Он говорил совсем тихо, чуть склонив голову. Уловка сработала, Этул, не расслышав, наклонился:

– Что ты сказал?

– Тебе тоже понравится, Этул! – И Юн резко ударил надсмотрщика головой в лицо. Тот вскрикнул и отшатнулся, вскидывая руки. А Юн шагнул вперед и добавил ему ногой в грудь. Этула кинуло назад, он застонал, с трудом удерживая равновесие, но все-таки устоял на ногах, ибо был достаточно мощным, чтобы сдаться сразу. И тогда Юн, развернувшись вокруг себя, ударил его сапогом в живот. Этула отнесло назад и знатно приложило о стену, он согнулся, хватая ртом воздух, и тогда Юн подошел и резким ударом локтя по шее отправил его на пол. Этул свалился вниз бесформенным кулем, загораживая двери. Дубинка выпала из его рук, Юн точным ударом ноги отправил ее в дальний угол покоев, с наслаждением наступил надсмотрщику на спину, перешагивая, и выскочил вон из комнаты. И тут боль прошила хребет, будто копье, что пробивает щит. Ему даже послышался такой же звук, с каким острие проходит сквозь дерево. Дикая дурнота вновь поднялась откуда-то из глубин. Он замер на мгновение, пережидая ее и часто дыша, а после вновь бросился бежать, моля всех богов, какие есть на свете, чтобы не повстречаться сейчас с хозяином или господином Гораном и успеть спасти приятеля. Тамир не должен пострадать из-за него! Не должен!

На улице он вновь на мгновение остановился, ослепленный ярким солнцем, в глазах потемнело, по спине прошла болезненная судорога. Он затаил дыхание, а затем, более не обращая ни на что внимания, рванул в сторону конюшни. Пробегая по дорожке, он заметил справа движение. Чья-то фигура бросилась ему наперерез. Время назад он отозвался бы скорее, когда тело его было полностью ему подвластно. Но сейчас он торопился на помощь, борясь с болью, и потому решил, что должен проскочить. Но, удивившись себе, не успел. То ли незнакомец оказался очень быстр, то ли Юн двигался слишком медленно, но тот врезался в него со всей силы, сбивая с ног. Юн успел в последнее мгновение чуть отклониться, уходя от прямого столкновения, упал, покатившись кубарем и закрывая глаза. На миг ему почудилось даже, что он лишился чувств. В голове возник странный темный туман. В этом тумане совсем рядом раздались шаги, кто-то присел подле него:

– Ты так торопишься на свои похороны, приятель?

Юн открыл глаза. На него весело смотрел раб из Каффы, один из тех, кого они спасли из пылающего сарая и привезли с собой, определив помощником на кухню. И тот, который наливал ему воду. Там, в городе, он показался Юну молодым, но сейчас, вблизи, он заметил сеть морщинок вокруг его глаз и темную, будто высохшую, кожу. На лбу и щеках раба она отличалась цветом, стало быть, он когда-то носил бороду, которую сбрил. И совсем недавно. Странно. Обычно на пленников жалели воду, и они лишь обрастали бородами.

– Сбежать собрался? – Раб криво ухмыльнулся, следя за тем, как Юн пытается встать.

– У меня важное дело! Уйди с дороги!

Юн, наконец, поднялся на ноги. Раб тоже, загораживая ему путь.

Взгляд его Юну не нравился. Вовсе не нравился. Этот человек глядел так, будто ненавидел его всей душой. Вот только за что? И когда он успел заслужить такую ненависть?

– Ты не ответил на мой вопрос, мальчишка? Далеко ли ты собрался? В доме уважаемого господина Горана рабы не ходят праздно по улице, а тем более не бегают. Неужто, ты этого не знаешь? Поворачивай назад, покуда тебя не поймали и не посчитали беглым.

– Пусти меня! Мне надо на конюшню!

Раб засмеялся, запрокидывая голову:

– Ну, такое я могу тебе устроить. Прямо сейчас, если ты не вернешься в дом!

– Какое твое дело, куда я иду и когда могу вернуться! Уйди с дороги, сказал! – Юн попытался обойти его. Но ему вновь преградили путь. Раб стоял совсем близко и смотрел пристально. Глаза его были полны веселой злости, что сейчас билась в них, будто волны моря во время шторма.

– Повара спасать собрался? Поздно! Дурака этого ничто уже не спасет, ежели его хозяин приговорил. Подумать только, яд своим хозяевам подсунуть! Каков мерзавец неблагодарный!!! И это за все хорошее, что для него господин Горан сделал! Как его хозяин сразу-то не порешил сгоряча? Он такое любит! Сам суд над всеми вершит! Сам и милует. Отцом родным для всех казаться хочет. Но только не выйдет у него ничего, зверя лютого! По его личине-то сразу и не поймешь, каков он. Перекидывается, будто оборотень. Один раз таков, а другой раз – другой.

Юн сузил глаза и сжал кулаки:

– Откуда ты так много про господина Горана знаешь? Ты ж его едва узнал? И про яд тебе ничего неизвестно должно быть! Тебя не было в покоях, когда все случилось! Ты не мог знать про такое, только, если сам не всыпал в кувшин отраву. Как тебе это удалось с такими длинными рукавами? Поди, мешают они тебе? Давай помогу, укорочу чуток! – И он сделал шаг в сторону противника, неожиданно узнав его пальцы, которыми тот протягивал ему кружку с водой, когда Юн сидел в подвале.

Раб мигом перестал улыбаться. Его лицо покраснело от злобы, он вскинул руки над головой, длинные рукава рубахи съехали до локтей… И Юн отшатнулся. Страшные неровные, местами почерневшие пальцы рук раба торчали в разные стороны, напоминая собою иссохшие ветви старого дерева. Они были изогнуты так уродливо, что сам вид их напоминал более хворост, что перележал в лесу зиму, нежели конечности человека. Тот зло оскалился:

– Что смотришь? Трудно глядеть? Это господин Горан постарался. Руки мне по охоте своей переломал. Каблуками коваными по пальцам прошелся да передавил их все за здорово живешь! За то, что я ему дорогу перешел, вурдалаку проклятому! Удачливей его оказался! Так он мне пальцы-то изничтожил, да еще сказал – для того это, чтобы я своими руками уже ничего сотворить не мог! А я, как видишь, кое-что могу еще. Наперекор ему учился! И теперь, если кто мне поперек встанет, остановить того сумею, не сомневайся.

Юн заметил, как в ладонях раба блеснуло лезвие. Кинжал. Длинный, треугольной формы, с широким, сужающимся к низу лезвием… И несколькими долами…

– Сам наточил. – Любовно погладил его раб, делая шаг в сторону юноши. – Острый. Сейчас ты в этом убедишься, щенок!

Юн отступил, оглядываясь, и ища хоть что-то, что помогло бы ему. Вокруг росли деревья, но их ветки были слишком тонки, чтобы служить оружием. И тогда он снял с пояса свой плетёный ремень. Его противник засмеялся:

– Чем он тебе поможет, дурачина? Против моего ножа твоя веревица скудная – забава детячья!

– Ну вот и позабавимся сейчас! Будто дети! – Юн начал медленно обходить противника, который криво усмехался, крутя кинжал в своих неровных страшных пальцах. Получалось довольно ловко. Юн понимал, что за этим должно последовать какое-то резкое движение. Либо он метнет нож, либо кинется сам. Тот, не выдержав, выбрал второе. Уж очень хотелось ему разделаться с щуплым на вид мальчишкой быстрее. Юн отклонился и резко выбросил свой пояс вперед, одновременно дергая его на себя. Сработало, словно петля. Пояс зацепил лезвие и выдернул его из кривых рук напавшего раба, отбросив в сторону. Тот закричал от злости, бросаясь за оружием, быстро подобрал его и громко свистнул. Из ближайших кустов появилось еще несколько рабов. Один из них оказался вторым спасенным.

– Я гляжу, о благодарности вы и понятия не имеете? Так мечтали в том сарае изжариться, а вам помешали? – Юн ухмыльнулся, отступая назад и следя за остальными противниками. Спасенный раб держал в руках палку, картинно поигрывая ею. Как назло, никто из обитателей дома не видел, что творилось на дороге, ведущей в конюшню. В этой части поместья всегда было малолюдно. Здесь начиналась вотчина Молчана, а его в доме боялись, предпочитая обходить это место стороной, словно дом людоеда в лесу.

– Чего вы стоите? – Из-за деревьев показался Этул. И Юн мысленно застонал. Надо было бить его сильнее, чтобы не поднялся так споро. В руках тот вновь держал свою увесистую дубинку.

– Убейте уже этого сопляка! Он никому не сдался! А после расправимся с хозяевами, и подожжём поместье. Будет Горану над нами измываться! – Приказал Этул, тряся головой, будто стремясь вылить из ушей призрачную воду, какая сейчас мешала ему.

Рабы зашумели, согласно кивая головами.

Юн сделал еще шаг назад, лихорадочно соображая, как отобрать палку у Этула. До того, как нападут остальные. Он уже продумал ход действий… Шагнул ближе, наматывая пояс себе на руку…

И тут раздался знакомый голос:

– Как вас тут много собралось. И все на одного безоружного. Так не пойдет, други мои!

Юн повернул голову и радостно вскрикнул:

– Тамир!

– Он самый! А кто же еще? Держи!

Тамир, немного растрепанный, но вполне себе живой и здоровый, держал в руках две увесистые палки. Одну он бросил Юну, вторую перехватил сам, вставая рядом с приятелем плечом к плечу. И развернулся лицом к оторопевшим рабам:

– Кто-то поторопился меня похоронить?

И тут разозленные рабы с рычанием бросились на них.

Тамир шагнул им навстречу, прикрывая Юна и принимая на себя первую часть ударов напавших. Он понимал, что его друг сейчас не может биться в полную силу. И, не раздумывая, принял бой.

А сражаться Тамир умел! Высокий, сильный и ловкий, он отражал удары обезумевших рабов с мастерством опытного воина. Юн, несмотря на боль в ребрах, какая лишала его сейчас былой ловкости, все же не отставал. Оба бились спина к спине, будто всегда так делали, понимая друг друга с полуслова и полувзгляда. Скоро Этул получил резкий удар палкой по голове и упал, грязно ругаясь и закрывая лицо, по которому стекала кровь. Юн ногой отправил человека с переломанными пальцами в толпу остальных рабов, не давая ему применить свой смертоносный кинжал. И того унесло, будто ветром, впечатывая в них со страшной силой. Все сплелись в единую кучу. Это дало хоть какую-то передышку. На шум из конюшни выскочил Молчан с кнутом в руках. Какие-то мгновения он оглядывался, оценивая происходящее, а после бросился на помощь молодым людям.

Скоро раздались крики, кое-кто из напавших получил по весьма болезненному удару кнутом. Наконечник его был из прочного железа, поэтому досталось напавшим знатно. Но те, будто не чувствуя боли, или впрямь обезумев, все рвались и рвались к юношам и конюху, в отчаянной попытке достать их. А с виноградников уже прибывали новые подкрепления обозленных рабов. Кто-то здорово накрутил их, чтобы они пришли, и они с безумной злостью орали проклятья и кидали в парней камни. У некоторых в руках тоже были палки, виноградные ножи и даже мотыги, которые они торопились применить. Кто-то уже притащил зажженный факел, угрожая поджечь дом и конюшню. Молчан закричал, размахивая кнутом. Кольцо рабов начало смыкаться вокруг них.

*

Веслав замер в дверях, оглядываясь в тревоге. Их покои были разгромлены! Кушетки сдвинуты со своих мест. Одна скамья поломана, будто её пнули со всей силой. Юн куда-то исчез и вряд ли это произошло по его доброй воле. Прислушавшись, Веслав услышал голоса. Точнее, целый гул голосов, словно за окнами шумел бурный речной поток. Он развернулся к двери. И услышал торопливые шаги.

Скоро на пороге покоев показались задыхающиеся от волнения Калерия и прачка Дора. Обе почти с безумными лицами.

– Веслав!!!! – Калерия бросилась к нему, задыхаясь. – Нужна твоя помощь! Быстрее! И Горана зови! Всех! Всех зовите! Бедааа!

– Что?!!! Что случилось?!! – Веслав смотрел на обеих женщин, которые едва переводили дух от страшного волнения. Из своих комнат уже бежал Горан и даже ковылял вслед за ним Ромэро, тяжело дыша и отдуваясь при каждом шаге. Лохматый слуга его Божан плёлся за ними, прихрамывая.

– Тетя, что случилось? – Горан схватил тетку за руки, одновременно прислушиваясь к шуму за окном:

– Что происходит, черт возьми? Что это за крики?!

– Горан!! Идем быстрее! Их сейчас убьют!!!! – Калерия задыхалась.

И тут вступила Дора, которая смогла справиться с волнением быстрее, чем хозяйка.

– У конюшен страшная драка! Даже, скорее бой! Похоже, сцепились домашние рабы и те, что с виноградников. Они напали на твоего слугу, господин Веслав. И на Тамира. Молчан вступился за мальчишек. Там сейчас идет настоящее сражение. Рабы восстали!!!

– Нападающих чертова тьма! – Наконец смогла подать голос Калерия. Воздух от волнения с трудом проникал в ее горло. – Половина виноградника желает сейчас нам смерти и рвется сюда! Они уже на дороге к конюшне! От нее до дома всего ничего! Восставшие скоро будут здесь! Скорее! Надо их остановить!

– Когда это произошло? – Горан скинул с себя кафтан и быстро закатал рукава

– Похоже, только что. Мы не сразу заметили. Услышали вопли и пошли посмотреть. На мальчишек напали всем скопом. Молчан вступился за них. Там сейчас творится что-то невообразимое! Рабы словно обезумели!!! Мы попытались их остановить, но они ничего не слышат. – Зубы у Калерии стучали против ее воли. Она хорошо понимала, что случится, если всю эту рычащую толпу не унять сейчас. А это казалось невыполнимым!

– Вам же лучше, что вас не услышали, Калерия! – Веслав откинул тюфяк на кушетке, доставая из-под него меч. Горан усмехнулся, а Веслав быстро всучил ему кинжал, что вынул из ножен, подхватил лук со стрелами и оба выскочили вон из дома. За ними решительно бросились Калерия и Дора.

Горан оглянулся:

– Ну, вы-то куда?!!!

– На помощь! – Крикнула Калерия, тяжело дыша.

*

У конюшен действительно бушевало побоище. Рабов прибавилось, и с трудом можно было различить, кто за кого. Юношей оттеснили к стенам, какие служили им доброй защитой сейчас. Сражаясь плечом к плечу, они отбивались палками от обезумевшей толпы. Рабы бросались на них раз за разом, будто волны бурного прибоя, и Тамир прикрывал Юна, как мог. Тот, сжав зубы, ловко орудовал своей палкой, нанося напавшим быстрые и болезненные удары, не упуская из вида никого. Тамир, двинувший кому-то кулаком в зубы, крикнул отчаянно:

– Юн! Берегись!

Юн вовремя пригнулся. Сучковатая тяжёлая дубина просвистела у него над головой, задев волосы, и в это мгновение Молчан обрушил свой кнут на голову напавшего на Юна раба. Тот закричал, падая. Через упавшего перебрался человек с изломанными пальцами, пробиваясь к Юну и рыча от злости, будто сделался сейчас диким зверем. Горан шагнул ближе и ахнул, внезапно узнавая его:

– Алф! Черт тебя раздери!!! Скотина!!! Как ты здесь оказался?!!! Почему ты до сих пор жив???

Человек с пальцами оглянулся и, заметив бывшего хозяина, ринулся сквозь толпу к нему. Весь рот у него был в крови, усиливая его сходство с хищником. А Тамир уже разворачивался в другую сторону, дуя на окровавленный кулак.

– И тебе того же, господин! Чтоб ты провалился! – Кривляясь, крикнул тот, кого назвали Алфом, со злобой расталкивая толпу.

– Горан, у него кинжал! Берегись! – Подбегая, крикнул Веслав. Он плашмя обрушил меч на спину одного из рабов, рукояткой саданул другого, и освободив себе дорогу, за шиворот откинул Алфа в сторону, развернув его и отправив свой мощный кулак ему в живот. И пока тот согнувшись, хватал ртом воздух, Веслав оттеснил от Тамира двух совершенно ничего не соображающих рабов, ошалевших от вида крови, наносящих ему беспорядочные удары палками, которые тот, впрочем, легко отбивал. Еще у нескольких человек Веслав заметил тесаки. Ими они пробивали себе дорогу к Юну и Тамиру, какие были вооружены лишь палками. И тогда он, отскочив, потянул из-за спины лук. Скоро напавшие начали падать один за другим, сраженные стрелами. Это заставило некоторых мигом отрезветь и обратиться в бегство. Половина из них осталась лежать на дорожке… Скоро колчан опустел, и Веслав бросил лук в траву, вклиниваясь в неплохо вооруженную (как он теперь заметил) толпу с мечом в руках. А на подмогу уже прибывали охранные люди Горана, не знающие ни в чем сомнений.

Молчан схватил за шкирку еще двух рвущихся к нему рабов, стукнул их лбами, и они повалились на землю, оглушенные. Остальные напавшие, ещё не вошедшие в раж, понемногу начали отступать, испугавшись прибытия мощных телохранителей Горана. Тех оказалось довольно много.

Веслав проткнул мечом раба, что пытался исподтишка ударить Молчана чем-то, похожим на пику с длинным острием, и начал пробиваться к Юну, который бился сразу с двумя здоровыми рабами, превосходящими его по росту и по силе почти вдвое. И тут раздался отчаянный вопль Тамира:

– Господин Веслав! Сзади!

Веслав развернулся, и дальше ему почудилось, что все вокруг замедлилось. Он видел, как Алф, оказавшийся совсем рядом с ним, с громкими ругательствами посылает свою руку с зажатым в ней кинжалом в его сторону. Лезвие блеснуло на солнце. Веслав еще не успел ничего предпринять для защиты, как что-то с силой толкнуло его в плечо. Его отнесло в сторону, кинув в объятия Молчана, а на его месте возник Юн, принимая весь удар на себя. Веслав с ужасом увидел, как парень, выбросив руки вперёд, захватил ладонями клинок, дёрнул его, уже не успевая уйти в сторону, и резко ударил Алфа головой в лицо. Алф упал оглушенный, выпустив нож из ладоней, а Юн остался стоять, сжимая кинжал обеими руками так крепко, что костяшки пальцев побелели. Торчала лишь рукоять. Сквозь стиснутые пальцы струилась кровь и медленно капала на землю.

Вдруг снова раздался крик:

– Ююююнннн! Нннет!

За спиной парня, подскочивший к нему Этул замахнулся тяжелой дубинкой, целя ему в голову. И вдруг чья-то ладонь перехватила его руку и страшный удар в лицо свалил Этула с ног. Божан каким-то чудом оказался в самой гуще схватки, придя на помощь. Ноги Юна подогнулись, и он начал медленно оседать прямо на руки того же Божана, который подхватил его, осторожно придерживая. Юн опустился на колени, чуть наклонившись вперед и продолжая судорожно сжимать нож. Вся его рубаха спереди была мокрой. И потемневшей от крови. А Божан отступил, растворяясь в толпе…

Веслав, освобождая себе путь с помощью меча, бросился к Юну. Упав рядом, он с горестным криком накрыл ладонями мокрые от крови пальцы парня и заглянул ему в глаза. На рану он не смотрел. Не хотел знать, что увидит. И так все было ясно. Кинжал, какой он успел заметить, не оставлял надежды. Удар, пришедшийся в живот, был смертелен, парню оставалось немного. Нож, вернее всего, нанес ему страшные раны, о каких не хотелось даже думать. Как он еще держится, не понятно?

– Юн! – Рядом возник Тамир. Его глаза были распахнуты в ужасе. Напротив, дрожа, появилась Калерия, ее обнимала Дора. Приковылял даже Ромэро.

– Все хорошо, не тревожьтесь. – Стуча зубами, прошептал Юн. И смущённо улыбнулся.

Веслав почувствовал, что горло перехватывает. Нет!!! Нееееет!! Только не сейчас!!! Только не этот храбрый парень, которого ему послали небеса. Только не он!!! Так не должно было случиться! Никогда!!!!

– Ты не ранен, господин? – Губы Юна дрожали. Он с трудом поворотил голову к хозяину. Застонав от вопроса, Веслав уткнулся лбом в его плечо. Калерия зарыдала.

Юн посмотрел на нее:

– Все же в порядке, не плачь, госпожа!

Сражение остановилось само собой, половина восставших была повержена, а вторая половина сдалась в плен, испугавшись случившегося. Горан шагнул к пытающемуся подняться Алфу и со всей силы впечатал кулак ему в лицо. Тот снова упал.

Юн вздрогнул, и Веслав, никого не стесняясь, притянул его к себе. Мальчишка только что спас ему жизнь. Ценою своей. Надо найти в себе силы и осмотреть его рану. Веслав, горестно вздохнув, наклонился к парню и отвернул отяжелевший от крови рукав его рубахи, едва прикрывающий рукоять кинжала. Взглянул. Втянул в себя воздух. И замер, чуть опустив голову. Темные волоса, растрепавшись, завесили ему все лицо.

– Веслав, что там? Что?!!! – Горан в волнении бросился к ним. Калерия закрыла лицо руками. Дора плакала. Молчан шагнул ближе, тяжело дыша и понимая, что парень сжимает обеими руками не столько нож, сколько внутренности, какие тот по лютости своей, без сомнения, обнажил.

– Сам погляди! – Глухо произнес Веслав.

Опустившись рядом, Горан нетерпеливо оттолкнул ладони Веслава, держащие руки Юна. Взглянул. И закрыл глаза, опуская голову низко и качая ею. Дора заскулила, зажимая рот рукой. А Горан вновь поднял голову. Встал медленно на ноги. Обвел всех взглядом. И… неожиданно широко улыбнулся. Все замерли, глядя на него и ничего не понимая. Горан вновь покачал головой, будто не веря себе самому. То, что он увидел, поразило его. Острие кинжала упиралось в ткань рубахи, не проделав в ней даже дыры! Юн удержал нож одними ладонями, не позволив Алфу ранить себя. Но порезы были страшны, обнажив мясо, руки будто вывернуло наизнанку. Из ран, не останавливаясь, струилась кровь. Веслав аккуратно вынул окровавленный нож из судорожно сжатых пальцев юноши, оторвал кусок от подола своей рубахи и перевязал раны, стянув сильнее. Ткань мгновенно сделалась красна. Юн, в удивлении разглядывая ладони, упрямо начал подниматься на ноги. Тамир помог ему, поднырнув под руку.

Кровь продолжала капать на землю и забрызгала сапоги стоящего рядом Веслава. Юн взглянул на него:

– Я почищу… Сейчас… господин Веслав.

– Юн, замолкни! И не говори более ничего! – Веслав видел, что парень держится с трудом. Глаза его глядели на всех, но будто бы ничего не видели.

Юн повернулся к Горану, зубы его стучали, тело начала сотрясать дрожь:

– Господин Ггоран! Это я! Я!… Ттамира… разговором… ззаморочил. Отвлек… Я … ввиноват… Что… Яд ппрозевали. Не он! Я! Я ххотел…

Но, что он хотел, осталось неизвестным, потому что парень, вдруг сделавшись белым, резко замолчал, его качнуло, он закрыл глаза и упал бы, если бы Веслав и Тамир не подхватили его с двух сторон, опуская осторожно в траву. Светловолосая голова откинулась назад и обнажилась шея, на которой темным оберегом повис крестик, исполнивший сегодня свое предназначение в полной мере.

– Ну-ка, дорогу дайте! – Молчан, склонившись над беспамятным парнем, подхватил его легко на руки и произнёс хрипло:

– Ко мне понесем. Руки будем спасать, покуда он чувств лишился.

– Как спасать? – Дрожащим от недавних слез голосом, спросила Калерия.

– Как-как? По кускам собирать!! Будто покрывало лоскутное!! Ежели сумеем! Чтобы кровью не истек. Ну и рук не потерял!

Калерия покачала головой, закрывая лицо, а Горан уже раздавал указания подошедшим охранникам, что успели связать сдавшихся им выживших рабов:

– Всех мерзавцев, что бились здесь, в кандалы! И в подвале закрыть! Следить днем и ночью, я позже с ними разберусь. А с тобой… – Он шагнул к Алфу, что возился сейчас на земле, пытаясь встать, и наслаждением наступил сапогом на его уродливую ладонь. Алф закричал.

– С тобой у нас будет особый разговор. И твои руки покажутся тебе детской болячкой по сравнению с тем, что я с тобой сделаю!!! После того, как ты поведаешь мне, как сумел вернуться сюда в облике простого раба. Мне бы хотелось знать, кто тебе помогал? И сколько таких людей здесь, в доме??? Начинай уже думать, что сказать мне… Станешь молчать, пожалеешь!!!

Алф взглянул в глаза бывшего хозяина и застонал, понимая, с каким удовольствием тот осуществит свои угрозы.

*

– Нет, Молчан, – Подала голос Калерия, следя за тем, как тот легко держит на руках Юна. – В кухню неси. Там большой стол, вода и тряпицы чистые я подать велю.

– Госпожа, – Молчан посмотрел на нее удивленно. – Мальчишка – раб. Не пристало лечить рабов там, где готовят пищу для свободных людей. Да и кровью мы все зальем.

– Я сказала!!! Неси в кухню!!!

Окружающие, в том числе Горан с Веславом, пригнули головы. Когда Калерия говорила таким тоном, с ней лучше было не спорить. Себе дороже.

Молчан улыбнулся в усы, кивнул и понес Юна к дому, держа бережно, словно собственного уснувшего от усталости ребенка. Рабы, что не участвовали в побоище, а были лишь невольными свидетелями его, возвращались на виноградники к работе и горестно качали головами, следя за шествием.

– Тамир! – Приказал Молчан . – Стол освободи!

Вместо Тамира приказ выполнил Горан, просто смахнув на пол несколько пучков зелени и пару плошек с какой-то нехитрой едой.

– Тряпицы постелите, какие есть!

Дора уже успела притащить несколько чистых тряпок и пару старых простыней, одну из которых и постелили на стол.

– Тамир, принеси корзинку с моими струментами, коими я лошадей лечу. И там у меня на полке две скляницы обретаются, на одной голова человечья обозначена – тоже тащи.

Повар исчез за дверью…

Молчан осторожно положил Юна на стол. Тот застонал еле слышно. Одна изувеченная рука откинулась в сторону, кровь мигом образовала на простынях кровавые пятна, которые беспрестанно расширялись, поглощая ткань и скоро достигли края…

– Рубаха к спине пристала чуток… Видать рана какая открылась или в драке задели. – Молчан поцокал языком, поворачивая парня на бок и разглядывая кровавые пятна у него на спине. Красная влага щедро просочилась сквозь ткань рубахи.

Веслав протянул ему нож:

– Срезай давай. Сымать не с руки сейчас! Возни много. И штаны тоже, их все кровянкой запачкало.

Горан оглядел всех и произнёс жестким голосом:

– Женщины пусть выйдут, негоже на такое смотреть.

Калерия возмущенно фыркнула:

– Горан, ты же знаешь, сколько мне лет, я вырастила сына, тебя видела совсем маленьким, когда ты голый ползал по двору. Что я там увижу, что меня в смущение ввергнет?

Присутствующие весело засмеялись, поглядывая на Горана. Даже Веслав не удержался от улыбки. Это разозлило его друга еще больше, и он процедил:

– Мои приказы не обсуждать! Все женщины – вон из кухни! Или выпровожу силой! И в подвале закрою!

– Мы лишь хотим помочь, Горан! – Сделала последнюю попытку Калерия. – Женские руки мягче, поверь.

– Вон, я сказаааал!!!

Покачав головой и понимая, что спорить с племянником, когда он в таком состоянии, бесполезно, Калерия поманила за собой Дору, и обе медленно направились к выходу. На пороге Калерия обернулась, смерила Горана возмущенным взглядом, фыркнула и ушла.

Оставшиеся вновь заулыбались.

Веслав следил за тем, как споро Молчан срезал залитую кровью рубаху, а затем и штаны с Юна. Худое тело парня, лишившись своих мягких оков, оказалось мускулистым и ладно скроенным. Горан присвистнул, узрев на спине его поверх старых, едва начавших заживать ран, страшный кровавый след от палки Веслава. Тот сжал зубы. При дневном свете все гляделось гораздо страшнее, чем вечером. Рана теперь лопнула, открылась, и кровь медленно сочилась из нее на стол.

Вернулся Тамир, неся с собой небольшую корзинку, укрытую старой тряпицей и две скляницы из мутного стекла.

Молчан кивнул, благодаря, порылся в корзине и вынул из нее небольшую миску с носиком. Оглядев ее со всех сторон, налил из бутылочки с изображением головы немного жидкости, после добавил чуть больше из другой, поболтал в руках и протянул миску Веславу:

– Пои его, тока осторожно, зелье горькое, может выплюнуть.

– Что это? – Веслав взял миску и настороженно посмотрел на Молчана.

– Болиголов. И еще одна моя настойка. В ней трава, какая делает болиголов безвредным. Состав ровно такой, чтобы можно было крепко заснуть, но на тот свет не сгинуть. Я его беру, когда лошадок лечу.

– Но Юн же не лошадь.

– Потому и настой другой. Слабее… Господин, я разумею, что после всех здешних душегубств ты не веришь никому. Но, ежели, ты хочешь, чтобы твой слуга остался живым и здоровым, и сумел опосля всего что-то делать по дому руками, ты мне доверишься. Я его травить и не думаю. Но иначе нельзя. Он придет в себя от боли, едва я начну рану лечить. И мы ничего поделать не сумеем. И парню останется одна дорога – на базарную площадь просить милостыню. Ты этого хочешь, господин?

– Как ты раны лечить задумал? Скажешь?

– Отчего ж не сказать? Скажу… Шить их стану. Точно так, как куски ткани сшивают. И такими же иглами. Зело хорошо выходит. Нити кожу соединят меж собою, и края ее один к другому приникнут, а после прирастут. Рука целой сделается.

– Это откуда же ты ведаешь такое, Молчан? Никак ты знахарь? Али кудесник какой? – Веслав глядел с удивлением. Молчан нахмурился:

– Как тебе больше по нраву, господин, так и зови. Лечение от прозвания все одно не поменяется.

Веслав посмотрел на него, качая головой с недоверием, повернул Юна к себе и аккуратно принялся вливать ему в рот настой сонной травы. Парень закашлялся и застонал, резко открыв глаза:

– Не надо!! – Прошептали его губы еле слышно. Он смотрел мимо Веслава, будто пребывая в каком-то своём мире. Серые глаза его затуманились. Силы, какие еще хранило в себе израненное тело, похоже, окончательно покинули его.

– Давай, господин, не боись. – Командовал Молчан. – Он сейчас не разумеет, что происходит. Он видит что-то свое.

– Мне не нравится то, что он видит. – Отрезал Веслав, но поить Юна продолжил. Тот выпил настой, еще раз закашлялся, и глаза его медленно закрылись. Казалось, он уснул. Тамир наклонился над ним и прислушался. Дышал тот ровно, лицо сделалось спокойным, и лишь в уголках глаз собралась слезная влага, стекая по щеке. Веслав осторожно вытер ее.

Молчан еще порылся в корзине и достал небольшой кожаный сверток, развернул его, и все ахнули – в свертке лежало около десятка игл, разных размеров и толщины. Молчан вынул одну, не очень большую, после вытащил откуда-то еще один сверточек, поменьше, достал из него странного вида нить и огляделся:

– Огня дайте!

Тамир подал ему пылающий уголёк из печи на глиняном блюдце. Молчан вставил в иглу нить, прокалил острие и вновь полез в корзину, достав оттуда бутыль.

– Что это? – Веслав следил за происходящим завороженно. Похоже, Молчан хорошо знал, что делать. Остальные помалкивали. Знахарство Молчана для многих явилось откровением.

– Вино. Самое крепкое, какое делают у нас на виноградниках.

– Зачем?

Вместо ответа, Молчан опрокинул бутыль сперва над одной развороченной рукой юноши, а после над другой. Вино запузырилось в ранах, а Юн застонал и забился, продолжая шептать:

– Нет! Пустите! Больно!

Молчан посмотрел на нахмурившегося Веслава, окинул взглядом остальных и произнёс:

– Ну, начнем, помолясь. Держи его руку, господин. А прочим уйти лучше. Мешаться будете, да и зрелище сие неприятно и неинтересно вовсе, поверьте.

Веслав кивнул Горану, тот махнул всем рукой, и скоро кухня опустела.

– Что это за нити у тебя? Больно мудреные? – Веслав не мог не задать этот вопрос.

– Жилы овечьи. Из самого нутра барана берутся. Они тем хороши, что их вынимать не понадобиться, сами исчезнут, когда срок выйдет.

– Ишь ты, не ведал я о таком чуде.

– Нету тут чуда. Мир животный с нами по одну сторону, полезного в нем множество великое. Надо только знать, как это человеку в добро обратить. Ну, все, господин, рот узелком завяжи и не мешай мне!

– А помогать?

– Помогать можешь.

Веслав на всю жизнь запомнил то, что они делали. Он участвовал в битвах, видел кучу смертей, сам неоднократно бывал ранен, но действо, устроенное Молчаном, заставило его несколько раз закрывать глаза, один раз его чуть не стошнило, и еще его бросало то в жар, то в холод. Лоб был покрыт испариной, по спине текло, он был такой мокрый, что чувствовал себя младенцем, еще не научившимся ходить по нужде не себе в штаны.

Молчан посмеивался, командовал, что делать и одобрительно поглядывал на своего помощника:

– А ты духом-то знатен. Многие, что тебя моложе и зело крепче, от такого на пол бы давно пали да чувств лишились, а ты ничего. Стоишь еще.

– Я тоже пал, – Огрызнулся Веслав. – Просто ты не видишь.

Молчан засмеялся, сделал последний стежок, как заправская белошвейка, и произнес, любуясь на дело своих рук:

– Ну все, господин, теперь мазью твоей волшебной все смажем, перевяжем и спиной его займемся. Там рана больно велика! Вспухла знатно, да от того и прорвалась. Так оставлять нельзя. Ты, что ль, так постарался, хозяин? От души приложил. За что хоть так озлился-то, что парня не пожалел?

– Без злобы вышло. Случаем. На тренировке ратной руку не удержал, да чуть хребет ему не переломил. Сам себя казню за то знатно. Да поделать уж ничего нельзя. А мазь я отдал. Лекарю вашему звериному. Он первым рану сию исцелить пытался.

– Ты отдал. А я забрал. Мне нужнее. А лекарь этот и не лекарь вовсе, а так… Дурак при травах. Много понимает о себе. Козий знахарь, мать его етить! Чуть парня походя не загубил.

Веслав усмехнулся.

– Зол ты на него, как я погляжу, Молчан.

– Зол, не зол, а дело свое знаю.

Скоро в кухню спустился Тамир. Он тащил чистые тряпицы, порезанные на узкие полосы и длинную рубаху из плотного холста, с бахромой по вороту.

– Вот. Госпожа велела подать тебе, Молчан.

– Спаси Бог. Как раз ко времени. Ну, госпожа, какая женщина! А ум какой! С таким умом княгиней быть, а не поместьем виноградным управлять. Все знает, всех видит, обо всем разумеет. И добра необычайно!

Молчан говорил о хозяйке с такой теплой гордостью, что Веслав улыбнулся. И согласно кивнул головой.

– Господин Веслав, госпожа Калерия вам новые покои приготовила. Старые не годятся теперь. Этул их разворотил все. Да и запачкал. – Тамир внимательно следил за тем, как Молчан ловко перевязывает полосами холста спину его приятеля, не удосужившись объяснить, чем же замарал комнаты Этул… Веслав усмехнулся. Все и так было ясно… Очевидно тем, чего у надсмотрщика и так было в избытке, судя по его норову…

*

Руки Юна, вытянутые вдоль худого тела, обернутые чистыми тряпицами, слегка подрагивали. А сам он, осунувшийся и бледный, неподвижно лежащий на столе, казался неживым. Веслав с запоздалым ужасом подумал, что, если бы парень оказался менее проворным, а Алф лучше рассчитал свой удар, юноша точно также лежал бы сейчас перед ними, но уже бездыханным телом. Бывшего надсмотрщика все-таки подвели его поломанные пальцы.

Аккуратно приподняв за плечи, Веслав одел парня в рубаху и расправил. Своей длиной она доходила ему почти до колен.

– От, красота! – Усмехнулся Молчан, собирая свои инструменты. – И штаны, поди, не понадобятся.

Тамир подошел ближе и вгляделся в измученное лицо друга. Мокрые светлые волосы того прилипли ко лбу, губа была закушена, значит там, в своем сне, он все равно чувствовал всё, что с ним делали.

– Когда он проснется? – Веслав принялся лить из кувшина воду на руки Молчану. Тот старательно отмывал с них кровь. Кровь также была на столе и на полу, забрызгав даже лавку.

Молчан огляделся вокруг и кивнул Тамиру:

– Промой тут все!

Тот быстро взял тряпку и с готовностью принялся отмывать красные пятна…

– Чего молчишь? Сам, поди, не знаешь? – Веслав тоже вымыл руки из кувшина и вытер куском тряпицы, что осталась от перевязки. Рушником пользоваться не стал. Молчан последовал его примеру.

– Отчего ж не знаю? Знаю. Пробудится он не скоро. Не жди. Ослаб, ел мало, крови много из него вышло. К следующему вечеру, не раньше. Тело сил набраться должно. Глянь, какой он худющий, кожа да кости. В его возрасте вон селезнями ходят парни, разве что с ноги на ногу не переваливаются, а этот… В чем душа только держится? Давно он у тебя?

– Чуток дён всего, как купил. До этого он у Горана с месяц в яме сидел.

– Ишь ты, поди ж ты! А чего в яму-то посадили, боялись, что ль? Опасен больно?

Молчан говорил весело, но за веселостью легко проступал гнев. Ему было жаль Юна, и он не одобрял ни Горана, ни Веслава, но сказать прямо не мог, да и не его это было дело, мешаться в решения хозяев.

Но Веслав понял все очень хорошо.

– Прости, отец, но мы не всегда в своих поступках вольны. Сложилось так, как сложилось. Чего уж тут говорить.

– Знамо дело, господин. Не о чем говорить тут. Тебе с высоты твоей лучше видать, об чем речь вести положено. А мальчишка-то славный тебе достался! Гляди, хозяин, не загуби. Муж ты норова крутого, привык, чтоб все по тебе было. Сила в тебе большая. А его правда какова противу твоей? С ушко игольное. Не заметишь, как рукой махнешь СЛУЧАЕМ, и нет никого рядом, окромя твово гонору.

Веслав опустил голову. С ним давно никто так не разговаривал. Свободно и сурово. Все побаивались. Даже Горан. Слова этого простого человека походили на пощечину. Но именно она сейчас и была нужна. Даже необходима, будто снадобье, данное ко времени.

Веслав исподлобья взглянул на Молчана, словно сын на строгого отца и сказал негромко:

– Не загублю! Не боись! Мне о таком упоминать не след, сам знаю.

Молчан, недоверчиво хмыкнув, сложил все в свою корзинку, устроил туда же склянку с болиголовом, и протянул Веславу пузырёк с мазью:

– Накось, прибери. Я взял чуток для своей нужды, другое тебе возвращаю. Мальчишке опосля сна руки заново перевязать надобно будет. Да снадобьем сызнова смазать. Сам-то возьмешься, не побрезгуешь? Иль слугам каким поручи. Коль самому тебе не по чину с рабом возиться. Тамир пусть поможет, он парень толковый, все сделает, как надо.

Тамир весело улыбнулся и кивнул головой, продолжая орудовать тряпкой.

Молчан вздохнул, глядя на опустившего голову Веслава, улыбнулся и подошел к столу, разглядывая неподвижно лежащего Юна.

– Видал, какой крестик-то? Все ж таки человек православный. Откуда такое у него, не знаешь?

– Говорит, еще отец одел, когда он дитенком был.

– Смотри-ка, в такой круговерти сберег его! Молодец! Видать любил… Родных-то…

С этими словами он легко и бережно поднял Юна на руки и сказал, обращаясь к Тамиру:

– Давай, парень, говори, куды его несть-то теперь?

Тамир с готовностью отбросил тряпку и побежал показывать новые покои. Веслав тяжело вздохнул и отправился за ними, держась за перила лестницы. Юн поразил его сегодня. То, как он готов был жертвовать собой, не боясь смерти, подкупило Веслава. Он не ожидал от парня такого мужества. Мальчишка почти не знал его, опасался, но все одно бросился на защиту в который раз. Только сего дня все было в разы опаснее. Тот и впрямь не щадил жизни, отдавая ее заместо Веслава. Это дорогого стоило. И требовало ответной благодарности. Веслав теперь у него в долгу.

По дороге им встретились кухонные повара, сидящие на ступенях лестницы с усталыми лицами. Они подоспели на помощь Юну и Тамиру едва ли не ранее самого Веслава с Гораном и бились столь отчаянно, что даже Горан, от которого едва ли можно было дождаться благодарности, сказал им спасибо. В Оружейном зале (как для себя прозвал гостиную комнату Веслав) обретался Ромэро, поедающий орехи из цветастой миски. Он пятерней захватывал их и засовывал в рот прямо со скорлупой, которую ловко разгрызал и тут же сплевывал на пол. Рядом стоящий сутулый слуга его, Божан, быстро все убирал. Ромеро покачал головой неодобрительно, следя за тем, как Молчан несет на руках Юна:

– Ну и зачем это? Рабов еще лечить! Да на них же, как на собаках, заживает. Бросили бы в подвал дни на три, все бы и миновало. И еще интересно мне, Веслав, как быть теперь с тем, что твой парень на меня напал? Ты ничего не хочешь мне сказать? Хотя бы повиниться за него, коль он сам этакого не может?

Веслав поотстал немного, приблизился к Ромэро, аккуратно вынул у него из рук миску с орехами и с чувством шарахнул ее об пол. Осколки разлетелись. Орехи тоже. Ромэро вздрогнул и попятился, а Веслав продолжил, наступая с хрустом на скорлупу:

– Хочу, Ромэро. Очень хочу повиниться. Прости, что ранее этого не сделал.

И он со всей силы ударил того кулаком в выпирающий живот. Как еще совсем недавно Юн. Ромэро задохнулся, подался назад и прислонился к стене, подняв руки для защиты. А Веслав продолжил:

– Еще раз до парня хоть пальцем дотронешься, без моего на то позволения или где-нибудь его в доме для разговора остановишь, я тебе все, что у тебя лишнего в телесах имеется, отрежу. И свиньям скормлю! Понял ты меня? Или еще как объяснить?

– Понял. – Часто закивал головой Ромэро, вжимаясь в стену и старательно тараща глаза. Огромный русич сумел напугать его. Но в одну голову со страхом, Веслав прочел в глазах этого мерзкого существа будто бы веселье. Его глаза блеснули, и Веслав сплюнул. Толкнув Ромэро в стену еще раз, он окинул его холодным взглядом и ушёл, вытирая кулак рукавом. Ромэро могла исправить только могила, которая в ближайшее время, судя по его цветущему виду, ему явно не грозила.

Комнаты Калерия приготовила в этот раз через пару покоев от Горана. Но не близко к Ромэро. Сейчас их было две, соединенных меж собой деревянной дверью чуть выше человеческого роста, глубоко утопленной в толстую стену. Эта дверь, расположенная ближе к стене с окнами, связывала покои в единое целое – огромную спальню с высокими сводами и тяжелыми темными балками на потолке и другую, союзную с нею, совсем маленькую, узкую, уходящую в высоту, будто колодец, упавший на один бок от усталости. В главной стояла большая кровать с неизменным балдахином, убранным тяжелой дорогой тканью. В маленькой притулилась у стены узкая деревянная кушетка, на какую Молчан и положил осторожно Юна, накрыв бережно покрывалом. Парень слабо застонал и пошевелился, но не проснулся.

*

Там, в его глубоком вязком сне, ему было больно. Очень. С ним делали что-то, от чего хотелось кричать. Да, что там кричать, выть можно было от страшной боли в ладонях, которая скручивала сейчас руки… Но он ничего не мог с этим сделать, все тело будто сковало льдом, губы заледенели, и он не умел сейчас просить о помощи. Юн понимал, что где-то рядом обретался новый хозяин, он сердито говорил с кем-то, и этот кто-то отвечал голосом Молчана. Вновь и вновь приходила та страшная боль в ладонях, и Юн просил остановить ее, но его никто не слушал. Ему казалось, что господин Веслав гневается на кого-то. И Молчан тоже…

Юн с удивлением понял, что плачет. Такого не случалось с ним уже многие годы. Душа его давно превратилась в камень, и этот камень, накрыв всё собою, не давал чувствам прорваться наружу сквозь свою мертвую толщу. Слезы остались в далеком прошлом, какое Юн всеми силами старался забыть. Чтобы выжить. И потому был теперь удивлен, чувствуя их на своем лице. Может, он умер?

Теперь щекам было мокро, рукам больно, а сердцу страшно. Так продолжалось долго. Голова болела, ему казалось, что он тонет, опускаясь на самое дно сна. Сил терпеть такое вдруг не стало. Он оттолкнулся ногами от этого дна и принялся всплывать. На поверхности, втянув в себя густой воздух, он вновь попытался открыть глаза, и неожиданно у него получилось.

Сквозь мокрые ресницы он увидел колеблющееся пламя свечи, что стояла на деревянном столе подле кровати.

Где-то рядом угадывалось окно, тяжелая занавесь слабо шевелилась от ветра. За стеной слышались голоса. Сразу пришла боль, она дико пульсировала в руках и жгла огнем спину. Что с ним делали? Юн открыл глаза шире и попытался приподняться на локтях, осматривая комнату, в которой находился сейчас. Узкая, в одно окно, доходящее почти до самого пола, она вмещала лишь жесткую кушетку, рассчитанную на одного, маленький деревянный стол с неровной поверхностью и грубый тяжелый табурет в углу. Руки болели страшно. Юн поднес ладони к глазам и увидел, что они перевязаны холстами туго и аккуратно. Сам он был накрыт вязаным из цветастых нитей покрывалом, но довольно тонким, и еще его кто-то переодел в плотную холщовую рубаху. Где он? Куда его отнесли? Судя по орнаменту на стенах, он все в том же доме на виноградниках. Но что это за комната, в которой он оказался? И, главное, зачем он здесь?

Голова была мутной, воспоминания о случившемся возвращались медленно. Он вспомнил драку. Крик Тамира. Нож, летящий в его сторону. Дальше зиял черный провал. И еще он помнил боль в руках. Она пришла не сразу, но, когда пришла, избавиться от нее оказалось невозможным. Что Молчан делал с ним?

Юн вновь поднял руки к лицу. Туго перетянутые, они сильно болели, ладони жгло под повязкой.

Сколько же времени он был не в себе?

За окном прохладным покрывалом, вывешенным на всеобщее обозрение, трепетала тьма. Вечер наступил или уже была ночь, он не знал, но, оглядевшись, попытался понять. Толстая свеча в простом медном подсвечнике подле его кровати догорела почти до конца. Стало быть, ночь. Свечу зажгли, видать, едва стемнело, и тушить не стали, очевидно ожидая, когда он проснется. А он проспал в этот раз долго, введя хозяев в расход! Такие толстые, красивые, пахнущие медом свечи, стоили очень дорого. И он не хотел, чтобы их тратили на него. Хватило бы и какого-нибудь светца. Он закрыл глаза. Внезапно в памяти возникло… Он смотрит, как маленькая лучина горит на столе. Свет слабый, но ему нравится, как трепещет огонь. Он положил голову на руки и следит за ним. Небольшой кусок дерева укреплен в кованом витом держателе, огонь почти не разгоняет тьму… Но Юну так уютно в этом круге света! Нет, не Юну… Ладу… Юн тогда еще не родился. Потому что Лад пока никуда не ушел. Еще все хорошо… Теплая рука опускается на его макушку и ерошит весело волосы. Слышен смех. Матушка…

Юн тряхнул головой, прогоняя воспоминание. Камень где-то внутри сдвинулся с насиженного места. Вдруг стало тяжелее. И больнее… Он распахнул глаза, сжимая зубы, чтобы перетерпеть боль. Но уже не в руках. В душе… Отчего? Он думал, что давно позабыл все. Свыкся с жизнью в полоне, притерпелся к ней, явив себя новым человеком. Господин Линь стал ему в том подмогой, утешителем. Учителем, наконец. Тем человеком, что не оставил его в беде, спас ему жизнь. Так, отчего же теперь будто тревога гложет его, заставляя непрошенные воспоминания подниматься на поверхность? И что тому виной?

Юн огляделся. Рядом со свечой кто-то оставил кувшин в каплях холодной влаги и неумело вылепленную из глины кружку. Ее будто делал ребёнок, такая она была неровная. Рядом с кружкой оставлен был веселый рисунок на куске старого пергамента, изображающий человечка с толстым животом горою, опрокидывающего в себя кружку. Это явно означало, что вода в кувшине хорошая, и пить ее можно без опаски. Юн слабо улыбнулся. Тот, кто оставил послание, не знал, что он умеет читать, правда китайскую грамоту разбирает лучше, чем речь генуэзцев и родную.

Юн осторожно спустил ноги с кровати и попытался сесть. Это ему в итоге удалось, и он потянулся к кружке. Она была полна. Он взял ее перевязанными ладонями, не чувствуя рук, и аккуратно, стараясь не расплескать, поднес к губам. Несмотря на кособокость кружки, пить из нее было удобно. Глотнув, Юн зажмурился от удовольствия. В кружке была холодная вода, которая показалась ему сейчас удивительно вкусной. Он выпил ее всю и поставил кружку на стол. Держать ее перебинтованными руками было неудобно, и он боялся уронить и разбить. Вновь из соседней комнаты послышались голоса, и Юн замер. Сердце затрепыхалось от ужаса. Один из голосов принадлежал Молчану. Зачем он здесь? Тут снова страшно заныли руки, и парень прижал их к себе, будто защищая от опасности.

Голоса приблизились, и дверь, составленная из грубоватых толстых досок, резко отворилась. Юн поднял голову. Господин Веслав заглянул в комнату. На лице его была написана тревога. Увидав, что Юн сидит на своей кушетке, он покачал головой, вздохнул радостно и крикнул кому-то в соседнюю комнату то ли шутливо, то ли серьезно:

– Ну, слава богу! Ожил наконец!

Юн попытался встать при виде хозяина, но ноги дрожали от слабости, а тот махнул рукой и приказал:

– Сиди уже!

Дверь открылась шире. Сперва показался Тамир. За его спиной высился Молчан. Тамир засмеялся, увидев Юна, просочился внутрь и, не дожидаясь разрешения хозяев, уселся рядом с приятелем, обнимая его за плечи:

– Наконец-то ты проснулся!

Юн слабо улыбнулся, стараясь не смотреть на Молчана:

– А я разве спал?

Все молча переглянулись. Господин Веслав покачал головой:

– Не знаю, как кому, а по мне так весьма крепко. Прикорнул ты парень знатно! Тому уж три дни миновало. Боялись, что и вовсе не проснешься.

Юн в ужасе поглядел на него. Как три дни? Почему? Как так оказалось, что он проспал так долго, а его никто не разбудил:

– Господин Веслав, я… Я не знаю как. Я не понимаю. Я…

Тот остановил его взмахом руки:

– Не колготись. Так надобно было. Для излечения твово. А ты хоть что-нибудь помнишь? Из того, что случилось?

Юноша поежился. Он помнил, конечно. И драку, и боль, что пришла и осталась с ним, и теперь раздирала руки.

И страх. Да. Страх, что возник, но не тогда, когда он увидел летящий к нему нож, а потом… Когда он понял, что они все натворили, ввязавшись в это глупое побоище и еще втянув во все хозяев.

Что стало с Этулом и с тем человеком, у которого были такие страшные пальцы, похожие на ветви старого дерева? Как называл его господин Горан? В пылу драки Юн не запомнил, а потом было уже не до того.

– Помню. Как нож схватил да удержать пытался. А после – все. Будто ночь наступила.

– Так она для тебя и наступила, приятель. Ты лишился чувств, а затем тебе дали сонную настойку, и ты вовсе уснул тогда. И спал долго, мы думали, что не проснешься. Ты слабый был очень. Решили, не выходим тебя.

Тамир грустно вздохнул, поведав ему все, снял руку с плеч Юна и похлопал его по колену. Потом поднялся, поклонился хозяевам и сказал негромко:

– Я пойду на кухню, если мне будет позволено.

– Ступай ужо. А то там без твово пригляду Феодор опять чего придумает. Более мне курЫ с виноградом вашим сушеным да размоченным, чтоб не давали! Не понимаю я такого! – Проворчал Молчан, опасно хмурясь.

– Это соус был такой, Молчан! Как же ты не понял-то? Соус к мясу курячьему. Кухарня народа фламандского. А они толк в этаком знают! Госпоже Калерии понравилось! – Тамир возмущенно вытаращил свои огромные черные глаза, моргая ими часто.

– Госпоже Калерии положено сладкое любить. Она дама прекрасная. А мне таких глупостей давать не надо, сами их ешьте! С Феодором! Мне либо ягоды клади. Для баловства! Либо мяса. Для едьбы! И все по-отдельности!

Веслав усмехнулся и согласно кивнул головой, очевидно полностью разделяя взгляды Молчана.

Юн сидел, слушая их веселую перепалку. И вдруг заметил, что Молчан внимательно разглядывает его. От этого взгляда ему сделалось нехорошо. Тамир ушел, подмигнув Юну напоследок. Юн слабо улыбнулся и прижал к себе руки, чтобы никто не заметил, как они у него дрожат. Почему присутствие Молчана так его пугает? Ведь раньше подобного не было? Что произошло?

– Дай-ка, парень, я на руки твои взгляну, – Произнёс Молчан, садясь рядом с Юном. Тот замер, не в силах пошевелиться. Тело будто сковало льдом. У него уже было такое ощущение. Там, во сне. Он слышал голоса, чувствовал боль, и также не мог пошевелиться. Конечно, боль. Вот оно! Боль как-то связана с Молчаном! Юн слышал его голос, и потом приходила страшная, раздирающая руки боль. Снова и снова. Он умолял прекратить, но его никто не слышал. Или не слушал. Что это было? Что Молчан делал с ним?

– Тише, Молчан. – Произнёс хозяин, внимательно следя за Юном. – Он тебя, видать, боится теперь. Ты ж его болью в беспамятстве изводил.

Веслав, как всегда, понял все так, как надо.

– Меня все боятся. – Молчан широко улыбнулся, отчего шрам его натянул кожу, как всегда, обнажая острые желтоватые зубы и делая его похожим на усталого хищника.

– Давай свою руку, малый. Да не дрожи. Не съем покуда. Мы ж тебя еще не откормили, как следует…

Юн поднял глаза на Веслава. Тот кивнул головой, будто разрешая, и он протянул Молчану ладонь. Тот проворно размотал повязки и аккуратно снял их, откладывая в сторону.

– Ну что? Мазь твоя, господин, и впрямь чудеса творит. Я думал, все гораздо хуже будет.

Юн взглянул на свою руку и, комок, возникший в горле, полез наружу. Он сжал губы, чтоб не опозориться перед хозяином, выплюнув кишки вместе с нутром от отвращения. Уродливые черные шрамы, похожие на швы, испещрили всю руку, идя изнутри наискось от пальцев до запястья, где ладонь по краям страшно вспухла и горела огнем, натянув кожу. И чуть менее их покрывало тыльную ее сторону. Казавшиеся огромными пальцы почти ничего не чувствовали и странно лоснились, будто покрытые воском. Рука казалась составленной из кусков.

– Другую давай.

Юн протянул вторую ладонь. Молчан быстро размотал тряпицы и отбросил их на пол. На другой руке странных нитяных шрамов было чуть меньше, но не менее черных и страшных, а сама рука казалась неровной из-за того, что опухшей в большей степени была тыльная поверхность, странно вздутая и темная… Ладонь гляделась лучше.

– Ничо-ничо. – Молчан одобрительно покивал головой. – Сейчас промыть надобно, снова смазать и наново в тряпицы укутать. Пойдем-ка в твои покои, господин. И ты парень, поднимайся. Здесь свету мало.

Юн медленно встал, держа руки перед собой. Он старался не смотреть на них, с ужасом понимая, что теперь хозяин его продаст. Зачем ему слуга, да еще оруженосец, у которого такие уродливые руки. Он же ничего ими делать не сможет. У господина Линя Юн каждый день упражнялся. Отжимался на ладонях, на кулаках, на одной руке попеременно, а теперь что? Что он сумеет сейчас, когда на руках столь страшные шрамы. И неизвестно, какими руки станут через время. Все. Его жизнь закончена. И теперь уже точно.

Следующая комната оказалась столь же огромной, что их самая первая в этом доме. Посередь нее располагалась большая кровать, очаг, несколько деревянных, обитых шелком кресел подле него, большой стол с десятком крепких стульев вокруг и несколько тяжелых огромных сундуков для одежды. За плотной занавесью в углу угадывался чулан. Или оружейная комната. Понять было невозможно. Горело множество светильников. И даже висела пара многоярусных, закрепленных на балках, люстронов. Большой медный подсвечник с пятью свечами стоял на столе. Конюх подвел Юна к столу и молча указал на стул. Тот покорно опустился на него.

– Руки на стол положь! – Скомандовал Молчан. Он достал чистую тряпицу, свернул ее в несколько раз, потом взял небольшую скляницу, стоящую на столе, и смочил тряпицу жидкостью из нее. Посмотрев на Юна, произнёс сурово:

– Держись, парень, сейчас будет печь люто. Ежели совсем невмоготу станет, кричи тогда. Разрешаю.

И прижал мокрую тряпицу к его левой ладони.

И хоть Юн был уже готов терпеть, боль все одно оказалась сильной. Ему виделось, будто нож воткнули в рану и несколько раз провернули. Неизвестное снадобье безжалостно выедало руки, вгрызаясь в них, подобно лютому зверю. Юн наклонился и уперся лбом в стол, сцепив зубы, чтобы не закричать. Рука онемела от боли. Из-под ниток потекла сукровица, после к ней добавилась кровь. Он задержал дыхание.

– Молодец-молодец! Еще чуток совсем и все. Да ты покричи, сынок, покричи, милый, все легче станет. Не бойся! – Неожиданно ласково шептал конюх, промокая руку. Веслав стоял рядом с ним и следил за происходящим с каменным лицом. Но Юн упрямо молчал.

– Прости, малый, но раны надо почистить, иначе загниют. И гниль внутрь пойдёт. А этот настой не даст им загрязниться. – Молчал глядел с участием. Не так сурово, как господин Веслав. И от того делалось легче.

Наконец, обе руки были промыты, вновь смазаны мазью и перевязаны. После уже рассмотрели след от палки, там все гляделось не в пример лучше. Юн выдохнул и поднял голову. На лбу отпечатался рисунок дерева, и Молчан усмехнулся:

– Ну вот, чуток дней пройдет, и все заживать станет. Главное, что ты проснуться сумел после зелья мово сонного. Я уж, грешным делом, сам в страх впал, что перестарался, много взял для тебя. Меня твой хозяин чуть не придушил другим днем, когда мы поняли, что время-то идет, а ничего не делается. Ты как спал, так и спишь. Тока стонешь тихонько. И еще ты руки трогать не давал, все вырывался. Я ужо и с жизнью простился, думал, пришибет меня твой хозяин за здорово живешь. Но, слава богу, все обошлось. Ладно, пойду я к себе. Лошадки у меня там… волнуются.

Он собрал свои скляницы, глянул на Веслава с укоризной, вздохнул тяжело и пошел к дверям…

*

Молчан ушел, поклонившись, и Юн остался один на один с хозяином. Тот не произнес покуда ни слова, сжав руки за спиной и покачиваясь с пятки на носок. Юн медленно поднялся. Сидеть при хозяине он не мог, не имел на такое прав. И теперь тоже стоял, опустив руки вдоль тела и напряженно решая, что сказать. Он даже не помышлял тогда о том, что делает. Веславу грозила страшная опасность. Он не мог на такое смотреть. Его главным чаянием в то мгновение, когда человек с переломанными пальцами бросился к его новому господину, было желание защитить, успеть оттолкнуть того с дороги убийцы, потому как душегуб этот оказался очень близко, и зазор меж ними сделался небольшой! Но достаточный, чтобы поместиться туда самому. И он, оттолкнув Веслава, встал наперед него!

Тот не успел бы. Ни за что не успел бы отбить этот страшный кинжал, уж слишком подло, почти со спины к нему подобрались. А, ежели видит господин Веслав его оруженосцем, как считает Тамир, то и действовать он должен согласно этому видению! Именно этакую истину он, подбирая слова, и принялся теперь объяснять своему хозяину, какой лишь сурово хмурил брови и молчал. Юн понимающе вздохнул. Замолчишь тут, когда, видать столько сил и средств на его излечение потрачено, что всякий бы дара речи лишился!

Юн уже раскрыл, было, рот, чтобы снова начать говорить и предложить свой выход из сложившегося положения, когда за дверями что-то страшно грохнуло. Они открылись. И в них без приглашения сунулся Ромэро. Он вновь был пьян. Божан, что сопровождал его, пытался уговорить его пойти спать. Но тот лишь досадливо отмахнулся и мутными глазами посмотрел на Веслава:

– Ну, что, русич, плохо твое дело?! Наказал тебя бог, за то, что ты мне дорогу перешёл?! Гнилой теперь товар у тебя! Порченный! Так и надо тебе теперь!

Он самодовольно улыбнулся и продолжил, икая:

– Мой тебе совет – продай ты его купцам заморским. Они всякое такое любят и заплатят много, все истраченное вернешь. Ну, или почти все. А так по дешевке мальчишку сбыть придется. Кому он теперь нужен-то, этакий уродец? Прогадал ты! И монеты потерял! Поделом тебе! Но доброту мою знай! Если другой кто не заинтересуется, готов я тебя выручить, дурака записного!! Куплю парня у тебя, так и быть! Столь же, сколько ты заплатил, не надейся, не дам. Даже не проси меня. Он теперь столько не стоит. Но хоть что-то получишь. Ещё мне спасибо скажешь, что тебя от обузы избавил! Решайся, давай, дурень! Дело-то верное предлагаю! Не пожалеешь!

Юн замер, глядя на хозяина и ожидая его ответа. Внутри вдруг вновь все стало покрываться льдом, какой нарастал теперь, окружая сердце холодным заслоном. А ну, как и правда, согласится Веслав? Ведь и впрямь деньги потеряны. Да еще великие! Вдруг князь Новгородский разгневается, что тот за товаром не уследил, да кару какую отмерит ему?

Веслав посмотрел на Ромэро со вниманием, послушал его жаркую речь, кивнул, словно бы соглашаясь, сделал несколько шагов вперед, взял неуемного гостя за шкирку и без слов, одним движением руки вытолкал его за дверь, добавив сапогом под зад. Божан отскочил в сторону в ужасе и прижался к стене. А Веслав, приказав Юну суровым голосом «здесь ожидай, и никуда более, чтоб!», шагнул следом. Божан, пугливо озираясь, прошмыгнул за ними в оставшуюся щель.

Юн поднялся. Мутный туман, сопровождавший его во сне, споро улетучивался, голова прояснялась. Он начал понимать происходящее. Молчан лечил его после ранения и, словно швея, смог как-то соединить края его ран и сшить их нитями. Вот почему Юн слышал его голос в забытьи. И голос хозяина. Тот следил за излечением, вновь дал свое снадобье, которым уже делился. Все они очень помогли. Вот только зачем? И впрямь, руки его теперь повреждены, и вряд ли станут прежними. Почему он не смог увернуться? Почему не ушел, как учил Линь, от удара, а схватил нож, да еще, как какой-то новичок, руками. Руками! Ему бы здорово досталось за это от учителя, и, уже даже не верёвкой, а чем посерьезнее. Но здесь была даже не ошибка, здесь имел место полный провал! Какой он, к чертям, боец, ежели творит такое!

За дверью слышались злые вопли. Здорово орал хозяин, потом послышался крик, точнее визг Ромэро, звуки ударов, вмешался голос Калерии, затем господина Горана и еще чьи-то голоса, скорее всего домашних слуг. Что-то сильно грохнуло, очевидно, это была дверь, какую закрыли, не церемонясь. Затем голоса стихли, удаляясь, но хозяин так и не вернулся. Куда он пошел, интересно?

Юн сделал несколько шагов по направлению к окну. Который же сейчас час, в самом деле? Хозяин, да и господин Ромэро были полностью одеты, спать, видать, еще никто не ложился. Из окна дул легкий ветер, принося в дом прохладу. Шумели ветви кустов, и он запоздало понял, что это розовые кусты, что располагались вдоль окон дома. В городском поместье тоже было много таких цветов, юноша заметил их, когда его тащили по двору из ямы. Почему-то именно они назойливо лезли в глаза. А еще блики воды в купальне. Все казалось таким живым после ямы. Но и чужим. Ну да! Именно так! Все здесь было чужим: красивые цветы, деревья, птицы! У Линя в доме не привечали цветы почему-то. Он любил лишь птиц. Держал их в клетках, и они пели радостно, особенно по утрам. К ним подходить никому, даже Юну, не разрешалось. Линь кормил птиц сам и ворковал с ними ласково, сразу становясь серьезным, если кто-то отвлекал его.

Юн улыбнулся, вспоминая учителя тепло и оглядывая мысленно двор их школы, ставший ему родным. И вдруг внутри вновь завертелось безумным вихрем, ударило по глазам ледяной поземкой, и память без спросу открыла ему другое, словно поменяв вид из окон, в какие он смотрел. Он почуял запах дыма от костра, ощутил мягкие руки матушки, что гладили по спине, тепло печи, к которой он любил прислоняться, когда входил зимой в дом. Зима! Он неожиданно вспомнил слепящий глаза снег! Вот почему блики воды запомнились ему. Снег блестел и переливался на солнце, и он рисовал на нем человечков. Пальцем. Так здорово было снять рукавицу, толстую меховую, и окунуть палец в мягкий снег, который казался ему миллионом драгоценных камней. Отец часто рассказывал ему о камнях, что в изобилии валялись возле их дома, их много было разбросано и в лесах на окраине городка. Люди вовсю их использовали для своих нужд. Это были, конечно, не драгоценные камни, а самые обычные – и маленькие гладкие, и огромные валуны, на которые так интересно было взбираться, когда они ходили с отцом в лес. Иногда с одной стороны эти валуны, покрытые мхом, напоминали каких-то сказочных существ, замерших неподвижно при виде человека. Отец учил его, что лес полон тайн, и человек должен бережно относиться к нему, не вредить, как нерадивый хозяин, а вести себя, подобно гостю, которого пригласили в дом, все показали, даже что-то дали в дорогу, а теперь стоит вежливо уйти и терпеливо ждать следующего приглашения.

Юн вдруг очнулся. Откуда у него эти воспоминания? Он думал, что все забыл! А тут! Как он смог вспомнить такое? А еще он понял, что смутно помнит отца, светлые усы щекочут ему щеку, борода колется, отец целует его, а на плечах ласковая тяжесть отцовых рук и голос:

– Смотри, Лад, белка! Видишь, как ловко скачет по веткам!

И он, высоко задрав голову и щурясь от яркого солнца, видит исчезающий среди сосновых ветвей лохматый рыжий хвост.

А потом. Потом он вспомнил страшные вопли людей… Топот лошадей, гортанные крики ордынцев, кровь на снегу. И запах гари… Такой же, как в Каффе недавно. Его подхватили за шиворот чужие руки, подняли на седло… Потом был отчаянный крик мамы, жуткий звон стрел, они, казалось, висят воздухе, словно рой огромных пчел. Тепло чужого, неприятно пахнущего тела, грубые руки, что ударили по губам, чтобы не орал, спина лошади. Чужие голоса, чужой язык. И много-много таких же людей, как он. Пленников. Целая толпа! Ордынцы, ловко орудуя кнутами, сбивают всех в кучу. В стадо. Будто овец. Да они теперь и есть овцы, бессловесные и покорные. Он безуспешно пытался отыскать среди десятков лиц лицо матушки, пока кочевник, что вез его, не заметил, что он крутит головой и не ударил его так, что он свалился с лошади.

Вот тогда он и обхватил свой крестик, что прятал под рубахой и прижался к нему губами, как к единственному родному предмету, оставшемуся с ним. Он неподвижно лежал в снегу, словно мертвый, пока совсем молодой кочевник не шагнул к нему, легко переворачивая на спину и вглядываясь в заплаканное лицо. И Юн тогда закричал отчаянно, понимая всю неотвратимость случившегося с ним… И свое наступившее одиночество. Бросив ему что-то злым голосом, ордынец неожиданно заметил, что светловолосый мальчишка крепко сжимает в руках маленький крест и шепчет молитву. Кочевник замер на время, глядя на него, а после поднял голову, быстро осмотрелся и, схватив его за руки, разжал их, вынул крестик и проворно спрятал его парню под одежду, что-то втолковывая на своем языке. После поднял его на ноги и кинул в толпу пленников, где его приняли, скрывая ото всех, дрожащие руки соплеменников. И он исчез среди них. Навсегда.

Это был, наверное, единственный отряд кочевников, что смог пробиться сквозь непроходимую чащобу к ним в город. Обычно, ордынцы так далеко не заходили, они побаивались огромного лесного края, что отделял новгородские земли от остальной Руси, охваченной набегами Орды. И все уже успокоились, решив, что враг сюда не придет, жили своей жизнью, и оказались совсем не готовы, когда этот самый враг, пройдя тайными тропами, которые кто-то, очевидно, услужливо показал ему, появился прямо на их пороге.

Юн вздохнул, опускаясь на пол подле окна и обхватывая колена руками. Как неожиданно память открыла перед ним свои тайны. Его прошлая жизнь развернулась так, будто он смотрел со стороны. Но это была совсем другая жизнь, не похожая на нынешнюю.

А, если хозяин и вправду решится его продать? Сколько забот он принес этому суровому человеку и продолжал приносить одним своим появлением? Зачем Веславу такой слуга, который вечно попадает в неприятности? Тамир сказал, что хозяину нужны люди, что обладают необычными ратными умениями. А что необычного в Юне? Ну, научил его господин Линь своему нехитрому бою? Кому это может понадобится, если парень все равно не умеет держать меч в руках, как умелый ратник. Сейчас везде нужны воины в крепких латах, добрых шлемах и с безотказным оружием. Тот же новый хозяин его тому пример. Бьется знатно, мечом владеет, как никто.

А Юн, что? Голыми руками драться каждый дурак может!! А воткнется стрела в бок, так никакие руки уже не помогут!!!

Дверь резко отворилась. Вернулся хозяин.

*

Веслав закинул отчаянно верещавшего Ромэро в его покои, втолкнул следом его единственного теперь раба Божана, который после смерти от яда своего приятеля, таскался за хозяином, как привязанный. И приказал следить за своим пьяным господином, чтобы не открывал рот и не указывал свободным людям, что делать. Божан испуганно поклонился, кивнул, не поднимая головы и не глядя на Веслава, и тут Веслав вспомнил, что этот парень три дни назад спас Юна, не дав Этулу обрушить тому на голову свою дубинку. И поубавил пыл. Парня стоило пожалеть. Ему здорово досталось от Ромэро после недавнего сражения за то, что полез в него без приказа. И тот, казалось, согнулся еще более.

Увидав вышедшего из своих покоев Горана, Веслав сгоряча наорал и на него, за то, что тот натащил в дом всякой мрази и позволяет ей открывать рот по делу и без.

Горан, будучи сам зол, как собака, после того как разобрался с Алфом, а после него с Этулом, какого его люди схватили уже на краю виноградников, а также с рабами, участвовавшими в сваре, тоже теперь не остался в долгу, грязно выругался в ответ и даже, не сдержавшись, двинул кулаком, что Веслав стерпел, потому как понял, что перегнул палку. Но дальше все сделалось много хуже.

Луна что ли на всех так действовала, что висела сейчас над самой крышей, неожиданно ярко освещая мир земной своим таинственным колдовским светом и пытаясь наперекор всему казаться солнцем?

Дверь отворилась, и из своих комнат вновь выполз Ромэро, будто позабывший тотчас столкновение свое с Веславом. Шатаясь, он двинулся в сторону кухни, где перед лестницей, переругиваясь, стояли Горан и тот же Веслав, и приказал им освободить дорогу, потому как он собирается взять себе в кухне вина и выпить его. За ним выскочил Божан и принялся уговаривать хозяина вернуться, покуда ошалевший Горан таращился в изумлении на наглого гостя. Из кухни появился Тамир, вытирающий руки рушником.

– Эй ты, мерзавец! – Гаркнул ему Ромэро, покачнувшись. – Ступай и принеси мне выпить! Живо!

– Не могу, господин. – Широко улыбнулся Тамир, кланяясь. – Хозяин не позволяет брать вино без спроса.

– Ну так спроси его, дурак! Он стоит прямо перед тобой!

– Никак не выйдет, господин. Ты заслонил его от меня, и я сейчас никого не вижу. – Тамир продолжал улыбаться.

– То есть ты хочешь сказать, скотина, что я велик телом? Ах, ты мерзавец!

Он замахнулся палкой, на которую опирался, и Тамир пригнулся, уворачиваясь. Палка просвистела мимо, Ромэро повело вперёд, и он, шагнув тяжело, снёс повара своей мощной тушей. А тот, отшатываясь, и силясь удержать равновесие, толкнул спиной Горана, невольно впечатывая того в стену и отдавив ему обе ноги, обутые в дорогие сапоги с вышивкой.

– Вы что, черт вас дери?! Олухи!!!! Совсем на ногах не стоите теперь?! – Горан схватился за ступню, страшно ругаясь и морщась от боли.

Тамир испуганно оглянулся, увидев прямо перед собой свирепое лицо хозяина.

– Господин Горан! Так ты и впрямь тут?! Несказанно рад видеть тебя!! – Крикнул он, надеясь до последнего, что все как-нибудь само образуется. Но не вышло.

– Ты что, хочешь сказать, что хозяина своего, который кормит тебя, поит и участие в тебе принимает, в упор не видишь? Так?

– Нет, господин Горан… Это не так… Теперь-то я тебя вижу, когда мне господин Ромэро в том помощь оказал! – Тамир сам не понимал, что заставляет его открывать рот. И пытаться шутить с хозяином. Ему казалось, что он с охотою наступает сейчас на змею.

– Ты мне сапоги все измял, мерзавец! На них одна кожа более, чем ты весь, стоит! – Горан, казалось, сделался багров от гнева, продолжая держаться за мысок сапога.

– Ты ж говорил, господин, что они жестки… Мож, теперь чуток помягче будут? Разносятся?

– Шутить вздумал, негодяй? Со мною? – Глаза Горана опасно сверкнули. Подошедшая Калерия ахнула, когда племянник прокричал громовым голосом:

– Молчана ко мне! Живо!

Один из домашних рабов поспешил выполнить приказ. Остальные пригнули головы в ужасе.

Горана все жутко боялись, особенно последние дни после того, как он разобрался с надсмотрщиками, напавшими на Юна и Тамира. Алфа после допроса с пристрастием он увез "искупаться в море" и вернулся уже один, только в сопровождении огромного местного раба, какой помогал ему. Что он сделал с Алфом, Горан никому не рассказывал, а остальные благополучно не спрашивали из страха. Веслав сомневался, что приятель на самом деле утопил Алфа, но вопрос, куда он его дел, так и остался для него открытым. Этул же после драки, получивший от хозяина с десяток весьма болезненных тумаков, присмирел, нарыв у него на виске прорвался, сделав его лицо не таким жутким, а сам Горан бросил его в подвал, где он теперь сидел на сухарях и воде, и никто его отпускать не собирался. Горан обещал, что отправит его в подземелья Каффы, едва там освободится место. Оставшихся рабов Горан собирался вскорости повесить, но покуда медлил, решая, а не лучше ли будет продать их на галеры, чтобы не тратиться на веревку и мыло. Говорил он такое, оставаясь совершенно серьезным. И ему верили. Менее виновные и успевшие вовремя остановиться восставшие рабы с цепями на ногах теперь работали на виноградниках. Он грозился вскорости тоже решить их судьбу удачно для себя, и они тряслись от ужаса, каждый раз умоляя его пощадить их.

Молчан, тяжело шагая и хмурясь недовольно, явился на зов, угрюмо всех оглядел, поклонился лишь Горану, игнорируя остальных и спросил, зачем звал хозяин.

– Вот этого! – Горан гневно указал пальцем на испуганно замершего Тамира. – Забирай с собой! С глаз моих! Ты знаешь, Молчан, что делать! Пусть за содеянное расплачивается! И чтобы он надолго запомнил!

Молчан кивнул и вновь поклонился. Калерия рванулась что-то сказать, но Горан повернулся к ней и, сузив опасно глаза, произнёс ледяным тоном:

– Попытаешься вмешаться, тётя, и станет только хуже! Я долго терпел! И мне это осточертело!

Веслав почти поверил в гнев Горана и хотел, было, заступиться за несчастного Тамира, когда увидел, что друг его быстро взглянул на конюха и еле заметно подмигнул ему. Тот понимающе кивнул. После обвел замерших слуг холодным взглядом из-под насупленных бровей, сурово поглядел на побледневшего Тамира, схватил его за плечо, развернул и, подталкивая в спину, увел прочь. Слуг, испуганных происшедшим, будто сдуло ветром в одночасье. Все разбежались. Калерия проводила их долгим взглядом, взглянула неверяще на Горана, шагнула ближе и отвесила ему звонкую пощёчину. Он покраснел от гнева и процедил:

– Ступай к себе, тетя! Немедленно. И не смей выходить, покуда я не позволю! Твое вмешательство лишь все испортит, обещаю!

И она, заплакав, бросилась к себе.

– Ромэро, и ты убирайся отсюда, а то я за себя не ручаюсь! И собирай вещи! Ты засиделся! – Произнес Горан побелевшими губами, держась за щеку.

Ромэро не стал спорить и поспешил уйти, опираясь на Божана. Горан сумел напугать и его.

– Ну? И чего ты вытворил, Горан? – Веслав обнял друга за плечо и потрепал его по голове. – Тетку в огорчение ввел. Кухаря своего бедного до смерти напугал, к каре суровой приговорив. Он же за тебя готов в огонь и воду идти! Разве ж это по-божески?

– Прости меня, Веслав, я и с тобой не сдержался. Ударил тебя. Можешь ответить. Я стерплю!

Горан повесил голову, отворачиваясь. Веслав ухмыльнулся:

– Ежели я тебя в ответ приголублю, друг мой, ты сделаешься, совсем, как Юн.

– Такой же худой?

– Очнешься только через три дня, дурень!

Горан улыбнулся:

– Переживу.

– Ты лучше ступай к тётке своей, да в ноги кинься, скажи, что не взаправду все устроил, а то она случившегося не переживет. Не нужно тебе так с ней поступать. Жестоко это. Ежели она парня этого привечает, то, чего ж кобениться? Пусть заботиться, коли нужда ей в том.

– Как ты понял, что с Тамиром не взаправду?

– Глазами мигаешь ты знатно. Я и увидел.

Горан усмехнулся, хлопнул Веслава по плечу и пошёл, ускоряя шаг, вслед за рыдающей Калерией.

*

Молчан, с трудом сохраняя суровый вид, привел бледного и безмолвного Тамира в конюшню. И указал на лавку, что стояла у стены:

– Присядь-ка, покуда!

И ушел в глубины своей вотчины, качая головой неодобрительно. И шаркая в этаком неодобрении ногами. Хозяин, озлившись, устроил парню испытание, а отдуваться, как всегда, ему, Молчану. Не дело это.

Тамир слабо кивнул и медленно опустился на лавку, опуская голову. Лица его тотчас не стало видно. Он стянул с головы свою кухонную шапку и нервно мял её в руках, закручивая жгутом. Густые вьющиеся волоса его рассыпались, закрыв лицо, и сами напоминали шапку теперь. Молчан, покопавшись в дальнем конце конюшни, взял там вилы, которыми обычно перебирал сено и вернулся, поставив их у стены. Тамир молчал, не глядя на него. И конюх понимал, почему. Умолять о пощаде этот гордый парень не стал бы ни за что, так же, как и жаловаться на несправедливость хозяина. Тот и впрямь поступил сурово, легко отыскав повару вину и указав на нее без особой жалости. Тамир просто попал под горячую руку. Но кто бы сейчас решился спорить с Гораном, не рискуя уже своей шкурой.

Молчан подошел ближе. Тамир поднял голову и взглянул на него своими чёрными глазами, что влажно блестели сейчас, сделавшись бездонными. Он быстро провел рукой по лицу, убирая упавшие на лоб кудри, и вновь опустил глаза. Молчан тяжело вздохнул. Хозяин посылал к нему рабов в самых крайних случаях своего гнева, и конюх терпеть не мог исполнять подобные его распоряжения. Но приходилось иногда. Не послушать приказа Горана ему даже не приходило в голову. Тамир всегда ухитрялся избегать такого, благодаря защите Калерии и потому, что вел себя безупречно, стараясь не допускать ошибок. С хозяином он был покорен. И не ершист. Молчан любил его за добрый и веселый нрав, готовность всегда прийти на помощь, и искренне считал, что Горан излишне строг с ним. И, потому ему было бы по-настоящему больно выполнить данное жестокое поручение, ежели бы оно оказалось настоящим. И с его плеч разом упала огромная тяжесть, едва он увидел, как Горан подмигнул ему, показывая, что все это хоть и злая, но игра.

Молчан по-доброму улыбнулся, разглядывая макушку Тамира:

– И за что ж тебя хозяин прислал сюда? Чего случилось-то, что он так осерчал?

– Да он озлился, что я его чуть с ног не сбил, с Ромэро споря. А я и не спорил ничуть. Тот первый в драку полез, да замахнулся. Я увернулся едва, не рассчитал да на господина Горана налетел сдуру. Сапоги ему погубил, похоже. Дорогие… Я ж не со зла так сделал, а по неосторожности. А он разбираться не стал, да разгневался.

– Ииии, парень! Он уж давно в раздражении пребывает. И не ты тому причина. Сам, поди, ведаешь. Не свезло тебе, что ты ему сейчас под гнев угодил!

Тамир вновь повесил голову:

– Что уж теперь говорить, коли так все обернулось? Жалиться некому. Да и незачем. – Он тяжело вздохнул и слабо улыбнулся, поднимая печальные глаза на Молчана и спрашивая того с плохо скрываемой тревогой, которую, впрочем, он отчаянно пытался спрятать за веселым тоном:

– К столбу меня поведешь али здесь оставишь?

Молчан хмыкнул:

– Да не… Зачем это к столбу? Да и тёмно уж там. Здеся-то сподручнее…

Тамир вздохнул с видимым облегчением и сказал тихо:

– Тогда командуй, делать-то что мне теперь?

– Да уйма дел, парень! Корм лошадкам счас насыплем, водицы дадим, почистить их надо, особливо вон Рыжую, она завсегда на хвост себе колючки цепляет. Сено перекинуть, чтобы не взопрело.

Тамир в удивлении глянул на конюха, поднимаясь:

– Молчан, ты шутишь что ли?

– С чего мне? И не собирался! Помощник мой малый домой в Каффу отпросился на день-два. Родичей повидать. Уж больно его Веслав напугал. Думал, погибнет от его рук да не узрит их более в своей жизни. Я отпустил его на время. Другие конюшие в сражении недавнем участие вдруг приняли, ни с того, ни с его. В немилость впали. Взаперти сидят теперя. И, что станется с ними, не ведаю. А одному мне всего не переделать. Помощь теперь потребна. Ты ж лошадей любишь…

– Молчан, тебе хозяин покарать меня приказал! Ты что творишь-то?!!!

– Когда это он мне такое приказывал? – Молчан хитро сощурился, уперев руки в бока.

– Как? Вот только что!

– Не было такого, отродясь. Он что сказал? Отвести тебя на конюшню, а дальше я знаю, что делать. Ну, вот я тебе и объяснил, что делать, потому, как я знаю.

– Он сказал, я расплатиться должен. За содеянное… – Голос Тамира вдруг совсем ослаб. Он глядел на конюха, вытаращив глаза и уже видя во всем случившемся лютый подвох.

– Само собой должон. Ты ж ноги евойные отдавил все. Ну, а как же без расплаты-то теперя? Никак нельзя! Ну, вот… Поработаешь, значит, тута, так за ущерб и расплатишься. Конюшня-то хозяйская… А насчет того, чтобы ты надолго запомнил, так это… Ночь навоз конский покидаешь – обещаю, запомнишь надолго.

Тамир смотрел на радостную теперь рожу Молчана, хорошо понимая, что его провели.

Горан, уставший от излишне веселого норова своего главного кухаря, какой шутковать был способен к месту и не к месту, попросту отомстил ему, не сумев унять. Он предупреждал, что вдругорядь не спустит ему подобных вольностей. И когда-нибудь заставит лить слезы. Вот и заставил. Почти…

– Молчан!

– Давай-давай, парень! Начинай работать! Глазеть на меня неча! Я не красна девка – от стыда не зардеюсь!

И Молчан протянул ему вилы:

– Успеешь все сделать и спать пойдешь!

Тамир застонал, запуская пальцы в свои густые кудри. Никогда еще никто над ним так не насмехался. Представив, как сейчас злорадствует Горан, парень заскрипел зубами. Поди ж ты! Это же надо было так подставиться! А ведь он поверил! По-настоящему поверил в гнев хозяина! Аж в глазах темно стало от его несправедливости! И вот, как все повернулось, оказывается! Вот он дурак-то! Да, Горан все-таки сдержал свое обещание, сумев проучить его, напомнив жестоко, кто в дому хозяин. Эх! Ну, что ж, все верно. Кровь у них одна, и кто сказал, что веселый и жизнерадостный повар не мог иметь столь же веселого и не менее жизнерадостного двоюродного брата, тоже способного на весьма своеобразные шутки?

*

Калерия быстро шла в свою комнату, вытирая слезы и всхлипывая от бессилия. Горан своим гневом будто связал ее по рукам и ногам. И она не может теперь спасти Тамира, чтобы от того не сделалось хуже! Господи, за что? Что он натворил такого, чтобы Горан так с ним поступил. Еще несколько дней назад племянник пожалел его и сделал это искренне. Но сегодня все изменилось. Горан рассвирепел после произошедшего восстания. Он не ожидал такого. Его потрясло, как много рабов вдруг захотело его убить. Их кто-то здорово накрутил. Скорее всего, это были Алф или Этул. Последний вообще притворялся умирающим, а сам шнырял по поместью днем и ночью, выискивая, высматривая и науськивая некоторых, слабых духом, слуг на хозяев. И рабы легко поддались. Многие потом признались, им сказали, что господин их уезжает, а их всех скопом решил продать по дешевке на галеры. А поместье передать городу. И они озверели от такого. И подняли бучу. Горан не мог такое спустить им. И жестоко разобрался с предателями.

Но причем тут Тамир? Парень вместе с новым слугой Веслава первым встал на защиту поместья и хозяев. И сражался до конца, не считаясь ни с чем. И сегодня он повел себя так же, отстаивая интересы Горана. Да, он пошёл против свободного, говорил слишком вольно, даже позволил себе шутить. Но Горан знает, кто такой Ромэро. Он пустил этого человека в дом. Сам! Некоторые дни назад она почти поверила, что племянник ее разумный человек, а он…

Она вбежала в комнату и принялась лихорадочно собирать вещи. Она и дня здесь более не останется! Горан все-таки безжалостен. Как и ее отец! Она не станет более терпеть его норов. Ни за что! Горло сдавило. Ее история повторялась. Вновь ее сына хотят погубить!

И тут она замерла. Застыла на миг, ругая себя. Что она делает? Зачем подчиняется приказу племянника, боясь сделать хуже? Ведь хуже уже некуда! Надо спасать Тамира! И быстрее! Вещи она после соберет.

Калерия вновь бросилась к двери, всхлипывая и утирая слезы. Ее добрый славный мальчик! Как Горан мог так поступить с ним? Он, злорадствуя, сорвал зло на Тамире, а она не может сказать ему правду! Не может! Сын запретил ей! Но спасти-то она его сможет! Чего бы это ей не стоило! Еще есть время!

Едва она сделала пару шагов, как дверь перед ней резко распахнулась. На пороге возник Горан. Она отпрянула от него, как от прокаженного:

– Уходи!

– Тетя Калерия!

– Я сказала, Горан, убирайся вон из моей комнаты! И больше никогда не приходи без разрешения! Я не хочу тебя видеть! Ты жестокий человек. Сегодня я в этом убедилась и мнение свое больше не поменяю никогда! Что тебе сделал этот добрый юноша, что ты так с ним поступил?! Что? Скажи мне!!!! Он защищал тебя, дрался ради тебя, мог пострадать из-за тебя, а ты сегодня предал его доверие. Ты гордился тем, что он честен и неподкупен? Так вот какова, оказывается, твоя плата за честность!!

Она попыталась обойти племянника, пробираясь к двери.

– Тетя, послушай…

– Нет! Уходи!

Но Горан упрямо вошел в комнату и плотно закрыл дверь за собой. Калерия смотрела на него с таким гневом, что он не решился приблизиться к ней.

– Тетя, прости меня.

– Убирайся! И пропусти меня! Немедленно! Если я сейчас не выйду отсюда, то не смогу смотреть Тамиру в глаза! Посторонись, Горан!! А то будет поздно! Ты думаешь, я не сумею тебе противиться, раз ты здесь хозяин, а я всего лишь приживалка, что не имеет права голоса, а Тамир раб. И не надейся даже, что я буду сидеть, сложа руки! Можешь быть спокоен! Мы больше не станем раздражать тебя! Завтра я соберу свои вещи и уйду. И его заберу с собой! Называй свою цену! Я выкуплю его у тебя! Слишком долго я злоупотребляла твоим гостеприимством, племянник! Настала пора платить!

– Тетя Калерия. Я никуда не отпущу тебя. И твоему… Тамиру ничего не грозит.

– Ничего не грозит? Как у тебя язык повернулся сказать такое?

– Тамиру ничего не грозит сейчас, тетя!

– Ты отправил его к Молчану! Просто так! Ты же видел, что произошло! Как ты мог так поступить, Горан? Какие-то сапоги тебе дороже жизни человека! Впрочем, мне все равно! Тебе с этим жить! Пусти меня! Немедля!

И она вновь попыталась пройти мимо него, прорываясь к двери. Ее черные глаза гневно

сверкали. Он вытянул руки вперед, останавливая ее:

– Я так поступил тетя, всего лишь потому, что Молчану понадобилась помощь на конюшне. У него скопилось много дел, и он попросил прислать помощника. Что я и сделал.

– Ты смеешься надо мной, Горан?

– Нет, я сейчас совершенно серьёзен, тётя. Просто Тамиру не стоило этого знать, ему полезна небольшая встряска.

– Ты хочешь сказать, что нарочно его напугал?

– Да. И за это я прошу у тебя прощения. Я знаю, что ты благоволишь ему… Я уже говорил тебе, что не сделаю ему ничего плохого. Несмотря на то, что в твоих глазах я монстр и не являюсь человеком, свои обещания я привык исполнять.

После этих слов он повернулся, отворил дверь и вышел из комнаты. Калерия некоторое время смотрела ему вслед, а потом бросилась следом.

– Горан!

Но он продолжал идти, не оборачиваясь, дошел до лестницы в кухню и спустился вниз.

– Ужин готов? – Спросил он у кухарей, что замерли испуганно при его появлении и поклонились низко.

– Да, господин. – Ответил дрожащим голосом один из них. Феодор, кажется. – Тамир успел все сделать. Как всегда.

– Отнесите еду госпоже Калерии и в комнаты для гостей. Не забудьте также домашних слуг и тех, что работают на виноградниках. Ранее об этом всегда заботился Тамир. Сегодня вечером вы все месте заменяете его одного, и я погляжу, как это у вас получится… Сумел ли он чему-то научить вас, бесполезных олухов?! Все в поместье должны быть сыты!

– Господин Горан, позволено ли мне спросить тебя? – Робко подал голос тот же повар. Да. Его звали Феодор. Высокий, смуглый, с густыми вьющимися волосами до плеч, забранными пестрой тряпицей, и крупными губами. Он очень хорошо готовил, почти, как Тамир. И был всегда слишком пуглив. Сейчас он шел себе наперекор, решаясь говорить с хозяином вольно и осмелившись задать вопрос. И Горан понимал, что лишь страшная тревога за Тамира, которого он искренне уважал и даже считал приятелем, заставила его так вести себя. Остальные замерли в ужасе от подобной вольности.

– Кто завтра станет готовить утреннюю трапезу тебе, госпоже Калерии и господину Молчану? Ты не оставил на то своих распоряжений.

Горан еле заметно усмехнулся. Готовить еду хозяевам целиком и полностью было обязанностью Тамира. Повара таким нехитрым способом пытались узнать дальнейшую судьбу своего командира, думая, что Горан не поймет этого. Он нахмурил брови, вроде бы в раздражении:

– Как кто? Тамир и станет. Он утром вернется в кухню и займется своим делом!

Слуги тревожно переглянулись меж собой, очевидно, у них было иное мнение на этот счет, но они благоразумно промолчали.

– Нечего хлопать глазами, займитесь делом, наконец! И потом, что вы встали без особой цели? Кто вам позволил? Тамир умеет и болтать, и работать одновременно. Покуда не вижу у вас, дурней, подобных талантов! – Рявкнул Горан и вышел из кухни. Поднимаясь по лестнице, он столкнулся с Калерией. Она ждала его наверху, сложив руки.

Горан посмотрел на нее, опустил голову и собрался пройти мимо, но она остановила его:

– Горан, подожди.

– Да, тетя?

– Это правда, что ты только что мне сказал?

– Да, тетя.

– Ты сможешь простить мне пощёчину и то, как я говорила с тобой?

– Да, тетя.

– И это правда, что ты никуда бы не отпустил меня?

– Да, тетя!

– Горан, пожалуйста, скажи еще что-нибудь.

– Да, тетя?

Она подошла к нему и посмотрела в глаза:

– Умоляю, Горан. Не сердись. Ты так все устроил, что я поверила. Да и все поверили. Ты был зол. Даже я испугалась, не говоря уже об остальных. Про Тамира я вообще молчу.

Горан смягчился. Ему не хотелось мучить тетку, он обнял ее, поцеловал ее руку и сказал тихо:

– Ты всегда должна верить мне, Калерия. Я не монстр и не хочу вредить никому в доме, будь то Тамир, Молчан или кто-то другой. Это наш дом, и в нем всем должно быть хорошо. Именно поэтому я так зол! К нам тайно проникло зло и свило тут гнездо. Оно попыталось навредить нам, а мы этого простодушно не заметили. Именно поэтому я сержусь. Но не на вас всех, а более на себя, что оказался таким дураком, пропустив его мимо глаз. Но я найду того, кто совершает здесь злодейства. И уничтожу его!

– Ты уже избавился от тех, кто мог принести это зло с собой. Неужто, еще кто-то остался?

– Остался, тетя. – Горан кивнул головой. – Алф так и не сказал мне, кто помог ему пробраться в дом под видом раба. Он не выдал того, кто здесь настолько нас ненавидит, что готов убить.

– И что нам теперь делать?

– Ждать. Искать. И быть очень осторожными.

*

Веслав вернулся в свои комнаты и остановился на пороге, узрев картину – Юн сидел на полу под окном, обхватив руками колена и глядя перед собой. Он так глубоко задумался над чем-то, что, услышав скрип двери, даже не сразу поднял голову. Веслав хмыкнул, и парень, будто разом очнувшись, быстро встал на ноги, пряча перевязанные руки за спину и поклонившись.

– Ты не голоден, страдалец мелкий? Ведь три дня в беспамятстве пролежал, один навар в тебя вливали, да уху курячью. Поди совсем живот подвело? – Веслав, искренне считавший, что добрый ломоть мяса, зажаренный на огне, способен поднять настроение любому мужу крепкому и люто презиравший жирную бесполезную водицу, что льстиво обзывали наваром, воззрился вопросительно на своего подопечного. Тот несмело поднял голову:

– Нет, господин Веслав. Благодарю тебя. Я не хочу есть.

И опять опустил глаза.

– Вот значит, как? Вновь за старое? Голодом себя уморить вздумал? И с чего это? – Веслав сделал пару шагов и остановился перед юношей. Они были близки по высоте, разве что Юн лишь чуток, в половину головы не дотягивал до его макушки. Да еще разнился с ним более худым и гибким телом. Веслав действительно, по верному сравнению многих, был более всего схож со скалой, и до сих пор не мог понять, как парню удалось так оттолкнуть его, защищая от ранения, что он послушно отлетел в сторону, будто был легок, аки перо голубиное? В пылу сражения он об этом не задумался, а сейчас ломал голову, искренне не понимая. Юн стоял перед ним, опустив лицо, сложив руки за спиной и молчал.

– Чего замолк? Какая муха тебя укусила? Чему опять не рад, любомудр унылый?

Лицо парня отразило почти непосильную муку, какая, видимо, и терзала его сейчас изнутри:

– Руки мои и впрямь теперь никуда не годятся, господин! Я не смогу больше быть тебе добрым слугой. Ромэро прав.

Веслав поглядел насмешливо:

– А мне просто «добрый» челядин и не надобен. Я вообще такого обозначения не понимаю. Звучит мерзейше для меня.

Юн в удивлении поднял голову, взглянув непонимающе в глаза хозяину. Темные тучи собирались там, клубясь, сверкая молниями и обещая пролиться грозой. А Веслав продолжил:

– Умения ратные не от силы рук да ног зависят, а от другого таинства, что на свету божьем не проступает. И зовется оно – силою духа. Ежели в тебе дух силен да праведен, то тело твое, ему подчинившись, соком божеским наливается, во всем тебе помогая. Гору тогда с места свернуть можно, армию победить в одиночку! А, ежели, слаб в тебе дух, то буде ты хоть знатен ростом и кулак имей с голову, все одно тебе это не поможет. Ты и от комара малого побежишь, звона его испугавшись. В тебе же, парень дух это сокрыт и силен весьма. Потому никакого Ромэро ты слушать не смей. И словам его глупым, что он исторгает время о времени изо рта своего поганого, внимать не пытайся, понял?

– Но руки мои, господин Веслав! Они ранены!

– Твои руки заживут. Молчан знает свое дело. Нити сойдут, и ты вновь станешь мне голову морочить.

Юн испытующе глядел на Веслава. Темный туман в глазах хозяина принялся понемногу расходиться. Они светлели. Но Юн все одно не верил в его доброту, покуда. Не умел верить.

– Ежели бы я мог тебе монеты твои отработать как, ты только скажи. Я готов. Коли есть у тебя в том нужда, выстави меня на бои в Каффе. Здесь они часты и жестоки, зато денег я тебе много смогу принести. И расплатиться за доброту твою сумею. Руки мне в том не нужны будут вовсе… Я и так биться сумею.

Веслав оторопел, вглядываясь в простодушное сейчас лицо парня. Тот, чуть хмурясь, был абсолютно искренен в желании таким страшным путем вернуть потраченное на него. И тут же объяснил, почему:

– Я сумею победить, не сомневайся! Все свои монеты сполна получишь, и еще останется. Об одном лишь прошу тебя… На рынок не отдавай меня более…

Веслав, почуяв, как внутри все стало леденеть, будто покрываясь стылым инеем от сей просьбы, взял Юна спереди за шею и, слегка придавив ее пальцами, сказал сердито:

– Что, оголец, мало тебе слов моих? Не веришь мне? А с чего это мне так утруждаться да на торги тебя на рынок выставлять? И возьмут ли тебя или нет, еще неизвестно. Мож, цену еще скидывать придется! А это время! Сам посуди… А у нас тут за стеной цельный купец живет! Противу которого все торговцы Каффы, будто ангелы небесные. Почему бы мне все ж таки его просьбу не уважить, да не отдать тебя, огарка, ему с потрохами. Все костями по комнате греметь не будешь!

Юн тяжело задышал, глядя прямо перед собой. Рука хозяина сильно сдавила шею. Подбородком он чувствовал жёсткие волоски на ней. Веслав смотрел на него абсолютно холодными глазами, будто став тем самым вурдалаком, схожесть с которым отрицал недавно.

Юн затих, не в силах пошевелиться. Мощная фигура хозяина возвышалась над ним беспощадной горной глыбой, готовая обрушиться в любую минуту.

– Ну? Чего замолк, умелец? Продать тебя и впрямь Ромэро? Монеты верну в кошель, ну а доля твоя грядущая мне и вовсе без интересу. Ты ведь так все разумеешь, правда?

Он убрал руку с горла парня, переместил ему на спину и хлопнул по ней несильно ладонью, требуя таким образом его ответа. Юн вздрогнул и невольно поднял голову, взглянув ему в лицо. Напротив него плескалось сейчас зелёное холодное море. На губах играла недобрая улыбка, чуть обнажающая острые белые зубы. Юн почувствовал себя добычей, что держит в зубах матёрый хищник. Волк! Сейчас он клацнет зубами, и перегрызет ему горло.

– Как тебе угодно будет, господин. Не в моем праве тебе перечить. – Он взглянул на Веслава разом потемневшими глазами. А затем вновь принялся разглядывать пол.

– Ах ты, тать! Вот, значит, как?! Покорность изображаешь, а в глаза колючек напустил?! Ну, гляди!

И Веслав оттолкнул его, направившись к двери.

*

Юн, увидев, что он повернулся спиной, вдруг замер. Зачем он завел этот разговор, дурак? Сам напросился. Рассердил хозяина. Тот легко в гнев впадает. Что ему в голову теперь взойдет от такого непокорства? Один бог ведает.

Веслав, меж тем, распахнул двери и вышел, не притворив их за собой. Юн глядел вслед ему. Попробовать сбежать разве? Его никто не охраняет! И на ногах пут нет. Уйти выйдет легко! Он шагнул к распахнутым дверям. Остановился на пороге. После повернулся и пошёл к окну. Ставни были отодвинуты широко. Занавеси шевелил ветер. Во дворе трепетало пламя в масляных светильниках, слышался чей-то разговор. Нет. Нельзя. Нельзя!!! Он дал слово господину Веславу, что не убежит. Пообещал ему. Стало быть, уходить нельзя. Никак нельзя! И вдруг Юн понял. И это понимание разом пришло к нему, когда он вспомнил насмешливый взгляд зеленых глаз Веслава. Они были честны. Суровы, но честны, и светом своим будто пытались донести до парня главное – он его никому не отдаст. И отправился он сейчас, куда угодно, но не за Ромэро. И не для того, чтобы сбыть Юна с рук. Да, Веслав – не господин Линь. Он покуда чужой, жесткий. И он прав, с ним Юну будет, ох, как непросто. Но он не подведёт. И не предаст. Никогда…

Юн медленно опустился на скамью, обхватив голову руками.

– Добро, что ты это понимаешь. – Послышалось над ним. Шагов мощного, крепкого хозяина тоже оказалось не слышно. И он, видать, мог передвигаться бесшумно и возникать вдруг, оставаясь незамеченным.

– Что понимаю, господин? – Юн вновь хотел подняться, но жесткая ладонь, улегшаяся на плечо, остановила его. Веслав сам присел напротив, опершись руками о колени.

– За добро расплаты нет. И не бывает. Его мерилом земным не меряют. В нем весу нет. И тут же, наизворот, он огромен. Так велик, что все недоброе, что на весах вселенских супротив него, оно перевесит легко. Ежели захотеть. Так что ты от меня подлости в свою сторону не жди. Не дождешься.

Юн вздохнул:

– Это не подлость, господин Веслав. Всяк хозяин себя бы так поставил.

И поднялся на ноги. Сидеть перед Веславом даже по его приказу, он не мог.

– Так да не так. Запомни это! И ещё…

Веслав снизу вверх внимательно глядел на мальчишку. Часть прядей выбилась из его забранных пестрой тряпицей волос и висела вдоль лица, подчёркивая его худобу. Он чуть шевелил руками, сомкнутыми за спиной. И ощутимо напрягся, не ведая, что услышит. Веслав покачал головой. Парень ещё долго не будет доверять ему, уже успел обжечься на других.

– Ты мне жизнь спас, собою без страха прикрыв. Я тебе до скончания веков обязан теперь. И никогда этого не забуду. Неужто, ты думаешь, что я тебя после такого дураку Ромэро продам? Да мне деньги поперёк горла встанут. А потом, не все ж монетами измеряется. Душу-то человечью забывать никак нельзя.

Юн в удивлении поднял голову. Слышать от гневливого, резкого, глядящего сурово Веслава о благодарности и о душе было странно.

А Веслав признавался сам себе, что испугался люто. Он даже не ожидал, что будет так горевать, решив, что мальчишка ранен смертельно. И был несказанно счастлив, когда понял, что тот спасся. Парнишка оказался добрым и жертвенным, а ещё очень смелым и гордым. Такого надо беречь. Что Веслав тут же и сделал. Но по-своему:

– Потому вот тебе мой приказ теперь. По дому ходить отныне будешь тише воды, ниже травы! Ни с кем из свободных спорить не смей! Даже глаз чтоб не поднимал ни на кого! Ромэро обходить за тридевять земель! Будто и нет его. На речи его не отвечать! Словно ты оглох разом! Тока кланяешься ему и все. Понял?

Юн кивнул. Его серые глаза вновь уперлись в плиты узорчатого пола. Но, похоже, не видели его.

– Теперя об оружии. К кинжалу моему и мечу близко не подходить. Руками не трогать! Даже не смотреть в ту сторону. Тебе, как прислужнику моему, оружие носить запрещено строжайше. И даже, ежели увидишь, что надо мной убивец встал с кистенем да булавою, все одно беги без оглядки и зови на помощь. Но оружие в руки брать не смей. Подумают, что ты недоброе затеял, а я такого не хочу! Узнаю, что не послушал, кренделей навешаю знатно. И жалеть не стану, потому как сам виноват будешь, я наперёд тебя предупредил. Ну или к Молчану отправлю, чтоб самому рук не утруждать. Всё уразумел?

Юн тяжело вздохнул. Хозяин, сам того не желая, вязал его по рукам и ногам. На черта он ему тогда такой нужен? Головой кивать, да кланяться? Позору не оберешься!

Веслав посмотрел на его склоненную макушку, забинтованные руки, чуть заметно вздрагивающие плечи и произнёс то, чего любой разумный хозяин говорить не должен был под страхом смерти:

– Испугался я знатно за тебя, парень. По чести говорю. И когда Алф, дурак, тебя ножом пырнул, и после, как ты три дни очухаться не мог от молчановского зелья, и мы уж думали, что ты на тот свет отпроситься вздумал. Я такого страху натерпелся, что более не хочу. Покуда ты слуга мне, да мне принадлежишь, делать будешь то, что я сказал. Понял меня?

Юн кивнул осторожно.

– И более разговоров таких не заводи со мной! Сказал уж я один раз. Как купил тебя, так со мной тебе и быть. Пусть хоть небо на землю свалится, а Луна заместо Солнца заступит, я в своём решении так и останусь.

– А господин Ромэро?! Он все одно не успокоится. Он купить меня задумал ранее тебя, а не вышло ничего. Я сбежал тогда. Досталось мне за это от сына учителя страшно. Свезло только, что меня господин Горан перекупил, да тебе передал, а так не знаю, что со мною было бы. И сам Ромэро человек пакостный. Паскуднее некуда. Нелюдь он. Покуда я в яме сидел, разговоры слышал Этула с ним. Они не таились даже, видать думали, я не понимаю ничего. Ромэро выкрасть меня возмечтал. Злобой исходил, что родня Линя меня господину Горану продала, а не ему. Он отказа ни в чем не терпит, отомстить грозился. Это все, что я слышал. Жутко мне, господин Веслав. Опасаюсь я Ромэро. Он исподтишка ударить может. Со спины. Когда не ждешь. Есть в нем что-то, чего я понять никак не могу. Червоточина какая-то. В него, будто в омут, смотришься, а дна не видно, темь одна. И ещё кое-что странное я углядел, когда у него в комнатах был. Он осерчал на меня, да, словно бы забывшись, на себе будто оружие искать начал, каким он пользоваться привык. Но тока никакого оружия там, отродясь, не было.

Веслав понял, о чем говорит сейчас Юн. И насторожился. В Ромэро действительно было что-то будто бы нарочитое. Не настоящее. Словно не он это, а личина чужая в нем, половина человека, а половина зверя неведомого. Будто оборотень он, какой не по велению луны, а по хотению своему в этого зверя обращается. Но при том дюже этот зверь удовольствия любит, да богатства, да чтоб прислужников полно. Откуда же тогда у него жест такой, будто завсегда меч при нем был? Надо справиться у Горана, как давно он соседа своего знает, да что ведает о нем. Подобное из вида упускать никак нельзя.

– Дело говоришь, парень, но молчи об том. Не поверит тебе никто, и разбираться не станут. Скажут, что ты навет на свободного человека сделал. Ты сам и поплатишься тогда. Осторожнее будь, поскребыш, и о догадках своих попусту не трепи. А я, как и сказал уже, смотреть за ним буду в оба!

Юн улыбнулся:

– Спасибо, господин Веслав, что веришь мне.

Веслав кивнул в ответ, разглядывая юношу. Светлые волоса упали ему на лоб, прикрыв лицо, глаза в свете свечей опять сделались черными и сверкали, как два уголька. Он сейчас казался совсем мальчишкой, и Веслав скупо улыбнулся.

В дверь постучали. Веслав тяжело вздохнул, встал и пошел открывать. Юн насторожился, но это был всего лишь один из кухарей. Он, поклонившись, внес несколько глиняных мисок с едой.

– Вечерняя трапеза, господин Веслав. А слуга твой может поесть на кухне, ежели тебе угодно будет.

– Нет. Мне это не угодно. Мой слуга ещё не оправился от ранения. Принеси сюда миску с яством, что предназначено ему.

Повар поклонился, исчез за дверью и скоро вернулся, неся тарелку с кашей.

– Садись-ка. – Веслав кивнул Юну. -Уж не знаю, вечерняя у нас трапеза али уже утренняя, но поесть надобно. У тебя в животе вон скоморохи на дудах играют, да так, что за версту слыхать. Юн усмехнулся и попросил:

– Господин, позволь мне у себя поесть да спать лечь, а то завтра я служить тебе не способен буду никак.

– Погодь ты со своею службою! Охолонись чуток. Ты едва в себя пришёл, сил тебе набраться надо. А после уж и послужишь, как положено. И довольно. Вместе посумерничаем, да и спать. А то мне одному скучно в стенку глядеть, а с тобой все ж таки поговорить можно, вечер скоротать. Согласен?

– Согласен, господин Веслав. – Юн несмело улыбнулся.

– Тогда садись, составь мне компанию.

Они уселись за стол друг против друга. Веслав усмехаясь, следил за парнем. Тот чуть поковырял ложкой кашу, осторожно выпил воды из кружки и замер за столом, опустив голову. На хозяина он глядеть все одно побаивался. А Веслав, наоборот, разглядывал склонившего голову парня с затаенным веселием. И все-таки тот не так прост, как хочет показаться. Веслав не обманывался на его счет, прекрасно понимая, что никакие строгие речи и угрозы наказаний этого юнца прыткого не остановят. Он слишком низко ценит свою жизнь и слишком высоко жизнь Веслава, чтобы принять все, что тот ему понаприказывал. Он выкрутится. Обязательно. Это сейчас он сидит, будто агнец божий, с покорностью во взоре, и слушает то, что ему говорит хозяин. Но в голове у него наверняка зреет план, как обойти все запреты и сделать по-своему. Так, как он считает нужным. А этаким нужным он сделал для себя защиту Веслава. И принялся следовать этому. Он, как сторожевой пес, будет биться до последнего, не щадя своей жизни и не обращая внимания на летящие вокруг клоки шерсти. Веслав, сощурившись, поглядел укоризненно, после всучил ему пирог, заставив есть.

Но Юн начал клевать носом, едва съел половину пирога. Сил ему еще не доставало, чтобы продержаться долго. Да и зелье Молчана, похоже, сказывалось покуда. Веслав поглядывал на него время от времени. Парень поставил локоть на стол, аккуратно оперся головой о ладонь, и, слушая рассказы Веслава о Новгороде, с трудом держал глаза открытыми. Скоро его рука упала на стол, а сам он положил на нее голову и засопел. Веслав улыбнулся, глядя на него. Синяк, что поставил ему Гато, почти прошел, оставшись только в виде небольшой полоски под глазом. Лицо хоть и осунувшееся, уже не было таким мертвецки белым, как после ямы. Светлые волоса разметались по руке, и Веслав подумал, что парня стоило постричь короче, Горан был прав.

Спокойное во сне лицо было красивым, будто вылепленным неизвестным мастером с особым тщанием без единой лишней детали.

"Приедет в Новгород, все девицы его будут"– Подумал Веслав, улыбаясь. – "Ростом высок, телом строен, волоса до того белые и блеску неимоверного, что будто светом жемчужным наливаются. На лицо красив. А возмужает – вообще отбоя не будет от женского роду. Хвостом за ним ходить станут"

И тут Юн застонал во сне. Темные брови сошлись на переносице, губы задрожали. Одна рука начала сжиматься в кулак. Он вскрикнул, видимо почувствовав боль, и вновь затих.

– Ну-ка, проснись, парень! – Веслав легонько потряс его за плечо. Глаза Юна резко открылись, он вздрогнул и начал подниматься.

– Тихо-тихо! Чего ты испугался?! – Веслав, усадил его обратно. – Пирог доешь, да ступай, так и быть, к себе. Не стану тебя мучить более.

Юн потряс головой, тыльной стороной ладони провел по лицу, быстро дожевал пирог и поклонился:

– Спасибо за угощение. Пойду я, господин Веслав? – Спросил он, отбрасывая волосы с лица.

– Иди уже, чего там. На ногах не стоишь.

Поклонившись, Юн побрел в свою комнату. Выглядел он забавно – разлохматившаяся светлая голова, грубая рубаха до колен и голые ноги. Веслав с грустью заметил, что багровые следы от цепей на щиколотках остались несмотря на то, что Молчан тоже смазывал их мазью. И не пройдут они, видать, еще очень долго, напоминая жестоко о прошлой судьбе парня.

Скоро пришел кухонный слуга, приносивший еду, забрал миски и, кланяясь, ушел. После него появился Гато. Подошел осторожно. Пошептал Веславу на ухо и удалился, шагая спиной вперед и кланяясь. После заглянул Горан, пожелал спокойной ночи, спросил, не надо ли чего.

– Горан, Гато сообщил мне сейчас, что прилетел голубь почтовый. Туда в Каффу, в поместье. Он сидит высоко на заборе, испугался пожара и не идет в руки. Но и не улетает. У него послание.

– Видать для тебя. Вернее всего, по твоему делу что-то. Я-то не жду ничего. – Горан задумался и предложил после:

– Поехали с утра. Думаю, не улетит. Они к дому приучены так, что возле гнезда всегда сидят. Думаешь новости новгородские? О пропаже?

– Добро бы новости. Раз голубиной почтой послано, важное что-то. Вдогонку мне послано. Стало быть, не прочесть нельзя.

– Моя-то голубятня сгорела, но я их выпустить успел. Если сильно не испугались, скоро вернутся. Было у меня там несколько чернышей из ваших земель. Коли не улетели, пошлем одного. Если нет, есть у меня человек верный. Держит почтовых аккурат для срочных сообщений. По 100 верст в день могут делать. Никогда не теряются и не ошибаются. От коршуна уходить способны. Он их специально как-то учил. Как – не знаю, он своими секретами не делится.

– Хорошо, Горан, спасибо тебе.

Горан присел напротив Веслава и внимательно посмотрел на него:

– Чего смурной такой? Думаешь, в сообщении что-то недоброе?

– Всяко может быть. У нас там, сам ведаешь, гладко токма во сне. Уезжал-то я с месяц назад, да с половиною. И вести одни были. Время теперь прошло. Все, что угодно могло сделаться.

– А дома у тебя как? Может, что с женой? Ты же говорил, что женат много лет.

– Да это я для тётки твоей сказал, чтоб про меня всякое недоброе не разумела. Нет. Не солгал я. Все так и есть. Живу я с женкой моей уже много лет. Но мы не венчаны с нею.

– В грехе, стало быть, живете? – Улыбнулся Горан. – А что так?

– Она рабыня бывшая. Твоя кстати. Помнишь, многие лета назад забирал я у тебя несколько русичей, что ордынцы давно в полон продали. Среди них она и была. Твой Этул еще вокруг нее все крылом мел. Он у меня её и выпрашивал. Умолял продать, понравилась она ему. Но я, сам знаешь, не мог ее здесь оставить. Домой привез. А она тихая такая и слабая была, будто не в себе. Я потом узнал, у нее ордынцы при набеге мужа да сына малого убили зверски. Прямо на глазах. Это ее и сломало. Родных у ней не осталось. Мать была, да померла давно от лихоманки. Сам понимаешь, не мог я её на произвол судьбы бросить. И отпустить не смог.

– Так и живёте?

– Ну да. Полюбилась она мне, Горан, едва я её у тебя увидал. Красавица. И хозяйкой доброй оказалась. Пироги печёт, рубахи мне самолично шьёт, да красивые такие, с вышивкой. Загляденье просто! Цветов вон полон дом развела, возится с ними. И ведь ни один не засох у ней, будто слово волшебное какое знает. У меня сад подле терема. Яблони большие, яблоки сладости такой, что во всем Новгороде не сыщешь. Так она из них такой пирог сотворить может! До чего же вкусный! Сам князь наш на него захаживает. Любит его, страсть как! За уши не оттащишь.

– А по норову она какова?

– Доброты великой. Безмерной просто. Плачет только, как сына своего малого вспоминает. Я сперва не знал о такой ее судьбе, не ведал вовсе. А уж, как жить стали с нею, так она мне все и рассказала. Как напали на них кочевники нежданно, да как застава поднялась, в какой супружник ее был, да как супружника этого с другими, кто наперед встал, кочевники сразу и убили зверски, а сына ее малого, что рядом был, от нее оторвали да ножом и полоснули. Чтоб не трепыхался. И ее саму по голове тогда дубиной стукнули и в полон захватили. А после… Когда на привале остановились. Даже говорить об том не буду. Она только раз мне все как есть рассказала, что эти звери с ней делали, а после и говорить о таком уж не стала. И вспоминать не хочет.

– И ты что? Любишь ее?

– Ведаешь, Горан, я, когда сказал, что дома меня женка моя дожидается, даже на душе потеплело. Всю дорогу сюда про нее вспоминал. Что делает, да как? От тоски извелся. И теперь все про нее думаю. Она, когда с цветами возится, поет. Голос такой, знаешь, глубокий, нежный. Песни знает красивые. Много, да все разные, да ко всякому случаю свои. Дом она ведет хорошо. У меня прислужников полно, по хозяйству там, по самому дому. Я же то в дружине, то с князем в пути, то здесь у тебя. Самому что-то делать даже времени нет, а она за всем следит. И управляется умело. По справедливости дело ведет. С умом. Людей моих не обижает зазря, и они ее чтут. Любят даже. Хотя, жалеют больше. А она, дурочка, боится их. Слова лишнего не скажет, не поругает. Так они, черти, все одно все, что она ни скажет, выполняют.

– А ты? – Горан слушал внимательно.

Эта сторона жизни его друга всегда была от него сокрыта, не любил Веслав рассказывать свое житье-бытье. А тут вдруг, словно лед на реке треснул, и такая незнакомая, похожая и одновременно очень отличная от его собственной, жизнь потекла перед ним бурным потоком.

– А что я? Меня она больше всех сперва пугалась. По первости аж самому страшно делалось – я встаю, а она в угол забивается, я голос поднял на кого, а она головой поникла, да молчит. Не могу я так, сам знаешь. Однажды сосед молодой зашел, приятель мой. Знал он тогда, кто она и что мы с ней так живем, без благословения. Сам к ней, дурак записной, дышит неровно. Стал говорить всякое. При мне. А ведь за моим столом сидит, моей едой угощается. Ну, я и не стерпел. По столу кулаком саданул, аж все, что там стояло, подпрыгнуло. А его проводил. Ты знаешь, как я провожать умею, чтобы дорогу обратно забыл. Ступени он, конечно, хорошо спиной пересчитал, а у меня крыльцо высокое.

Так вот. Отправил я его домой ума-разума набираться, а сам в горницу вхожу, и аж сердце зашлось. Она к стене прижалась, глаза огромные, будто плошки какие, плачет и руками закрывается. Думала, что я ее виноватой посчитаю, что гостю улыбалась.

– И что ж ты сделал? – Горан весь подался вперед от любопытства.

– Что я сделал… Подошел, в охапку ее сгреб, как дурак, и к себе прижал. Вот ты слышал, чтобы я когда-нибудь кому-нибудь ласковые слова говорил?

– Ну, мне-то точно никогда. – Смеясь, сказал Горан и тут же получил от Веслава тяжелой ладонью по макушке.

– А вот ей я говорил. Сейчас уж не вспомню всего, но каких только безумств ей на ухо не нашептал: и горлица, и голубка, и цветок майский, чего только не напридумывал, чтобы успокоить. А она все никак. Плачет и шепчет чего-то. Извиняется так. Еле уговорил тогда. И в тот день, знаешь Горан, будто обломилось у меня в душе что-то, будто лед какой-то растаял, как прижал ее к себе и отпустить не могу, руки не разжимаются. Моя и все. Потом меня, конечно, князь наш отловил, видно приятель мой нажаловался, и говорит:

–Ты, Веслав, человек немолодой уже, а ведешь себя, как юнец зеленый. Ни себе, ни людям. Коли женку свою любишь, так пойди к отцу святому, покайся и попроси тебя с ней обвенчать, чтобы все по-людски было, а коли не любишь, отдай ее другому, кто ее любить станет по-настоящему.

– И что ты ответил?

– Что… Сказал, пусть этот другой даже надежд таких не питает. Обломится! Я свою супружницу никому отдавать не намерен. Моя она!

– И что князь твой?

– Засмеялся и молвил, что после моего возвращения из Таврии ждет меня непременно на гуляние свадебное. На мое!

У нас князь молодой, веселый. У него все просто, коль любишь – женись. Не любишь – не женись. А я в храме на исповеди уж столь много лет не был, что забыл, бывал ли вообще. Я исповедоваться начну, боюсь, наш отец Серафим бегом побежит, заткнувши уши. А он и сам на свете многое повидал.

– Ну, а ты решил-то чего?

– Я ранее не знал бы, что сказать, а теперь точно ответить могу – коли живым вернусь, женюсь на ней. И свадьбу устроим. А, ежели ты со мной ехать не передумал, то самым почетным гостем у меня станешь. Дружкой моим.

Горан усмехнулся, и глаза его при этом молодо блеснули:

– Лестно мне, Веслав, что ты говоришь. Спасибо тебе, друг мой. На вашей свадьбе погулять, люди говорят, век не забудешь. Рад я, что ты в этакие часы и обо мне подумал. Князя-то своего позовешь?

– Князя! – Веслав покачал головой и улыбнулся озорно. – Князя не зовут – он сам приходит! А по правде, знамо дело, позову. Куда уж без него. Он у нас молод еще, Юну вон ровесник, ну или чуток постарше его будет. Не из поклонства тебе скажу, по совести – хороший он. Умный зело. Думает много обо всем, да по-разному. Говорит споро, потому как разговор за мыслями летит. Да и мысли велики весьма. Иногда такая мудрость в речах сквозит, будто старец какой личину его надел. Откуда, что берется? Наши-то дураки как-то погнали его с княжения. Решили – молод больно, зелен, а в силу уж вошел. В битве участвовал, победу знатную добыл. Того и гляди загордится, да все по-своему и поставит, единым умом своим. Опять же с боярами непочтителен. Вольности их укоротил за гонор, наделы у иных урезать принялся, чтоб попусту не кобенились, холопов их некоторых под себя забрал. В обиду вече вошло, значит. Ежели, ты, говорят, нас не уважаешь, то и мы тебя за победу твою благодарить не собираемся. Вон ступай, молокосос неучтивый. Сперва жить выучись, а после приходи. Он спорить не стал, уехал и не показывался долго. А после вече в разум-то вошло и решило, что надо его назад, в Новгород вертать. Хоть и молод, а мудр. Да не жаден. Голова на плечах есть, а Бог сподобит его управлять нашим княжеством. Так и вышло.

– Уговаривали, небось?

– Не без этого. К отцу его в ноги пали тогда, чтоб позволил ему вновь у нас на княжение встать. Так тот еще кобенился:

– Подумаю, говорит, достойны ли вы такого князя, как мой сын? А то, говорит, не пущу к вам. Сидите у себя на болоте, свиньи неблагодарные.

– Вот истинно, чудны дела твои, Господи. Столь много всего я о тебе узнал сегодня, Веслав, сколь мне и не снилось. За все эти годы, не удостоился столь душевного рассказа о твоей жизни.

– Стало быть, время пришло, Горан. И мне от разговора полегчало.

– А малый-то твой где? Что-то я его не вижу?

– Спать я его отправил, а то он над пирогом уснул, покуда жевал его.

Горан горестно вздохнул и покачал головой:

– А мне тетка за Тамира такую выволочку устроила! Думал, живым не останусь. Но после сменила она все ж таки гнев на милость, когда поняла, что любимчик ее в целости и сохранности пребывает, только в навозе по самые уши изгваздался.

Веслав ухмыльнулся весело:

– А мой остолоп решил, что я его теперь продам, коль руки у него никуда не годятся. Просился, дурак молодой, чтоб я его на бои выставил. Монетами за себя расплатиться хочет. А все для чего? Чтоб я его на торги на рынок не отдал, олуха! И руки, говорит, ему для боя не нужны вовсе. Без них, говорит, обойдется. Вот, что это такое, скажи мне, Горан? Где это видано, чтоб без рук биться можно было? Видал ты такое когда-нибудь али нет?

Горан поглядел внимательно на Веслава, подумал чуток и кивнул согласно головой:

– Видал…

Веслав встрепенулся:

– Где?

– У того же китайца Линя в школе его. Во время учебного боя. Парень твой в нем и участвовал. Противу двоих встал. Ему руки за спиной связали и биться с ними поставили. И он, уклоняясь, да ногами своими себе помощь оказывая, победу и добыл. Верткий он весьма. Его захватить нельзя вовсе, такой быстрый да ловкий. Да ноги у него сильны еще. Удар ими страшен. Так что, друг мой, он тебе не солгал ни в чем. Руки ему для боя не нужны. Это я и сам увидеть успел.

Веслав поглядел на Горана и покачал головой, решив для себя, что в этаком он парня проверять не станет. Будет с него испытаний уже. Да и пугать его неча. Он уж и так пуганый, да на всю жизнь. Дикий, будто звереныш лесной. И Веславу не верит. Не принимает его покуда да все подлости ждет. Глядит, набычившись, и кары каждую минуту ожидает, будто другого и не знал ничего.

– Он китайца своего любил сильно. Будто отца какого. Знамо дело, тот его вырастил. – Горан кивнул головой, вспоминая, как приходил в китайскую школу, когда Линь уже заболел. Тот двигался с трудом, спотыкался, и, провожая Горана до ворот самолично, заплелся ногами и повалился на землю. Горан шагнул к нему, чтобы помочь, и тут сверху, с кроны большой яблони упало что-то с гортанным криком. Горан поднял голову и улыбнулся. Светловолосый юноша бросился к учителю, что-то быстро залопотав. Линь ответил и попытался встать, и тогда парень легко подхватил его на руки и потащил в дом, что-то ласково приговаривая по-китайски. Длинные волоса его змеились по спине до самого пояса, а верхние пряди, забранные в замысловатый кулёк на затылке, были проткнуты тонкой чёрной деревянной палочкой. Будто пикой. Смотрелось на нем все странно, как и серый китайский костюм ханьфу и мягкие тапочки на ногах, но одновременно и очень шло ему. Горан давно приметил этого парня, как-то увидев его упражняющимся на берегу ранним утром. Ликом своим тот разительно отличался от остальных учеников школы, но умениями обладал отменными. Горан наблюдал его в нескольких учебных боях. Тот не проиграл ни разу. И поражаясь, как умело и бесстрашно бьется парень, Горан еще тогда задумал забрать его для Веслава, только не знал как. Решил, что не выйдет. Но вышло…

Он улыбнулся:

– Пойду Молчана позову, скажу, чтобы лошадей нам к рассвету приготовил. Съездим в Каффу, поглядим, что за послание. Парня не бери с собой, он сейчас путь не одолеет. Да и поводья его руками держать трудов немалых стоит. Пусть вон Тамиру на кухне поможет, все польза.

И с этими словами он вышел.

Веслав, проводив его, скинул рубаху, улегся в постель и долго ворочался, стараясь угадать, что за письмо прислано ему, а самое главное, что в нем?

*

Тамир, позевывая, помог Молчану оседлать и вывести двух лошадей и оглянулся – дерева, в которых утопала конюшня, уже не выглядели темными спутанными клубками ветвей, а походили на просыпающихся диковинных существ в серых предрассветных сумерках.

Еще немного и на горизонте возникнет алая полоса, возвещая о приходе нового дня.

Едва Тамир и Молчан взяли лошадей под уздцы, как на дорожке, ведущей к дому, показались Горан и господин Веслав.

У Веслава на поясе висел меч, и весь вид его говорил о том, что он настроен на что-то серьезное. Конечно, сейчас в Каффе находиться было довольно опасно – мародеры всех мастей шныряли по развалинам, подозрительные охотники за трупами появлялись то тут, то там. Погибших старались вынести с улицы и похоронить, как можно скорее, но получалось покуда плохо, людей не хватало. Многие горожане выделили для этой работы своих слуг и рабов, но даже их было мало, чтобы разбирать многочисленные завалы, что оставил огонь после себя. Все боялись болезней, какие часто возникают в таких случаях. Некоторые колодцы пострадали, в них плавали трупы животных, какая-то грязь и куски сгоревших зданий. Городской водопровод, каким не без оснований гордилась Каффа, тоже был повреждён.

Тамир поклонился, передавая лошадь Горану, и не поднял головы, покуда тот не уселся в седло. Горан смотрел на него с высоты и еле заметно улыбался. Ишь ты! Ни словом, ни жестом не показывает, что знает, кем ему приходится хозяин. Молодец! Не пользуется своим положением.

– Ты всю ночь провел здесь? – Наклонившись, он протянул руку и взял Тамира за подбородок, поднимая его голову вверх. Глаза парня были красны от недосыпа.

– Да, господин. – Тамир щурился и моргал часто, будто под ресницы ему насыпали песку.

– Я надеюсь, пребывание тут кое-чему тебя научило. Пусть случившееся послужит тебе уроком в грядущем. Надеюсь, благодаря усилиям Молчана, ты понял, как должен себя вести впредь?

– Да, господин, я все хорошо понял. – Тамир кивнул головой, зажмурившись, чтобы не глядеть прямо на хозяина.

Горан хотел было сказать что-то еще, но тут ближе подъехал Веслав:

– Тамир, просьбой тебя озаботить хочу.

Горан отпустил свою руку, и Тамир в удивлении распахнул глаза. Он привык к приказам и распоряжениям и не ожидал от друга хозяина такого простого человеческого отношения. Глаза его сверкнули в свете факела, что держал одной рукой Молчан, и он склонил голову.

– Прислужника своего резвого я сегодня в поместье намерен оставить. Все одно он мне не помощник покуда. Распоряжений я ему никаких не дал, но и сидеть так просто по егозливости своей он, поди, не станет. Чтоб голова его буйная не завела еще куда, при себе его подержи. На глазах, чтоб был. Буде желание, к работам кухонным приспособь его.

– Но, господин Веслав, у Юна раны на ладонях не зажили еще. А руки – это главное в моей работе. Я же не могу его приготовлением пищи озаботить. Важное что-то он делать пока не сумеет.

– Так займи его неважным чем. – Улыбнулся Веслав, – Пусть хоть сор метет, но тока чтоб вы рядом друг с другом обретались. Не оставляйте один другого ни на миг единый, особливо, ежели поблизости Ромэро будет.

В глазах Тамира возникло понимание, он улыбнулся:

– Хорошо, господин Веслав… Все будет, как ты желаешь, я обещаю.

– И с Ромэро не говорить! Это приказ! – Произнёс Горан сурово, сведя строго брови. И Тамир вновь понуро опустил голову. – Не суйтесь в неприятности, покуда мы в отъезде, а то с вас станется. Еще поместье спалите.

– Слушаю тебя, господин Горан. Клянусь, ежели загорится, то мы даже близко не подойдем. И другим не дадим. – Тамир озорно улыбнулся и вновь потупился, заметив, что хозяин смотрит на него со всей строгостью. Тот покачал головой укоризненно и повернулся к Молчану:

– А ты, по возможности, смотри за этими двумя, чтобы дел, шутя, не наворотили. Это они умеют.

– Само собой, господин. Присмотрю, авось не дети сами. Но разумею, моя помощь и не сгодится тут. Поезжайте с богом, все добром будет.

Когда хозяева скрылись из вида, конюх посмотрел на Тамира. Тот грустно смотрел им вслед, о чем-то напряженно думая, потом тряхнул головой и сказал:

– Пойду я, Молчан. Тесто для хлеба я еще с вечера ставил. Скоро рассвет, всех надо накормить.

– Иди, не мешкай. Да приказ хозяев выполнить не забудь.

– Обижаешь, Молчан. – Тамир широко улыбнулся конюху, и тот протянул к его голове руку, какая тут же запуталась в буйных кудрях парня. Тамир ласково боднул головой его ладонь, сверкнул темными очами своими и пошел к дому, не оглядываясь. Молчан долго глядел ему вслед, улыбаясь тепло и радуясь тому, что все так окончилось. Тронь он Тамира хоть пальцем даже по приказу хозяина, и никогда не сумел бы оправдаться перед Калерией, потеряв навеки и ее, и ее расположение. А такого он допустить никак не мог.

Тамир не сразу пошел на кухню. Он понимал, что просьба господина Веслава сродни приказу, какой надо исполнять не мешкая. Сказано, быть им с Юном поблизости друг от друга, стало быть, так и надо делать. И он живо отправился в покои Веслава.

Невысокие сапоги его на мягкой подошве бесшумно ступали по огромной гостиной комнате, пустынной и еще темной теперь. У огромного очага он свернул в ответвление коридора, какой вел в нынешние комнаты господина Веслава. В него выходили тяжелые деревянные двери всех основных хозяйских покоев. К каменным стенам крепились держатели для факелов, у основания стен располагались темные кованые масляные лампы. Выложенные шершавыми терракотовыми плитами полы гасили шаги. Двери новых комнат господина Веслава были плотно закрыты. Решетчатые квадраты поверху, навроде оконцев, пропускали воздух и немного света. Тамир толкнул тяжелую створку, осторожно приоткрыл дверь и прислушался. Тихо. Только за окнами шумел слабый утренний ветер. Светало, и серый полумрак уже позволял видеть отдельные предметы. Кровать господина Веслава, несмотря на наличие рабов в доме, была аккуратно им самим застелена, свечи везде погашены – видимо, давняя привычка из страха перед пожарами. Скорее всего, живет в доме, выстроенном из дерева. На кровати лежала, аккуратно сложенная льняная рубаха, что госпожа Калерия выделила гостям для сна. Тамир на цыпочках прошелся по огромной комнате, чьи своды терялись в предутренней мгле, проверил кувшин для воды, что стоял на небольшом столике подле кровати. Пусто. Воды нет. Далее его путь лежал к узким дверям, ведущим в комнату Юна. Там было тихо, и Тамир весело улыбнулся. Видать, приятель его ещё спит. Вот здоров дрыхнуть! Осторожно толкнув дверь, Тамир вошел. Комнатушка была маленькой, в одно окно, какое сейчас, забранное ставнями, совсем не пропускало даже малый свет с улицы. На узкой кушетке угадывались очертания фигуры, укрытой покрывалом с головой. Тамир распахнул дверь шире, она без скрипа ушла в сторону, чуть ударив по стене, и тогда он сделал шаг к кровати. Поставил колено на нее и наклонился над фигурой.

В то же мгновение кто-то ударил его сзади по шее, так резко и грубо, что он упал на то, что казалось спящим Юном, а на деле было комком скрученных покрывал и, почувствовал, как в спину уперлось что-то острое, будто нож или пика.

– Тихо! Не трепыхайся! – Голос друга был хриплым со сна. Тамир не успел опомниться, как Юн заломил ему руки за спину и чем-то связал. После оттолкнул его, отошёл от кровати и зажег свечу, поставив ее на стол так, чтобы ее свет освещал лицо лежащего на кровати Тамира.

Раздался возглас удивления, и Тамир засмеялся.

– Тамир! Черт тебя подери!!! Напугал!!! Что ты тут делаешь?!

Юн склонился над телом приятеля, развязывая путы, правда, теперь это заняло гораздо больше времени. Он несколько раз чертыхался и шипел от боли, а после отпустил его и уселся рядом на кровать. Тамир, смеясь, поднялся:

– Да, друг мой. Не ожидал от тебя такой прыти! Думал, ты спишь, после мучений адовых, а ты вон, караулишь. Зачем тряпицы-то скинул?

Юн быстро спрятал голые израненные руки за спину и вздохнул.

– Ладони болели очень. Я развязал. Спать не мог.

– Помогло?

Юн покачал головой.

– Заснуть-то я, заснул, это ничего. А после все одно проснулся. Пекло так, будто руки крутым кипятком пожгло. Хозяин спал, я его беспокоить побоялся, развязал, а там вот.

И он протянул ладони Тамиру. Тот взглянул и присвистнул.

Припухлости вокруг швов опали, ладони были мокры от сочащейся из-под ниток мутной влаги. Так происходило с обеими руками. Юн смутился и тут же прижал к ладоням остатки тряпиц, служивших бинтами, вытирая их.

– Это ты меня такими руками связывал? – Тамир удивленно смотрел на приятеля.

– Прости, ежели испачкал тебя. – Тот опустил голову.

– Да я не об этом. Это же больно зверски.

– Сейчас уж нет. Когда все прорвалось, боль спала. Мне даже задремать удалось, покуда ты не появился. Ты зачем пришел-то сюда, да еще в этакую рань?

– Мне твой хозяин велел. Они с моим сегодня в Каффу уехали еще до рассвета. Какое-то дело там у них. Не знаю, что за дело, но господин Веслав был при оружии.

Юн насторожился.

– Да не пугайся ты, просто так вернее. Город после пожара, чего там только нет сейчас. И кого только. Сказали, ввечеру назад будут. А нам с тобой велели друг друга держаться, чтоб никто нам не навредил. Тебе приказано мне на кухне помогать.

Юн посмотрел на свои руки и удивленно спросил:

– А как же?

– Да тебе делать ничего не придется. Станешь сидеть рядом да глядеть, как я готовлю. Ну, и восхищаться! – Тамир ухмыльнулся, лукаво сверкнув глазами. – Тебе только надо сперва к Молчану сходить.

– Зачем?

– Чтобы он тебе руки снадобьем своим смазал и перевязал. Я знаю, что это очень хорошо, когда так раны прорываются, это значит вся грязь из них вышла, и теперь все начнет заживать.

*

– Все верно говоришь, парень. – Согласился Молчан, аккуратно перевязывая руки Юна полосами мягкого холста. Тамир внимательно следил за ним.

– Это хорошо, что так случилось, стало быть, все гнилое, что в ране есть, внутрь не попадет. Оно уже наружу вышло. Хорошая у твоего хозяина мазь, мальчишка. Добрая.

– Печет только сильно. – Поморщился Юн, побледнев. – Сейчас особо. Прям, мочи нет.

– На-ко вот. – Молчан показал Юну маленькую скляницу, в которой плескалось что-то мутное. – Отхлебни пару глотков.

– Что это? – Юн глядел, как Молчан, взболтав снадобье, отчего оно помутнело еще больше, протянул пузырек ему.

– Это травы нужные, от боли помогают. Они немогуту всякую хорошо снимают, хоть забудешься от нее на время.

Молчан уже давал такую бутылочку господину Веславу в самом начале. Юн даже успел прочесть его зелейный свиток с наставлениями. Но хозяин увидел и отнял и его, и скляницу с зельем, и трогать более не позволил. Видать, опасался новой отравы.

– Обойдусь, покуда. Потерплю, может, утихнет вскорости. – Юн поднялся. – Спаси тебя бог, Молчан, за доброту. Пойдем мы с твоего позволения.

Конюх улыбнулся. А мальчишка молодец. Памятливый. Хозяин, вернее всего, не велел пить зелье, и парень беспрекословно его слушается. Даже в ущерб себе. Ну, Веслав! Вот человек, а! Все равно не доверяет. Хотя, может, так и надо. Целее будешь.

– Ступайте уже. – Кивнул Молчан свой лохматой головой, отчего волосы тут же упали ему на лоб, закрывая глаза. – И никуда друг без друга не ходить. Так хозяева приказали!

Молодые люди переглянулись и кивнули:

– Уже постараемся!!

И споро ушли, весело переговариваясь. Молодая сила, что дана им была от природы, позволила забыть разом все горести, спеша навстречу новому дню с его новыми заботами. И радоваться ему. Молчан улыбнулся, следя за ними, и покачал головой.

Покуда шагали к дому, Тамир, не в силах справиться с любопытством, спросил:

– Слушай, а ты чем мне в комнатах-то угрожал? Ножом что ли?

Юн ухмыльнулся и достал из сапога гвоздь. Гвоздь был длинным и острым, и вполне мог сойти за оружие.

– Ух ты! А где взял?

– Нашел! У конюшни, когда нас остальные к стене прижали, помнишь? Я еще наклонился тогда быстро, пока ты всех на себя отвлек. И с земли его подобрал. А после в сапог сунул, чтоб не отобрали до времени.

– Погоди! – Тамир приостановил его на крыльце, огляделся и произнёс тихо:

– Ты когда упал и не в себе был, с тебя всю одежду Молчан срезал. И выбросил, она уже никуда не годилась. Вся в крови была. И сапоги скинул. И вытряхивал. Неужто, он гвоздь не заметил?

Юн замер, удивленно:

– Но сапоги-то на мне. Стало быть, гвоздь вернул кто. Он на столе лежал, подле свечи, когда я очнулся. Вот только кто это сделал? Но не господин Веслав, точно. Он мне запретил до оружия докасаться строго-настрого. Даже глядеть на него не позволил. Наказанием грозил. А, как я без оружия останусь, ежели я к хозяину теперь приставлен крепко, а рядом убийца бродит, будто у себя дома. Он к нам в покои залезал уже. Видать, спугнул его кто, через окно утек. Да я его видел. Лица не разглядел только. Ну, и как мне быть прикажешь? Руки-ноги при мне, да толку от этого, ежели кто с кинжалом полезет. А хозяин все ругает да грозится, не смей, да не смей! Хуже будет! А куда уж хуже-то?

– Так господин Горан решил, что к вам в комнаты Этул залезал. И в первый раз, и во второй… А мож и еще когда…

– Он или не он, но успокаиваться все одно рано покуда. Всякое может быть. У вас тут поместье огромное. Народу много ходит. Да и господин Веслав все одно следит за всем, я же вижу…

– Да уж, – Тамир вздохнул тяжело, глядя на него. – Скажи по правде, люто он сердился?

– Очень! Дал понять, ежели оружие у него посмею взять, добра мне не видать с того.

– Как думаешь, кто тебе гвоздь вернул?

– Не знаю. Должно быть, Молчан. Он в законы хозяйские сроду не верил, по своей справедливости живет, какая у простых людей принята.

– Спросить разве? Или у Веслава дознаться?

– Ты решишься? Я – нет. Боюсь я его. А сейчас еще более, чем прежде. Столько всего наворотил я, что даже не хочу вспоминать. И к Молчану на суд не хочу.

Тамир внимательно посмотрел на Юна, подумал, кусая губы, и произнёс тихо, опуская голову:

– А я уж побывал у него. Горан приказал. Вчерашнего дня на закате так к нему прямиком и отправил. За то, что я с Ромэро схлестнулся.

Юн отшатнулся, а потом шагнул ближе, сжимая крепко его плечо и заглядывая участливо в его печальные глаза:

– Тамир! Господи! Да как же это? Зачем же он так поступил с тобой? Я не знал ничего! Я бы помог!

Тот грустно улыбнулся:

– Да нет, Юн. Ничем бы тут не помог мне. Лишь себе бы хуже сделал. Но скажу по секрету. Никому не говори только. Пожалел меня Молчан. Не знаю, сам ли, или по приказу хозяина. Сперва я подумал, что это господин Горан приказал меня пощадить. Но он сегодня так поговорил со мной, будто не догадывается ни о чем. Так что язык попусту распускать не след. А то еще и Молчану попадёт из-за меня. Не хочу я такого. Госпожу Калерию только жаль. Она переживает шибко. Но я найду, как её успокоить.

Разговаривая так, они дошли до кухни. Она в это время была пуста, даже кухари все еще спали, лишь серый предутренний свет лился в узкие окна под потолком. Двигаясь быстро, Тамир разжег печь и поставил греться воду. Утро началось

*

Когда солнце высунуло, наконец, рыжую макушку над горизонтом, в кухню потянулись повара, сонно зевая, и замерли на пороге, увидав Тамира, жарящего мясо для хозяев, выпекающего хлеб и одновременно помешивающего какую-то нехитрую похлебку. Похлебка очень вкусно пахла. Готовил парень действительно великолепно.

– Тамир! – Кухари с испугом и одновременно с радостью окружили своего командира. – Как ты?

– Живой пока. – Тамир скупо улыбнулся им, отвернулся и вновь принялся за работу. Все четверо поваров притихли, перестав задавать вопросы. Негромко переговариваясь с Юном и робко поглядывая на непривычно серьезного Тамира, они занялись делами, бросая время от времени на него сочувствующие взгляды.

Юну было приятно, что его нового друга искренне любят и жалеют.

Скоро завтрак был готов для хозяев, и слуги унесли его. После накормили домашних рабов, попутно отправив еду на виноградники. Потом испекся хлеб. Тамир ни разу не присел. Юн, как умел, помогал ему, хоть толку от него почти не было. В кухне становилось все жарче по мере того, как солнце выше поднималось над горизонтом.

Калерия долго не решалась спуститься туда, чувствуя себя виноватой. Она нервничала, боясь, что сын может быть обижен на неё, что не защитила сразу, пустившись в пререкания с Гораном. Наконец, принесли и унесли завтрак, какой она оставила нетронутым. И Калерия, наконец, решилась. Она знала от Горана, что в кухне будет и Юн, и это даже порадовало её.

Она медленно спускалась по лестнице, прислушиваясь к звукам кухни. Обычно, едва она ступала на первую ступень, как был слышен голос Тамира. Он раздавал распоряжения, советы, шутил, тут же ворчал на кого-то. Жизнь на кухне всегда кипела. Часто слышался смех. Сейчас же ее встретила почти гробовая тишина, перемежающаяся негромкими отрывистыми фразами по делу. Что-то шипело на плите, издавая густой мясной дух. Вкусно пахло свежим хлебом. Она с детства обожала этот запах. Он означал для нее тепло и защиту дома и свет какого-то детского бесконечного счастья.

Тамира она заметила сразу, а он не углядел ее, потому что стоял подле стола против обыкновения спиной ко входу и быстро нарезал что-то, сгружая нарезанное в миску, которую держал забинтованными руками Юн. Юн первым услышал звук ее шагов и поднял голову. Светлые волосы его были стянуты в прядь на спине, осунувшееся лицо с темными кругами под глазами походило на маску, губы были сжаты в линию, и Калерия запоздало подумала, что поместье слишком походит на военную крепость с обилием мужчин и почти полным отсутствием (они с Дорой не в счет) женщин, а потому никто даже не обратил внимания, что парень до сих пор испытывает сильную боль, которую пытается скрыть всеми правдами и неправдами. Ее не подпустили к нему, когда он лежал в беспамятстве, а сами эти грубые мужланы, заправляющие всем в доме, так и не заметили очевидного – мало вылечить тело, надо при этом не забыть исцелить то, что находится внутри и тоже отчаянно нуждается в лекаре – израненную душу. Парень походил на переступившего грань. Он побывал где-то там, в другом мире, и, похоже, не до конца вернулся обратно, или его просто запамятовали позвать назад.

Юн, заметив Калерию, тронул Тамира за локоть и что-то шепнул ему, не забыв низко поклониться хозяйке.

Тамир замер на мгновение, не оборачиваясь, будто собирался с силами, и её сердце болезненно сжалось. Она испуганно остановилась на пороге. И тут он обернулся, стаскивая с головы шапочку и кланяясь ей. Остальные повара, заметив хозяйку, тоже опустили головы. Она махнула им рукой:

– Оставьте нас на время. Юн, ты можешь остаться!

Кухари, переглянувшись, потянулись вверх по лестнице. Тамир стоял, не поднимая головы, покуда они не ушли. Когда их шаги стихли, Калерия прошла вглубь кухни, взяла деревянную лопатку, ловко перевернула жарящееся мясо и только потом посмотрела на молодых людей. Оба выглядели так, будто только что участвовали в боевом походе или осаде города. Осунувшиеся, они оба глядели в пол, стоя по другую сторону большого стола, будто укрываясь за ним. Она подошла ближе. Тамир первым поднял голову. И она вздохнула с облегчением. Её встретила широкая искренняя улыбка сына. Тамир смотрел на неё с нежной открытостью. Он ее прекрасно знал, любил и не ожидал обид. Она чуть повернула голову. Грозового оттенка глаза Юна настороженно сверкнули. А он, похоже, не верил. Никому.

– Как вы? – Калерия могла бы и не спрашивать. С такого расстояния все увиденное показалось ей еще более горестным, и женщина решила поговорить с обоими хозяевами несчастных юношей, когда те вернутся.

– Все хорошо, госпожа, спасибо! – Произнесли оба в один голос, чересчур жизнерадостно.

– Юн, как твои руки?

– Заживают понемногу, спасибо, госпожа Калерия. – Юн поклонился и быстро отошёл в дальний конец стола, давая им с Тамиром возможность поговорить наедине. Калерия была поражена его умом и тактом. Такого понимания она не встречала ни у одного прислужника, покуда. Кроме разве что Тамира, конечно. Тот обошел стол, подходя ближе, и теперь тепло смотрел на мать.

– Как ты, дорогой мой? – Она говорила так тихо, что услышать её мог только он.

– Со мной все хорошо. Ты не должна беспокоиться за меня.

И она решилась. Осторожно взяла его за руку, сжав крепко его теплые пальцы, и сказала негромко:

– Прости меня, сынок. Прошу! Я…

Он покачала головой, бросил быстрый взгляд на Юна и произнес едва слышно, чуть наклоняясь к ней:

– Не беспокойся за меня. Молчан не выполнил распоряжение Горана… Но никто не должен знать о таком …

– Выполнил. – Улыбнулась Калерия, прижимая его руку к своей щеке. – Это Горан приказал пощадить тебя.

Тамир в удивлении распахнул глаза. Стало быть, ему не показалось, что хозяин сделал какой-то знак Молчану, отчего лицо у того мигом изменило выражение с тревожного на спокойное. Тамир тогда решил, что выдает желаемое за действительное.

– У тебя болезненный вид. И глаза красны сейчас…

– Я полночи проработал на Молчана и еще полночи слушал его рассказы про прошлую жизнь. Жутко хочу спать.

– Это правда? Все, что ты сказал мне? Ты не выгораживаешь его?

Тамир хорошо понял смысл вопроса и улыбнулся, тепло посмотрев на нее:

– Это истинная правда, госпожа. Я не стал бы тебе лгать.

– Продержись до обеда, после я прикажу отпустить тебя. С Гораном я поговорю, когда он вернется…

– Не нужно. Этот день я доработаю. Силы ещё есть.

И он вновь поклонился, глядя на нее, глаза его радостно сверкали, и Калерия поняла, что он говорит правду. Ее Тамир никуда не делся. И он не сердится на нее. Слава богам!

Она быстро поцеловала его, погладив по щеке и посмотрела на Юна. Тот стоял к ним спиной, выбирая дрова для печи. Улыбнувшись, Калерия вышла. Через какое-то время сюда вновь начали просачиваться остальные повара, вопросительно поглядывая на них. Тамир медленно опустился на лавку подле стола (в первый раз за все утро!), положил руки на стол, а голову на руки, замерев в такой позе.

– Тамир, что ты? – Юн подошел к нему, положив свои забинтованные руки ему на плечи. Остальные принялись переглядываться, качая головами. Они понимали – для человека, побывавшего у Молчана, их молодой архимагир еще очень хорошо держался. Молчана все в доме боялись, как огня, предпочитая даже не встречать его на тропинке, а не то, что попадать к нему «на суд». На хозяина сердились за явленную всем несправедливость, но того, похоже, это мало волновало. С утра, все уже знали, он со своим гостем уехал в Каффу, и судьба повара, похоже, его заботила менее всего.

– Устал. – Тамир провел по лицу ладонями, будто стирая какой-то морок. Медленно встал, надел свою шапочку, убирая под нее свои буйные черные кудри, и сказал, улыбнувшись:

– Довольно грустить! Работаем. Завтрак мы одолели. Впереди – обед.

И кухня вновь оживилась. Все оттаяли, принялись болтать, шутить, переговариваться, словно забыв обо всем случившемся. Юн смотрел, как Тамир постепенно оживает и оживляет кухню, и улыбался.

*

В Каффу въехали, когда уже рассвело. Солнце поднялось над горизонтом, хорошо освещая все разрушения города. Веслав крутил головой, осматривая следы пожара. На улицах толклось довольно много людей, разбирающих завалы, восстанавливающих свои дома, грузящих на повозки нехитрый сохранившийся скарб. Было много всадников, таких же, как Горан и Веслав, которые деловито осматривали разрушения, предлагая погорельцам небольшие деньги за участки, остатки домов или имущество. Во дворе поместья Горана тоже было многолюдно. Он нагнал сюда достаточное количество рабов (когда только успел?), и они крутились, как могли.

Веслав присвистнул. Над стенами дома уже начали восстанавливать деревянную рухнувшую кровлю. Стропила радостно желтели новым деревом. Закопченные стены дома с двух сторон были отмыты, со стороны каменного забора на деревянных лесах стояли люди, деловито окрашивая забор в белый цвет.

– Ну, Горан! – Веслав повернулся к другу, восхищенно его рассматривая. – Это просто чудо какое-то! Как у тебя так получается, объясни мне?

Горан засмеялся, направляя лошадь в распахнутые ворота. Те уже вновь висели на широких петлях и на это раз были выкрашены в белый цвет. Синий надоел ему.

По двору тоже сновали шустрые работники, вычищая и перекладывая дорожки и промывая купальню. Воду из нее спустили и теперь собирали по дну упавшие куски сожженных досок, смывая грязь и копоть.

– Господин Горан, мы его поймали! Поймали! Он сам пошел в руки, мы приманили его зерном. – Подбежавший слуга радостно поклонился и протянул Горану почтового голубя.

– Надо строить новую голубятню – Ухмыльнулся Горан, передавая голубя Веславу.

– Уже! – Прислужник на радостях, едва ли не прыгал на месте. – Смотри, господин! – И он указал на небольшой деревянный домик, возводимый в глубине сохранившегося сада. На заборе над домиком сидело несколько голубей, словно наблюдая за работой.

– Черныши прилетели! – Засмеялся Горан. – Смотри-ка, не испугались!!! Как я их вовремя выпустил, а то бы все погибли!

И действительно, голуби имели интересное темное-серое, почти черное оперение и маленькие круглые головы, которыми они с увлечением крутили по сторонам.

Веслав отвязал свиток и передал птицу Горану. Тот подержал ее в руках, погладил пальцем по голове и подбросил в воздух. Голубь взмыл вверх, замахал крыльями, сделал небольшой круг и опустился на забор с остальными, тут же принявшись ворковать перед небольшой черной голубкой, что сидела чуть в стороне от остальных и чистила крыло, изящно изогнувшись.

– Гляди, Веслав, и у них тоже любовь, хоть они и птицы! – Горан спрыгнул с лошади и потянулся. Подбежавший раб тут же забрал у него поводья. Веслав продолжал сидеть в седле, зачитавшись сообщением. Лицо его хмурилось, он покусывал губу и кивал в такт чтению головой. Горан подошел ближе, глядя снизу вверх.

– Ну что? Какие новости?

– Погодь, Горан. Чуток времени, разобрать письмо надобно.

– Ежели что секретное, ты не говори тогда.

– Да ничего секретного. Сведения подтвердились. Пропажа наша и впрямь в Каффе обретается. Товаром притащили, товаром, поди, с рук и скинули. А вот кому он достался, известий нет покуда. Но верно лишь то, что из города его не увозили, стало быть, здесь осел, у местных хозяев. И просят меня, Горан, все усилия приложить, чтоб из полона лютого его, поганца, вынуть и спасти. Куда ж он поперся-то, себя не жалеючи? Да еще людей с собой поволок! Вот, какая нужда его, мерзавца неугомонного, такое сотворить заставила-то?!

Горан усмехнулся:

– Эк, ты его, Веслав, приложил-то. Может, все не так было?

– Может, и не так. Не могу тебе сказать покуда. А вот в каком виде его отыскать случится, то мне неведомо. Не стал я тебе говорить сперва, знаю я парня этого. И хорошо знаю. Ратник он, конечно, отменный, ничего не скажешь, а вот как человек – гаденыш знатный. Причем такой, что уже ничем не исправишь. У него с отцом жизнь не складывается, им вдвоём в дому тесно, вот парень и егозит.

– Ну, уж прям такой он?

– Поверь, Горан, ты потом сто раз пожалеешь, ежели мы его вытащим. Жизнь он отравить всем сумеет. Это, друг мой, такой, знаешь ли, баский молодец двух десятков да еще одного года, здоровый весьма да волоса на башке огненные имеет, издалека видать. И норов им под стать. Преград ни в чем не знает и знать не хочет, силищи полно, не дай боже с ним схлестнуться где. Но зато страшно охоч до женского полу и утех ратных, да еще мордобития по поводу и без. И чтоб в кошеле звенело знатно. Ну, звенит у него, более всего, в другом месте.

Горан засмеялся.

– Смейся, смейся. После не до смеха станет. Лучше красавца этого не находить, поверь.

– Ну и что делать тогда будем? Я уж людям своим весть разослал. Они за дело принялись.

– Как, что делать? Искать и будем. Зачем же я сюда явился-то тогда? Князю отказать никак нельзя, тем более он самолично меня помочь просил. Неужто я доверие его предам сдуру-то? Поверь, Горан, ежели сам князь в такое дело ввязался и душой за него болеет, стало быть, там серьезное что-то. Не запросто так все. Теперь землю рыть придется и по следу идти, а спасибо, заметь, кроме того же князя, никто и не скажет.

– Кличут-то как чудо сие пропавшее?

– Некрас.

– Странное имя. Будто в нелюбви дадено.

Веслав кивнул:

– Отец родной так назвал его. Думал этаким именем от зла да нечисти всякой защитить. Парень этот у меня на глазах вырос. Бывало я и сам его подзатыльником одаривал. Но не по злобе. Он в детстве славным мальчишкой был. Без придури. Добрым да необидчивым.

– А отчего так повернулось все? Неужто колдовство какое?

– Да какое колдовство! Если бы! Отец его, детина грешный, однажды так парня «поучить» вздумал за провинность, что, увлекшись, чуть на тот свет не отправил по дури своей. Еле выходили тогда мальчишку. Вот с тех самых пор тот в раж и вошёл. Никого не боится, не уважает, и плюет на всех, будто один в мире обретается!

Но Горану все одно что-то не нравилось во всем рассказе. И, прищурившись, он глядел на Веслава:

– Не сходится что-то, друг мой…

– Что не сходится?

Горан покачал головой:

– Место то известное, куда посланник твой тайный отправился, сам знаешь, Бату выжег днесь до основания. Одни головешки от него остались. Вот и скажи мне, зачем же парню этому по доброй воле туда ехать? Да еще по каким-то своим делам? На пепелище глядеть? Какие у него дела там могут быть при таком положении?

– Верно ты говоришь, Горан. – Веслав пошевелил своими густыми бровями и вздохнул тяжело, прислушиваясь к чему-то. – И мне такое странно весьма. Тут сперва думать надобно… Ну и дело делать не забывать.

Веслав спрыгнул с лошади, похлопал ее по крупу, поправил седло, и остановился, задумавшись:

– А что за крики у тебя со двора доносятся? Будто воет кто? Собаку что ль завел?

– И еще какую! – Странно улыбнулся Горан. – Отменная собака, залюбуешься. Идем, покажу.

И он поманил Веслава за собой. Они пошли в глубину сада, обогнули строящуюся голубятню, прошагали мимо полностью сгоревшего домика для надсмотрщиков и углубились в ту часть двора, что целиком относилась к основному занятию Горана. Несколько каменных сараев с окнами, забранными частыми решетками, говорили о том, что здесь еще совсем недавно держали рабов. Площадка, выложенная плоским камнем, была еще засыпана всяким сором, несколько сгоревших столбов с цепями и наручными кольцами валялись окрест, отброшенные в сторону. Горан споро оглядел свой задний двор и отвернулся, потупившись, будто показал ненароком кому исподнее, какое давно нуждалось в стирке да починке, и людям являть его было не с руки. Да и стыдно.

Крики между тем стали громче, и Веслав быстро понял, что это никакая не собака. Так по-звериному выть мог только человек, попавший в безвыходное положение. Впереди, почти у самого забора, виднелось большое квадратное отверстие в земле, накрытое тяжелой кованой решеткой.

«Яма». – Догадался Веслав, и сердце неприятно затрепыхалось. Именно здесь целый месяц, а то и больше, держали Юна, покуда он его не купил. Из ямы шел до того гнилой дух, что Веслав прижал кулак ко рту и носу, чтобы не стошнило. Горан тоже прикрыл нос ладонью.

Подойдя совсем близко, он заглянул в яму, наклонился и крикнул весело, отняв руку от лица:

– Алф! Ну как?! Память прояснилась? Вспомнил, кто тебе помогал?

– Иди к черту, «господин» Горан!!! – Раздалось из ямы. – Сдохни!!!

– А я надеялся, что тебе полегчало! И ты подобреешь теперь! – Зло рассмеялся Горан. – Но я ошибся. Доброта не относится к твоим достоинствам. И никогда не относилась. Как тебе здесь? Уютно? Не хватает вкусной еды и чистой воды, правда? Приходится без всего этого обходиться. Посмотрим, сколь долго ты протянешь здесь, глупая свинья!!! Кстати, как там твои сломанные ноги? Не выходит встать в полный рост, да? Ничего! Будешь всю оставшуюся жизнь ползать на коленях. Тебе понравится, уверяю!

– Смейся, Горан, смейся! – Алф натужно закашлялся. – А, как там твой дружок-русич? Уже успокоился? Или до сих пор оплакивает своего нового раба? Надеюсь, мальчишка сдох в муках? Мой нож здорово пропорол ему все кишки!

Веслав уставился на Горана и спросил шепотом:

– Он что, ничего не знает?!

Тот покачал головой, приставил палец к губам, а потом крикнул:

– Да! Он очень огорчен. Потерял из-за тебя деньги. И от того горюет. Он сейчас здесь со мною. Нарочно приехал поделиться с тобой своим горем, Алф! Сейчас я вытащу тебя из ямы, и он поплачет на твоем плече.

В яме все стихло, а потом Алф закричал:

– Нет! Нет! Я не выйду отсюда! Не трогайте меня! Ты поганая собака, Горан! А твой друг – убийца! Не смейте ко мне приближаться!!!! Я ничего не скажу!!! Ничего!!! Хоть убейте!

– Ну что ж. Если ты так просишь, Алф. Я выполню, так и быть, твое желание! – Горан кивнул подошедшим рабам, и они принялись поднимать тяжелую решетку.

И тут Алф вновь завыл! Видя, что решетка пришла в движение, и его вот-вот вытащат, он начал биться головой о земляную стену ямы и царапать ее ногтями. Выл он страшно, понимая, что сейчас его просто прикончат. Рабы вытащили его наверх и бросили на колени перед хозяином и его другом. Стоять Алф не мог. Попытавшись сбежать от Горана, когда тот привез его в Каффу, чтобы поместить в яму, он забрался на высокий забор дома и, не удержавшись, грянулся оттуда, запутавшись в деревянных лесах, выстроенных для починки стен. И переломал себе обе ноги. Лечить его никто и не подумал. И он орал от боли, проклиная своего бывшего хозяина на чем свет стоит. А тот лишь ухмылялся, считая случившееся справедливым наказанием небес.

Надсмотрщик поднял голову и встретился с совершенно холодным взглядом Веслава, который медленно доставал из ножен меч. Алф грязно выругался, с ненавистью глядя на него, и попытался отползти.

– Последний раз спрашиваю, скотина, пока твоя башка еще не отлетела в сторону! Кто?!!! Кто тебе помогал проникнуть в мой дом? – Горан подступил совсем близко. Он схватил Алфа за волосы и обратился к Веславу:

– Ну, что, друг мой, можешь говорить с ним, как тебе заблагорассудится и решить все тревожащие тебя вопросы. Думаю, тебе он ответит. Ты бываешь очень убедителен.

– Разумеется, ответит. – Веслав сделал шаг вперед. Алф задохнулся, в ужасе глядя на острие клинка, возникшее подле его лица. Веслав криво улыбнулся. Ноздри его острого носа раздувались от гнева. Клинок он прижал к горлу Алфа, надавив на него.

– Это Ромээээро!!!

– Что?!!!

– Мне помогал Ромэро! – Нехорошо завизжал Алф, вновь пытаясь отползти и отталкивая клинок от себя своими изломанными пальцами.

– Ты врешь!!! – Горан толкнул его в грудь, и тот упал, но был тут же поднят рабами.

– Я говорю правду!!! – Алф, тяжело дыша, посмотрел на Горана и засмеялся, сплевывая ему под ноги:

– Он мне ВО ВСЕМ помогал. Ты же помнишь ту рабыню, Горан, в которую влюбился, как мальчишка? Хотел еще освободить ее? Окружил таким вниманием! Ревновал ко всем, даже ко мне! Но я не такой дурак, как ты, чтобы любить служанку! Мне хотелось поставить на место тебя, Горан. Ты же обращался с нами, как с грязью! Унижал! Приказывал! Казнил! Миловал! А мы все терпели от тебя! Подчинялись, кланялись! И делали за тебя всю работу! А ты только указывал пальцем! Даже эта глупая девчонка воротила от меня нос! Я ей был не по нраву, видите ли! Конечно, у тебя же столько монет, что любая не устоит! Вот тогда Ромэро и посоветовал мне проучить тебя! И её заодно! Чтоб знала свое место!

И Алф радостно засмеялся, вспоминая:

– Все так удачно сложилось! Ты уехал тогда… Нам никто не смог помешать. Я приволок ее к Ромэро… В его чудесный дом. С огромным подвалом. Дальше ты все знаешь. Кто ж виноват, что потом эта дуреха кинулась в море?

Сильнейший удар Горана сбил Алфа с ног, и он повалился на спину. Горан наклонился над ним и процедил:

– У тебя было все, что ты хотел, Алф! Деньги и привилегии, о каких другие могут только мечтать! И даже больше! Я хорошо плачу за службу! Но тебе оказалось этого мало, завистливый мерзавец! Чего тебе не хватало??

– Тебе этого не понять, Горан! – Процедил Алф хрипло. – Ты родился в золотой колыбели!

– Ты сговорился с Ромэро за моей спиной!!! Я ничего этого не знал.

– Да, откуда тебе знать-то? – Алф тщетно пытался подняться. – Ты же всегда смотрел на всех свысока. И не видел то, что у тебя под носом! Вот мы и показали тебе, куда надобно глядеть! Ты столько лет ходил вокруг да около простой служанки, Горан. А я подошел и забрал то, чего мне хотелось, едва это увидев! Просто так. И ты ничего не сумел сделать! Ну? И, кто же из нас лучше? Ты даже про дыру в заборе ничего не знал! А мы все бегали через нее к Ромэро! Все! И я, и Этул. Гато только такого не любил, но он и не был нам нужен, этот унылый дурень. Он оказался слишком скучным и правильным, чтобы веселиться с нами. А Ромэро помог мне деньгами, чтобы я смог выкупить себя у тех мерзавцев, которым ты меня продал. Ты не подумал, Горан, что они слишком любили деньги. Слишком! Ромэро дал столько монет, что они сразу оставили меня в покое. Я все это время жил у него, Горан! И смотрел через забор. Когда ты купил партию рабов, мне осталось только прикончить одного и занять его место. Я лишь отрастил волосы и сбрил бороду, а ты так ничего и не понял. Ты не обращаешь внимания на этакие мелочи, рабы для тебя не люди, они все на одно лицо. Это было очень легко! А после появился мальчишка, и я понял, что скоро увижу и господина Веслаааава. Такой подарок ты мог приобрести только для него.

Он издевательски поклонился, вытирая губы рукой, и хрипло усмехнулся, глядя на Веслава:

– Как Горан его оберегал! Следил, чтобы никто даже не смотрел в его сторону, спрятал в яме, думая, что оттуда его невозможно достать. Как мы смеялись с Этулом и Ромэро, когда приходили сюда, чтобы посмотреть на недоноска, какой стоит, будто слиток золота. За что? За что там платить столько монет, скажите мне!! За красивое лицо? Эка невидаль! Таких полно на рынке! У него же норов до того злобный, что даже я не выдержал и решился его проучить, не в силах слушать жалобы Этула…

– Что ты с ним сделал?! – Веслав схватил Алфа за шею и сжал, что есть силы. Тот закашлялся, задыхаясь, глаза его налились кровью. Мысль о том, что эти чудовища могли издеваться над парнем гораздо сильнее, нежели он мог себе представить, повергла Веслава в исступление. Вот почему Юна так испугали слова Ромэро о залоге – ожидание получить в качестве хозяина столь лютого человека – кого угодно могло привести в ужас.

– Какие еще раны ты нанес ему?? Ну?!! Говорииии!

– Нннниииикхххакиееее! – Прохрипел Алф, пытаясь втянуть в себя воздух. Веслав чуть разжал руку и встряхнул его.

– Мальчишка был злющий, словно волчонок! Дрался зверски, даром, что связанный. Кусался. Один раз так двинул Этулу своими скованными руками по уху, что тот дня три ничего не слышал и всех переспрашивал. Мерзкий раб! А тут еще Горан взялся следить за всеми днем и ночью. Я не мог показаться ему на глаза, иначе он убил бы меня! Этул был зол на парня страшно и приказал не давать ему еды за непокорство и гонор. Две недели мы ставили перед юнцом только плошку с водой, требуя извинений. Так этот молокосос начал отказываться и от воды. Решил, видать, сдохнуть сам. Да еще глупец Ромэро принялся торопить нас. Он обещал Этулу за помощь много монет. И хотел умыкнуть парня, как можно скорее.

– Что, не терпелось заполучить себе охранителя, каким можно было бы перед всеми хвастаться? – Губы Веслава скривились. Он хотел взять от Алфа все сведения, какие возможно и каким угодно способом. И потому прижал острие меча к его шее с особым чувством. Алф был высоким, но не таким мощным, как Гато или Этул. И не таким глупым. Веслав плохо знал его, ибо, когда начал ездить в Каффу (сперва еще по своему почину), тот еще не появился, а после довольно быстро исчез из вида. Горан мало говорил о нем, иногда упоминая его имя лишь вскользь с брезгливой гримасой на лице. Для Веслава сейчас стало откровением известие о трагедии в жизни друга. А он еще пытал его все время, почему тот никак не женится. И тем самым каждый раз наступал ему на сердце, не ведая этого.

– Неееет. – Улыбнулся Алф, сплевывая кровь на землю и медленно поднимая голову. Солнце слепило его, и он щурился, отчего взгляд его казался насмешливым. – Ромэро всем лгал о таком. В самом деле, он хотел перепродать парня. Он как-то проговорился, что у него есть покупатель на мальчишку. А кто это, так и не сказал. И не советую спрашивать, вам он тоже ничего не скажет.

– Сказывай далее! – приказал Веслав.

– Все уже было готово. Мы бы выдали исчезновение парня за побег, и никто бы ни о чем не догадался.

Алф засмеялся, будто до сих пор еще пребывая в досаде от неуспеха дела:

– И тут приехал ты, господин!!! Мы ждали тебя лишь спустя дни! Какого черта ты явился так рано, а? Ты нам все испортил! Проклятый русич! Почему вы всегда приходите, когда вас не ждут? Ладно. Мы решили, что, если ты купишь парня и того засунут обратно в яму, мы все равно воспользуемся возможностью украсть его. В ту же ночь. Но ты забрал его с собою. Не расскажешь, с чего это вдруг?

– Ты мразь, Алф! – Веслав поудобнее взялся за меч, держа его двумя руками. – В твою убогую башку даже не приходила мысль, что Ромэро никогда не заплатил бы вам монеты! Сдались вы ему! Он нашел бы способ убрать вас с дороги, чтобы не тратиться! И, куда бы он спрятал мальчишку, а после продал его, чтобы Горан не смог его отыскать даже из-под земли, как ты думаешь? Да, никуда! Он украл бы парня, поиздевался вволю, а после убил бы!!! Как прочих своих рабов! И вас, дурней записных, заодно с ним! Ты ведь о таком даже не подумал? – Хищно улыбнулся Веслав, увидев, как вытянулось лицо Алфа.

– Вижу, что не подумал!!! Потому как думаешь ты не башкой своей убогой, а, должно быть, чем-то другим. Стало быть, башка тебе и не нужна вовсе! И я тебя от нее с удовольствием избавлю!

И он замахнулся мечом, ни минуты не сомневаясь, что осуществит задуманное.

И в то же мгновение за его спиной раздалось:

– Эй, эй, постойте, друзья! Что это вы портите принадлежащее мне имущество?

Все разом замерли, а Горан, оглянувшись, весело улыбнулся:

– Тавр! Ты все-таки пришел! А вот и решение всех наших напастей!!! Рад тебя видеть, дружище! Как вовремя ты появился!

Веслав тоже обернулся, тяжело дыша. Он уже занес меч и снес бы Алфу голову в любом случае. Но Горан неожиданно придержал его руки, показывая, чтобы он опустил оружие.

Знакомец Горана оказался странно одетым человеком, укутанным в пестрый плащ, несмотря на жару. На голове у него красовалась шляпа с широкими полями. На ноги были надеты красные короткие сапоги из мягкой кожи, через плечо висела котомка из разномастных лоскутков. Лицо было замотано темной тряпицей, виднелись лишь глаза. Черные и блестящие. Веслав не знал, кто это, но Алф при виде его закричал, забился в судорогах и завыл.

– Нет! Нет, Горан, ты этого не сделаешь! Скотина!!! Я не пойду с ним! Не пойду!! Лучше убейте!! Нееет!! Убейте меня!!

– Не сомневайся, друг мой. Мы последуем твоему совету. Только не сразу. – Пестрый человек обошел Алфа, внимательно разглядывая:

– Ох, какие руки! Прекрасно. Просто прекрасно!!! Я таких еще не видал даже. И ноги, похоже, поломаны! Кость на одной сместилась и выглядывает наружу! Изумительно! Кто постарался?

– Он свалился с забора, когда собрался бежать от меня! – Горан улыбнулся.

– Сколько ты хочешь за него, Горан? Я беру его.

– Нет!!!! Нееет! – Алф бился, словно в падучей. Он явно испугался этого добродушного с виду человека.

– Отойдем. – Горан отвёл Тавра в сторону, и они принялись что-то обсуждать, показывая на пальцах. Веслав убрал меч в ножны и смотрел на них, ничего не понимая, но и не вмешиваясь в их беседу. Алф уже не просто выл, он захлебывался криками, катался по земле, рвал одежду своими скрюченными пальцами, пытался ползти, чтобы убежать, но это никого не трогало. Рабы, охраняющие его, смотрели равнодушно. Горан, словно бы ничего не слышал, увлеченно обсуждая сделку с Тавром. Наконец, они ударили по рукам, и Тавр что-то протянул Горану. Тот взмахнул руками, отрицательно качая головой, и крепко обнял этого человека, похлопав его по спине.

Покупатель засмеялся, вложил пальцы в рот, сунув их под тряпицу, и оглушительно свистнул. Тут же во дворе появилось четыре высоких и столь же причудливо и ярко одетых человека. Все с закрытыми лицами. В мгновение ока, они схватили Алфа, не обращая внимания на его крики, связали и поволокли за собой. Тот отчаянно орал, пока кто-то не догадался заткнуть ему рот.

– Кто это Горан? – Веслав проводил странных людей долгим взглядом и уставился на друга, ожидая ответа.

– Кукольник. Он… Он содержит Цирк уродов.

– Ты продал Алфа в Цирк уродов?

– Да. Тавр показывает представления из него всем желающим на площадях. А, едва его игрецы умирают, он вскрывает их тела и позволяет желающим разглядывать, что у них внутри, рассказывая об анатомии человека. Ты не поверишь, но дело процветает. Можешь не переживать, оттуда Алф уже не вернется. От кукольника еще никто не возвращался.

Веславу стало жутковато. О таком он даже не имел представления.

– А разве цирки не запрещены теперь повсеместно?

– Может и запрещены, но Тавру все едино. Он из древнего кочевого рода, они не подчиняются общим правилам, все время переезжают с места на место, а их община так велика и дружна, что готова спрятать любого отступника, и его никогда не найдут. Плюс Тавр выплачивает в казну Каффы неплохие деньги, и, заметь, на город жертвует очень щедро. Причем золото, а не серебро.

Так что он может выступать со своим цирком хоть на центральной площади Каффы, его никто не тронет. Говорят, его род ведет свое начало еще со времен императоров Рима или Византии. Будто бы его далекие предки тоже держали цирки еще при цесарях, и те были так довольны, что выдали им специальную грамоту, разрешающую заниматься своим ремеслом до скончания веков. А еще его зовут на помощь, если находят погибшего, а причину гибели узнать не могут.

Тавр знает многое о том, как устроен человек, и что у него внутри. Он сам изучает тела умерших от странных болезней рабов, которые выкупает у некоторых хозяев за весьма неплохие деньги. И говорит, что делает это не из любопытства, а для изучения лекарского дела, которое поможет в борьбе с разными болезнями…

Я так же знаю, что он дружен с Молчаном. От него у Молчана такие познания в лечении животных и людей. Все эти иголки, нити. Они уже давно придумали зашивать раны, опробовали это на десятке рабов, так что Юн для Молчана особо трудной задачей не сделался.

Веслав вспомнил, как Молчан склонялся над ладонями Юна, ловко орудуя иглой, и почувствовал дурноту. Нет, надо было быть очень мужественным человеком, чтобы легко починять тело себе подобного.

Горан усмехнулся, глядя на выражение лица Веслава и поднял руки:

– Все-все, умолкаю. Хотя хочу сказать одно – для человека, который только что чуть не снес другому голову с плеч, ты странно чувствителен.

– Теперь я разумею, отчего в твоем доме все боятся Молчана, как огня.

– Ну, и потому тоже. Да он особо и не скрывает свою дружбу с Кукольником. Но более всего всех пугает его вид. Особенно, когда Молчан улыбается. Ты когда-нибудь видел, чтоб улыбка не располагала к себе, а более всего вгоняла в оторопь?

Веслав посмотрел на Горана и усмехнулся:

– Поверь мне, видел. И для такого даже шрамы не требуются. У нас есть человек по имени Якша…

Горан взглянул на него внимательно и хлопнул по плечу:

– Не желаю знать подробностей такого. У нас полно других дел. Поехали узнавать по поводу новых рабов.

– Думаешь, что-то прояснится?

– Рано или поздно прояснится, не беспокойся. Кроме того, здесь Гато, он явился позже нас, и сразу отправился по тем надсылам, что ему дали знакомые мне люди. Там он и будет искать

– Рынок выгорел почти на две трети, неужто кто-то еще торгует? Столь много людей погибло!

– Разумеется, торгуют. Выгоду свою никто упускать не станет! Живое – живым, как все здесь считают. Поверь мне, рынок восстановят самым первым, мало того, еще и расширят его. Это место никогда не прекратит свое существование, и через короткое время здесь все сделается прежним. Каффа стоит на золоте. А сейчас особенно, когда кочевники захватывают все больше территорий. Рабы идут сплошным потоком, так что скоро здесь все еще и прирастет территориями.

– Мне нужно отправить сообщение князю, и как можно скорее, подтвердить, что я взялся за дело.

– Думаю, стоит все-таки обратиться к моему знакомому, Веслав. Так будет надежнее. Его голуби быстрее долетят до места.

– Хорошо, как скажешь.

В воротах показалась лошадь Гато, тот спешился, быстро подошел к Горану и низко поклонился. После случившегося от его былой заносчивости не осталось и следа. Он чувствовал свою вину в том, что проморгал намерения Этула, не заметил, что приятель не так плох, как хотел казаться. Гато был благодарен Горану за то, что отделался всего лишь несколькими тумаками. Хозяин так рассвирепел, что Гато уже почти распрощался с жизнью. Но Горан дал ему возможность искупить вину, но предупредил, что другой такой уже не будет. В следующий раз он позаботится о том, чтобы Гато повесили. Или покарает его сам. Надсмотрщик запомнил. Свой выбор он сделал, понимая, что иной дороги у него нет. Хозяин неплохо платил, на многое закрывал глаза, и все долгое время было хорошо, если бы не глупость и заносчивость Алфа. Тот почему-то решил, что может себе позволить тягаться с одним из самых известных, богатых и суровых людей Каффы. Горан был потомственным работорговцем, в его распоряжении находился целый клубок связей, что он получил по наследству, деньги он не считал, сумел давным–давно купить всех в городе и, в сущности, являлся сам единоличным судьей и палачом в своей вотчине. А Алф, завистливый и глупый, решил, что легко заберет у него женщину, которую тот себе выбрал. Да он даже смотреть на нее не должен был! Неужто он подумал, что Горан простит ему подобное?

Конечно, тот не простил, и с этого мгновения все пошло кувырком. Хозяин больше не доверял оставшимся надсмотрщикам, обращался с ними, как с грязью, былого хорошего расположения как не бывало. А Алф? Ну что, Алф? Он сам напросился.

– Ну? Что узнал? – Господин растрепал свои рыжеватые волосы, и надсмотрщик заметил, что в них за последнее время прибавилось седины. Горан был лихорадочно весел, глаза его сверкали странно, и, судя по тому, что из ямы не слышались более вопли глупого Алфа, судьба его определилась. Хозяин, наконец, с ним покончил. Гато передернуло. Не хотел бы он оказаться на месте Алфа. Он поклонился Горану, одновременно повернувшись для доклада Веславу. Вид того был суров. Он держал руку на рукояти меча так, будто готовясь пустить его в ход. Губы его были плотно сжаты, а глаза сурово сверкали из-под темных густых бровей холодным смарагдовым блеском. Темные волоса с еле заметной рыжиной в солнечном отблеске падали на лоб, спускаясь блестящими волнами почти до плеч и прикрывая мощную шею. Прямой с горбинкой нос трепетал от еле сдерживаемого гнева. Гато произнес, чувствуя, что губы едва слушаются его. Перед другом хозяина он терялся, признаваясь себе, что испытывает необъяснимый страх в его присутствии:

– Следующая партия рабов прибудет в Каффу через несколько дней. На всякий случай стоит поглядеть и там. От нас не убудет. Караван специально остановили в соседнем городе, узнав о пожаре. Мы можем, конечно, съездить и посмотреть на месте сами, но не думаю, что это выход. Там сейчас кутерьма, караван велик, кочевники уже орудуют на ведущих в Таврию дорогах, так что пленники лишь прибывают. Мне сказали, что очень много русичей, там сейчас неспокойно, Орда закрепляется на ваших землях, господин Веслав.

– Я знаю… – Веслав кивнул. Сердце привычно заныло. А чего он, собственно, ожидал? Ничего измениться и не могло, страшная судьба его земли, похоже, предопределена. Сохранить бы в этом безумии хоть что-то.

– Предлагаю сейчас отправиться в поместье. – Горан утешающе похлопал Веслава по плечу. – Мои люди будут мне сообщать о притоке рабов. Сейчас поедем, посмотрим, кто еще торгует здесь, поищем у них, но что-то мне подсказывает, что нужный нам человек, если не погиб по дороге и вел себя правильно, сумел остаться в живых. Он и впрямь либо уже давно здесь, либо прибудет с одним из караванов. Надо глядеть в оба. Все торговцы мною оповещены, мне сообщат, если что, тем более внешность приметная, судя по твоим рассказам, Веслав. Он высокий и рыжий?

– Да. В толпе будет сразу заметен.

– Это и хорошо, и плохо. Плохо, потому что кто-то мог выбрать его для себя. Надо следить. Жаль, конечно, что дом сгорел, отсюда глядеть было бы с руки. Но ничего не поделаешь.

Он огляделся. Слуги суетились, обновляя поместье. Все шло своим чередом, и его присутствие сейчас не требовалось. Он не станет стоять над душой. Довольно!

Он повернулся к Веславу:

– Все, собираемся. Еще надо заехать, отправить почтового, это тоже займет время. Гато, распорядись, чтобы дыру в заборе на стороне Ромэро заделали. Навсегда! И забор пусть поднимут еще на пару локтей. Проследи за работой, ближе к обеду можешь уезжать, целый день ты здесь не нужен…

– Хорошо, господин! – Гато поклонился.

– Ты не слишком торопишься вернуться? – Веславу подвели лошадь, и он легко запрыгнул в седло, глядя на Горана.

– Ты забываешь, друг мой, что на виноградниках у нас остались молодые дураки, которые просто притягивают к себе неприятности. Я бы не хотел, чтобы с поместьем что-то случилось, потому что один из них почему-то решит защитить другого. Да и Ромэро там болтается. Так что, давай-ка закончим здесь все дела и поедем домой.

Веслав засмеялся:

– Ну, Горан, я тебя не узнаю. Ты стал похож на наседку с цыплятами.

– А что ты хочешь, мы будто бы обзавелись детьми, причем великовозрастными и до крайности беспокойными.

– И это говорит один из самых удачливых работорговцев? Про рабов? Парни все-таки несвободные люди, ты не забыл? Если мы станем хоть в чем-то их выделять, остальные взбунтуются.

Горан улыбнулся, садясь на лошадь:

– Не знаю, друг мой, как ты, но я уже выслушал от тети, что прачка Дора очень жалеет Юна и думает, что ты с ним ужасно жесток. Она жаловалась Калерии, что слышала, как ты сурово отчитывал его в ваших комнатах и вопли твои разносились за версту. Она как раз проходила под окнами и стала тому свидетельницей.

– Я не вопил, Горан, а спокойно объяснял остолопу правила поведения, которые он категорически отказывается понимать. И она, я разумею, не "проходила под окнами", а подслушивала под ними, когда принесла белье! Может, ей стоит еще пожалеть Тамира?

– Ну уж нет! Тамира жалеет тетя Калерия. У них разделение.

– Тьфу!!!

Горан засмеялся, запрокидывая голову:

– Веслав, ты бы видел сейчас свое лицо!

– А что мое лицо?! Заметь, я ни разу не поднял на молокососа руку по-настоящему, ни разу его не тронул, хоть он это заслужил, как никто, а меня все дружно считают самым жестоким человеком на свете, и прислужники твои при моем появлении отпрыгивают в сторону. Этот как?

– Ну и хорошо. Пусть отпрыгивают, тебе же лучше!

– Да мне как-то не лучше, знаешь ли.

– Почему?

– Я не терплю, когда меня боятся.

– Ой ли?

– Я не выношу, когда меня боятся те, кто от меня зависим. Не люблю, когда холопы сторонятся и переглядываются за спиной. Если тебе в спину долго глядят острым взглядом, то туда вскорости может полететь не менее острый нож.

– Ты преувеличиваешь, Веслав. И притом, ты сам себя ведешь так, что от тебя хочется отпрыгнуть. То, с какой злостной рожей ты ходишь по дому, любого заставит пожалеть о встрече с тобой. И не отпирайся. На Юна же ты гневался?

– Ну и что с того?

– Он страдал от этого?

– Надеюсь, что его страдания пойдут ему на пользу.

– По-моему, ты сам ответил на свой вопрос.

Веслав хмыкнул. Воспоминания о вчерашнем разговоре с Юном развеселили его. Похоже, у мальчишки появляются заступники. Не бог весть какие, конечно, но все-таки. Прачка Дора – это другая сторона Калерии, стало быть, и та принимает участие в парне, так же, как и в своем любимчике Тамире. Добро. Может, хорошее отношение окружающих позволит Юну не дичиться и привыкнуть быстрее. Поглядим.

Обратная дорога заняла еще полдня. Сперва, съездили к владельцу почтовых голубей, отправляли письмо. Тот жил на окраине Каффы в большом каменном доме, и голубей у него оказалось видимо-невидимо, всех цветов и оттенков. Он клялся, что письмо долетит за считанные дни.

Потом объехали знакомых Горану работорговцев, в поисках искомого пленника. Естественно, ни у кого такого раба не оказалось. Затем Горан, пока передвигались по берегу, предложил окунуться. Вода в море оставалась холодной, да и не мудрено, все-таки, весна еще не сменилась летом. Но никого из них это не испугало. Горан искупавшись, даже решился нырнуть несколько раз с невысокой скалы, а Веслав, раздевшись, с наслаждением погрузился в воду и поплыл, иногда переворачиваясь на спину и наблюдая за облаками.

Мир казался совсем другим из воды, будто в нем не было ничего из того, чем они жили. Лишь безмерный покой, неземная красота голубого неба, и ветер, ласково целующий кожу. Так, наверное, бывает в раю. Словно все горести разом ушли куда-то. А здесь оставили только бесконечное наслаждение жизнью.

Искупавшись, они долго сидели на берегу, болтая о пустяках, будто малодушно отодвигая от себя решение более сложных вопросов

Домой засобирались, когда солнце уже склонилось над горизонтом, и его длинные лучи окрасили дорогу в рыжий цвет. По пути их нагнал Гато. Кивнув им почтительно, он придержал лошадь и поехал в отдалении, не мешая им разговаривать. Скоро по обеим сторонам дороги потянулись ровные ряды виноградников, длинные сараи для хранения бочек с вином походили на усталых приземистых животных, что прилегли отдохнуть после тяжелой охоты.

К дому подъехали уже в начинающихся сумерках. Навстречу медленно вышел Молчан. Скупо улыбнувшись, принял от них лошадей и, поклонившись, увел в конюшню, что-то ласково им нашептывая. Калерия, укрывшись шалью, сидела в кресле за домом, с каким-то нехитрым домашним рукоделием. Под навесом, у яблони был накрыт стол.

– Тетя, спасибо, что дождалась нас. – Горан поцеловал ее в щеку, оглядел угощение и пригласил всех ужинать. Калерия отказалась.

– Я посижу тут с вами. Простите, мои дорогие, но вас так долго не было, что я поужинала у себя.

– А остальные?

– Все давно поели. Слуг я отпустила. Им тоже потребен отдых.

– Как прошел день, тетя? – Горан настороженно смотрел на нее.

Калерия лукаво улыбнулась:

– Никто никого не убил.

– Ромэро?

– Полдня проспал у себя, потом гулял по дорожкам, просил у меня повозку для прогулок, я не дала. Там что-то с колесом, Молчан должен починить, но я не тороплю его, мне она сейчас не нужна, а Ромэро обойдется.

Он попытался ехать на лошади, но в седло залезть не сумел, рассердился, избил своего бедного раба, который плохо ему помог, как он решил. Пообедал и ушел к себе. Я посылала за ним к ужину, но слуги сказали, что он храпит в своей комнате.

– Юн и Тамир?

– Целый день провели на кухне. Я хотела их сменить, но они отказались. Тамир к вечеру еле держался на ногах, он у Молчана не спал всю ночь, Юн помогал ему, я думала он устанет быстрее, раны его дают о себе знать, однако, я ошиблась. Он, оказывается, сделан из железа. Как и твое сердце, Веслав.

– Что это означает? – Веслав насторожился. Что еще учудил этот поганец, пока его не было?

– Веслав, ты должен это прекратить!

– Что, Калерия? Какое еще вселенское зло я сотворил, о каком даже понятия не имею? – Веслав поднялся, готовый идти и разбираться в случившемся. Опять парень что-то вытворил! Да сколько же можно-то?! А ведь он только что предупредил мальчишку остеречься делать что-то по своему почину, и все вновь улетело в пустоту! У него уже руки чешутся и впрямь навешать ему хороших лещей!

– Сядь! – Резкий тон Калерии не позволил ему ослушаться. Он неожиданно тоже, как и Горан, почувствовал себя ребенком при строгой матери. Когда он сел, она посмотрела на него и спросила гневно:

– Это ты приказал ему ратной подготовкой заниматься? У тебя есть, сердце, Веслав? Мальчишка только поднялся со смертного одра, а тебе все равно? Решил, что он уже достаточно окреп? Не боишься вовсе потерять его?

– О чем ты говоришь сейчас, тетя? – Подал голос Горан. Он тоже ничего не понимал и весьма удивился обвинениям.

Калерия оглядела их обоих и ответила вопросом на вопрос:

– Будто ты не знаешь Веслав, что Юн руки упражняет, несмотря на свои раны и боль?

– Что делает?

– Я отпустила их и велела сходить в купальню. После купальни Тамир пошел к себе, а твой слуга, Веслав еще какое-то время упражнялся на заднем дворе. Пытался отжимать тело от земли. Но, видимо, боль была такой силы, что после он долго не мог прийти в себя! И ты хочешь сказать, что не приказывал ему ничего подобного?

– Нет, Калерия! Не приказывал! Даже и не думал! – Веслав был в гневе. Вот ведь маленький мерзавец! Рук лишится сдуру!

– Неужто, я столь сильно похож на зверя?

Она помолчала некоторое время, глядя на него, а после произнесла:

– Прости, Веслав. Не хотела тебя обидеть. Надеюсь, на мальчике никак не отразится то, что я тебе поведала?

– Тетя! Веслав же сказал, что он не зверь! Сколько можно его подозревать! – Горан стукнул рукой по столу с досадой, но Калерия осталась совершенно невозмутимой, а Веслав усмехнулся.

– Да. Я так сказал. Но! Видимо, пришла пора измениться. Стоит иногда сделаться и зверем лютым, чтобы неразумные олухи, испугавшись такого, не бегали в темный лес без спросу.

Он встал. Калерия тоже поднялась:

– Что ты хотел этим сказать?

– То, что завтра я поговорю с этим сморчком неразумным!!!

– Веслав! – Калерия, испугавшись вполне искренне, сделала шаг к нему. Горан лишь покачал головой, улыбнувшись.

– Завтра я погляжу в глаза этому дурню, что пыл свой умерить не может!!!

– Веслав! Пожалуйста, что ты задумал?!

– Где он сейчас?!

– В ваших комнатах. Он весь остаток дня оттуда не выходил.

– Потому и не выходил, что руки болят! А признаться боится, тать! Ратной подготовкой занимается он!

– Веслав, умоляю! Я не хотела подвести мальчика!!! Я думала, это ты!

– Нет, Калерия, это он! Теперь, я надеюсь, прачке Доре будет понятно, почему я недавно, вопил так, что за версту было слышно?

Калерия посмотрела на Горана, который сразу перестал улыбаться и сделал вид, что выбирает себе пирог повкуснее.

– Значит, говоришь, что умеешь хранить секреты, племянничек?

Горан вопросительно посмотрел на Веслава, будто ожидая от него ответа.

Тот хмыкнул:

– Не волнуйся, Калерия. Твой племянник умеет хранить секреты. Ничего я этому молокососу не сделаю. Хотя надо бы! Но руки его осмотреть стоит, раны могли открыться от усилий. Этот дурак молодой боится, что с такими руками теперь никуда не годен, вот и решился другое доказать!

– Давайте поедим уже. Я голоден страшно! – Горан вопросительно смотрел на тетку и Веслава. – А после в купальню. Мы в море окунулись. Холодна покуда вода!

– Я вам баню истопить велела, ступайте оба, позже поужинаете. Если целый день без еды обходились, то и еще какое-то время обойдетесь. Молчана с собой возьмите. Он банщик знатный.

– Нет-нет! – Веслав замахал руками. И совсем, как Юн недавно, добавил:

– Не надо Молчана, пожалуйста! Мы уж как-нибудь сами. Он нас так попарит, с его-то силищей, что завтрева мы подняться не сумеем.

Горан согласно кивнул головой, встал из-за стола нехотя, бросая взгляд на хорошо прожаренное мясо, резанное на тонкие куски, горкой высящиеся на большом блюде и источающее такой дивный аромат, что он к стыду своему сразу почувствовал лютый голод. К мясу прилагался какой-то пряно пахнущий соус, свежая зелень и печеные овощи…

– Только обольемся и все! Иначе остынет. – Сказал он, не ожидая возражений, и первым направился в сторону купальни. Веслав усмехнулся понимающе, кивнул Калерии и пошагал следом, догоняя. Скоро ему это удалось, и он положил руку на плечо приятеля. Они шли, перебрасываясь шутками, предвкушая заслуженный отдых и вкусную еду. Скоро их веселые голоса замерли в отдалении.

Калерия долго смотрела им вслед, покачивая головой:

– Господи, ну, как дети малые, ей богу.

*

Тамир тем вечером ушел к себе, еле передвигая ноги. Он и так уже плохо соображал от усталости и мечтал добраться до кровати как можно скорее. Его комната располагалась на втором ярусе дома и была почти такой же маленькой, как у Юна. Но зато из окна открывался замечательный вид на виноградники и на заходящее солнце. Тамир любил иногда перед сном смотреть, как солнце медленно опускается за краешек земли. В этот раз сил на это уже не осталось. Он пожелал Юну доброй ночи, споро поднялся по лестнице, добрел до своей двери и упал на постель, не успев даже раздеться. Через мгновение он уже спал. Ветер шевелил распахнутые настежь ставни, они поскрипывали возмущенно, но Тамир этого даже не услышал.

Юн пришёл в свою комнату, толкнул дверь локтем, закрывая ее, и уселся на кровать, разглядывая руки. Повязки были грязные, сквозь ткань кое-где проступала кровь. Как он объяснит все это Молчану, когда придет менять тряпицы? Впрочем, так и объяснит, как есть. Он не делает ничего плохого. Упражняться ему никто не запрещал, а то, что не вышло покуда, так это дело поправимое. Он будет тренироваться даже через боль! Никогда ее не боялся. И сейчас не позволит ей сломить себя.

Он не станет обузой хозяину! Да и никому не станет. Линь не зря учил его не страшиться трудностей. Он не должен подвести учителя. Никогда!

Только бы господин Веслав завтра не осердился. Вот ему объяснить случившееся будет трудно. Тот суров, и подобных движений души понимать не захочет. Что он завтра скажет, если узреет руки Юна? Впрочем, может он такого даже и не заметит. Будто у него других забот не достает? Еще за рабом следить? Много чести!

Двигаться не хотелось совершенно. Юн вдруг устал сидеть и решил, что полежит немного, а после встанет и пойдет готовить хозяина ко сну. Тот недавно вернулся из Каффы и теперь расположился с господином Гораном за столом во дворе. И его голос был слышен сквозь открытые ставни. Юн ждал долго, когда хозяин позовет его, и неожиданно для себя уснул, слушая это далекий разговор и не разбирая более в нем ни слова.

*

Веслав вернулся в комнаты уже в кромешной тьме. Перевалило за полночь, где-то далеко лаяла истово собака, будто никак не умея успокоиться. Окна были распахнуты, ставни, как всегда, поскрипывали от ветра. На столе стоял подсвечник с тремя недавно зажженными свечами. Дверь в комнату мальчишки была приоткрыта. Веслав осторожно дошёл до нее и заглянул внутрь. Парень спал. Он притулился на самом краешке кровати, подложив одну руку под голову. Волоса его, длинные и будто светящиеся в темноте, растрепались, и прядь их, скрученная в жгут на самом конце, щекотала его шею. Отчего он недовольно поморщился и дёрнул во сне рукой. После поднял её и досадливо стряхнул помеху своему сну. Затем уместил вторую ладонь под щеку вместе с первой, сладко вздохнул и еле заметно улыбнулся, не открывая глаз. Веслав покачал головой. Он был недоволен его упражнениями. И хорошо понимал, почему. Он боялся. Сказать о том, что здоровый, мощный, высокий Веслав, смелый ратник, витязь, каких мало, чего-то боится, никто бы не смог. Первее всего, языки бы себе поотрезали все, кто его хорошо знает. Но сейчас Веслав вновь испугался.

За этого костлявого недомерка, что крепко спал перед ним с блаженной улыбкой на лице, даже не подозревая, какую бурю чувств вызвал у своего строгого хозяина. Веслав с недавних пор не доверял вроде бы зажившим ранам. После Невского сражения, когда они вернулись домой, его хороший приятель Яробор, молодой, крепкий дружинник из охраны князя, был ранен тяжело, и, считаясь уже всеми нежильцом, вдруг пошёл на поправку. Рана затянулась, он принялся вставать, а очень скоро и ходить, будто по волшебству. Радуясь, как ребёнок, своему чудесному выздоровлению, он, как и всякий крепкий муж, очень скоро позабыл о боли и вновь вернулся в дружину. Когда князя изгнали из Новгорода, он поехал с ним, и уже там, схлестнувшись с кем-то в драке, был бит нещадно. Да и сам сумел поколотить своих недругов знатно. Вскоре драка забылась.

Мешала лишь вновь открывшаяся старая рана, на какую Яробор, по своему обыкновению, не обращал внимания. В Новгород вместе с молодым князем он уже вернулся, с трудом передвигаясь. Но все одно, даже и не думал идти к лекарю, как того требовал князь.

– Само заживёт. Ранее ж проходило. И теперь пройдёт. – Объяснял он своим низким гулким голосом тревожащимся за него княжьим гридням. Веслав за шкирку оттащил его к знахарю однажды, когда Яробор не смог встать с лавки после обеда.

– Да переел я, Веслав. Только и всего. Чего ты орешь-то?! – Говорил тот, с трудом шагая рядом с теперь уже советником князя и слушая его брань своим большим, покрытым светлыми волосками ухом, с продетой через толстую мочку серьгой. Эта серьга и воспоминание о ней навсегда засели в памяти Веслава.

Лекарь сказал, что лечить поздно. Рана покрылась гнилью и почернела.

– А, ежели, вскрыть, да гниль всю вынуть? – Веслав глядел с надеждой.

– Нет. – Германский лекарь презрительно скривился, осуждая лютую дремучесть русича.

– Опоздали вы. Чернота в глубь тела уже ушла. Он вон горит весь, потому как она кипит там. Бесполезно. Я сейчас настой дам, пусть пьёт, покуда не помрёт. Все легче ему будет. Не стоило сразу ему за меч хвататься. Не дал ране он зажить. Чуток бы потерпел, теперь бы жив был. А так – кончено все.

Яробор того не слышал и до самой смерти своей пребывал в уверенности, что скоро выздоровеет. Уже лёжа на смертном одре, он поманил Веслава и шепнул ему, осторожно косясь на князя, что стоял поодаль:

– Прав был нехристь германский. Кончаюсь я. Жаль. Пожить бы чуток. Поглядеть, как тут все станет… Не судьба, видать. Ты береги князя-то, Веслав. Пуще глаза следи. Он отчаянный. Как бы не случилось чего. Вот как со мною.

Яробор умер, а Веслав запомнил навеки – к любой ране ратной, буде она хоть царапина на пальце, надо подходить со всем серьёзом. И не баловать!

Сейчас с его молодым бесстрашным подопечным повторялась та же история. По малости лет тот ещё не осознавал всей скоротечности жизни и уязвимости её. Думал, что он владеет своим телом, а в самом деле, оно сейчас командовало им. Во всем. В каждом поступке. Парень, что достался Веславу, оказался настоящим сорвиголовой, какой сперва делал, а после уж пытался кумекать, так ли все верно, что он сотворил, али нет? Могло так произойти, что все закончится печально. Веслав этого не хотел. Мальчишка ему нравился. И потому завтра он отвесит ему щедрых лещей, чтоб не смел более самоуправничать.

Веслав вернулся к себе, взял большой подсвечник и вновь вошел в комнату к Юну. Присел подле его постели на колени и принялся осторожно разглядывать тряпицы на его худых руках. Ткань вся иззеленилась от травы, да проступила сквозь неё кровь, какая сейчас темнела неприятно посередь ладони, вызывая страшную тревогу. А ну как станет с мальчишкой так же, как с Яробором? Что тогда? И Веслав признался себе, что не хочет такого. И не допустит. Будет биться за парня до последнего, но провидению его не отдаст. Ни за что. Юну на вид и впрямь лет семнадцать-восемнадцать, скока на самом деле, он и сам, поди, не ведает. Молод да зелен, а уже за плечами многолетний полон, да пару месяцев знатных мучений от надсмотрщиков горановых, да родичей Линя. Знал бы тот, как с его любимцем сын его обошёлся, проклял бы того, поди, на веки вечные. Юн пошевелился, застонал еле слышно и зашептал что-то. Веслав прислушался. Слов было не разобрать. Но парень вдруг шмыгнул носом и вздохнул, заходясь многократно дыханием, будто от сонного плача. Веслав знал – так бывало, когда во сне, будто наяву снилось, что льешь слезы.

Большая ладонь Веслава сама опустилась на худое плечо и сжала его, задевая ткань рубахи высохшими чешуйками кожи. Нет. Не поднимется у него рука завтра выпороть парня, как он сперва по раздражению своему задумал. Другое с тем что-то надо. Не хотел Веслав входить в сонм всех злодеев, что покуражились над Юном вволю. Не такой он. Зарок свой знает твёрдо – не трогать тех, кто слабее и не может ответить достойно. Парень не слабее, но отвечать покуда не умеет, а потому надо его по-другому проучить, чтоб слушался. А вот как? Ладно. Завтра и решит. Он поднялся, накрыл мальчишку тонким, вязаным из пестрых нитей одеялом, отобрал набитую соломою подушку, что тот успел уже обнять, прижимая сладко к груди, как верного друга, и положил ему под голову. Провёл рукой по его светлым волосам, и ушёл к себе, улыбаясь. Сопение в соседней комнате очень быстро успокоило его, и он заснул, скинув лишь сапоги и по обыкновению разбросав их в стороны от кровати. Скоро мощный храп огласил комнату до самых её сводов, но никто не пришёл стыдить его. Всё спали крепко, и Луна светила над домом, сменив на посту солнце и давая ему и всему миру чуток отдыха.

*

Проснулся Юн от того, что солнце светило прямо в лицо. Комната успела нагреться, дышать было уже нечем. Он вскочил испуганно и выглянул в окно. По дорожкам сновали слуги, занимаясь обычной рутинной работой. Прачка тащила по двору тюк с бельем, кто-то окликнул ее, она обернулась, вытирая пот со лба, выслушала, что ей прокричали, придержав тюк коленом, махнула кому-то рукой и пошла дальше.

Невысокая пухлая фигурка ее напоминала колобок, катящийся по дорожке. Из-под вышитой шапочки выбилась прядь густых темных волос и падала на лицо. Прачка все время пыталась сдуть ее в сторону. Отчего выглядела очень забавно, корча при этом смешные рожы. Ей навстречу попался Гато. Неожиданно он остановился и взял у нее тюк.

Юн обомлел. Не иначе, как небо упало на землю, а никто этого не заметил. Еще пару дней назад Гато ни за что не унизился бы до того, чтобы помочь какой-то прачке. Что же произошло за то время, пока Юн спал?

Спал?!!! Как он мог не подняться, ведь солнце уже так высоко? Юноша похолодел. Он проспал, и его опять никто не разбудил! Неужто хозяин опять куда уехал?

Юн подошел к двери и осторожно приоткрыл ее, выглядывая в образовавшуюся щель. И отшатнулся. Хозяин спокойно сидел за столом и вкушал утреннюю трапезу, запивая вином из серебристого кубка. Кто-то успел уже снабдить его едой заместо Юна. Парень замер, не дыша. Но его заметили.

– Сюда ступай! – Произнёс Веслав не сулящим ничего хорошего голосом.

Юн покорно вышел, опустив голову от стыда. Накрывать на стол сделалось теперь его обязанностью! А он проспал! Смотреть в лицо господину Веславу было жутко.

– Ближе подойди, чего замер?! – Голос хозяина был холоден, как ветер с моря зимой.

Юн сделал еще несколько шагов и остановился подле стола, сложив руки за спиной.

Веслав смотрел на мальчишку, насмешливо сощурив глаза, но его веселый вид не мог обмануть парня. Хозяин был зол, и это чувствовалось очень хорошо и на расстоянии, и вблизи.

– Ты проспал сегодня много дольше, чем мог бы по нездоровью своему. И я знаю, отчего так случилось.

Он вытер пальцы рушником и поднялся:

– Руки мне свои яви! Живо!

Юн вздрогнул от неожиданного приказа. Сейчас хозяин увидит перепачканные травой бинты! И разгневается. Все вчерашние объяснения, какие он изготовил для оправдания себя, и, которые служили таким хорошим объяснением вечером, мигом улетучились из головы.

Юноша протянул дрогнувшие ладони хозяину. Тот схватил его за руки, глянул вскользь и оттолкнул, будто даже не удивившись. Только покачал головой, поцокал языком и процедил сквозь зубы:

– Тебе кто позволил упражняться, раб мерзкий?! Ты кому, чего доказать удумал, глупая башка? Что ты что-то можешь? Это и так ясно! Можешь! Ты можешь опять в неприятностях потонуть и руки навсегда потерять, сорняк ты непрополотый! Ты что, упырь, хочешь, чтобы все усилия Молчана прахом пошли? Нет?!!! Я не слышу, ответа!!!!

От ужаса из-за того, что хозяин узнал о его упражнениях, Юн замолк внезапно, не зная, что сказать и как оправдаться, хоть и не понял, почему господина Веслава это волнует. Он не совершил никаких проступков. Не ослушался приказов. Просто попытался делать то, чему его учили много годов. Не замечать боли. И упражняться в любом состоянии. Покуда не вышло. Не беда, после выйдет. И он все одно сможет послужить верой и правдой. Именно это он, наконец, сумел донести до кипящего гневом хозяина заплетающимся от ужаса языком.

– Чтоооо?! – Веслав, опершись мощными руками на стол, говорил очень тихо, и от этого становилось еще страшнее:

– Вот значит, ты как?! Так все понимаешь?! А то, что тебя люди лечили и тратили свои снадобья на тебя, лешего, это ничего? Ты же, глупый сосунок, решил, что вернее всех все разумеешь? Так?!

– Господин Веслав, я не сделал ничего плохого! Я ни в чем тебя не ослушался! Ты же не говорил, что нельзя заниматься, почему ты сердит на меня?!!!

Тот задохнулся от гнева. Парень посмел показать характер и сумел возразить. И что более всего возмущало, оказался сейчас абсолютно прав! Он действительно не получал от Веслава никаких запретов об упражнениях. Такого ему сказано не было, иначе он не пошел бы сознательно против воли хозяина. Это было ясно. Но, с другой стороны, здорово сердило то, что парень поднял свой голос против, пытаясь показать всю несправедливость гнева хозяина.

– Что ты сказал сейчас? – Веслав мигом сделался опасно спокоен. Он наклонился вперед, сжимая кулаки. Юн испугался знатно такого, но сумел упрямо произнести:

– Но я должен упражняться! Каждый день! Чтоб не потерять свои умения! Меня господин Линь так учил!

– Нет больше твоего Линя! Понял?! Я – теперя твой хозяин! И то, что ты должен, решаю с недавних пор тоже Я!! Слышишь, упрямец глупый?! Я!!!! А потому ты будешь ходить, дышать и говорить только тогда, когда Я тебе это позволю! И упражняться тоже! И сейчас ты в этом убедишься! За мной ступай!

Хозяин развернулся и шагнул к двери. Юн бросился за ним. Они быстро прошли по широкому коридору, потом выбрались на улицу и повернули налево. Господин Веслав шагал стремительно, не оглядываясь, уверенный в том, что парень следует за ним. Через десяток шагов Юн понял, куда его ведут. Впереди, словно открытый в безмолвном крике рот, темнел широкий проход в прохладную темноту конюшни. Молчан чистил рыжую норовистую лошадь, которая пыталась укусить его за руку, а он стыдил ее, будто человека за недостойное поведение. Увидев вошедших, конюх улыбнулся:

– Перевязать? Это я сейчас. Мигом! У меня уже все готово.

Он похлопал лошадь по спине, подошел к висящему на столбе рукомойнику с двумя носиками, вымыл руки и уселся за свой грубо сколоченный стол, что притулился у стены. Над столом висело несколько словно бы наспех изготовленных полок

– Повязки ему сними! Живо! И погляди, что там сделалось! – Приказал Веслав. Молчан удивленно уставился на него, не ожидая подобного, а затем перевёл взгляд на Юна, на котором не было лица

– Что опять вытворил? – Спросил он, все поняв.

– А ты сам погляди!

– Ого! – Молчан присвистнул, разглядывая перепачканные тряпицы на руках юноши:

– Это, где ж ты обретался, парень, что так изгваздался?

– Он руки упражнял!

– Как это?

– А то не знаешь? Отжимался на кулаках, тать! А ладони-то не зажили еще вовсе!

– На кулакаааах? – Молчан с уважением посмотрел на парня. – Так и я не сумел бы сейчас, хоть и мог ранее. Это шибко трудно. – Говоря все это, он разматывал повязки на руках упорно молчавшего Юна. Тот не смотрел ни на кого, чуть отворотив лицо в сторону. Губы он, по своему обыкновению вновь закусил, чтобы справиться с внутренней болью и возмущением, что сейчас плескались в нем, родившись от несправедливого гнева хозяина.

– Ну вот. Ну что сказать? Швы в порядке. Ни один, слава богу, не порвался. Крови немного из-под одного просочилось, но то не страшно. Сейчас смажем, перевяжем заново и все.

– Не торопись! – Голос Веслава был так опасно спокоен, что Молчан перестал улыбаться, тревожно взглянув на него:

– Чего ты хочешь делать, господин?

Но Веслав смотрел на Юна, не ответив на вопрос.

– Стало быть, упражнялся вчера? Повтори-ка для нас!

Юн поднял голову:

– Господин, прости. Я не буду более так делать!

– Я! Сказал! Повтори! То! Что! Ты! Делал! Вчера!! – Голосом Веслав будто заколачивал гвозди.

Молчан засуетился:

– Обожди чуток, я ему руки перевяжу.

– Нет! Без повязок! Голыми руками! А я погляжу, надолго ли его, этакого умного да умелого, хватит. Юн, ты понял мой приказ?

– Да. – Хрипло ответил парень. Он вышел на середину конюшни и медленно опустился на колени, глядя на хозяина и Молчана, упрямо задрав подбородок. Потом, чуть расставив ноги, лег, сжав зубы, уперся костяшками пальцев в землю, а затем резко поднял тело, держась лишь на кулаках и пальцах ног. Спина его была ровной, как стрела.

– Молчан, – Вновь раздался суровый голос хозяина. – Счет разумеешь?

– Да, господин. – Молчан насупился.

– Считай! – Последовал приказ.

– Один. Господин, давай я ему руки ремнями завяжу, он их сейчас свернет.

– Не свернет. Считай, сказал!

– Оба!

Юн поднимал и опускал тело быстро, и, казалось, без усилий. Упираясь кулаками в разбросанную солому, он смотрел в землю, не показывая даже вида, что боль, словно огнем, сжигала сейчас руки.

А Молчан, повинуясь воле Веслава, продолжал считать, холодея с каждым разом все больше:

– Восемь на десяти. Девять на десяти. Господин, останови это. Он сейчас упадет. – Произнёс он негромко, видя, что мальчишка уже дышит открытым ртом. Его движения, как он ни старался, становились медленнее, руки заметно дрожали, но он упрямо молчал.

– Считай!

– Двадесяти. Двадесяти и два

Молчан подумал, будь руки парня здоровыми, счет получился бы больше.

– Три десяти… Три десяти и пять… Три десяти и восемь, три десяти и девять, сорок… Сорок с четырьми…

Юн молчал, сделавшись белым совсем. Лица он не поднимал, упрямо сгибая и разгибая руки. После пяти десятков Молчан не выдержал:

– Прекрати это, Веслав, а то я за себя не ручаюсь!

Веслав посмотрел на него, приподняв брови:

– Ты мне угрожаешь?

– Да!!! И, ежели ты пытку сию не окончишь, я не посмотрю, кто ты такой есть, вдарю так, что мало не покажется! Я человек свободный, а ты мне в сыны годишься! Тебе на пользу пойдет!

Веслав посмотрел на него и отрывисто произнёс, обращаясь к Юну:

– Довольно! Будет с тебя!

Тот упал на землю, уронив руки ладонями вверх, дыша с всхлипами и дрожа всем телом.

Веслав посмотрел на него, а потом приказал Молчану:

– В себя придет, перевяжешь и отправишь обратно. Я в наших горницах буду.

И ушел, понурив голову, и не глядя по сторонам.

Молчан дождался, когда он исчезнет в дверях, а после подошел к Юну, присел подле и опустил руку ему на спину, приговаривая ласково:

– Ну-ну. Ничего-ничего. Сейчас полегчает, парень, не боись.

Юн лежал, с наслаждением прижав пылающую щеку к прохладной земле. Рук он не чувствовал. Тяжело дыша, он смотрел прямо перед собой и молчал. Лицо было мокрым от пота и солёной влаги, что текла сейчас против воли из его глаз. А он не хотел, чтобы Молчан это видел! Но тот все одно углядел и, помогая ему подняться, вытер его лицо своей шершавой грубоватой ладонью:

– Ничего, парень. Бывает. Ну, осерчал хозяин, с кем не случается. Посердится и остынет, он у тебя не злой. Отойдёт. Давай-ка, я теперя руки твои осмотрю.

Юна била дрожь, и он никак не мог совладать с руками, протягивая их Молчану.

Тот аккуратно взял его за запястья, рассматривая швы. И улыбнулся радостно:

– Гляди-ка, выдержали нити-то! Не лопнули! Ай да молодцы мы с тобой, парень! Ай да молодцы! Ну, все! Это знак божий, теперь все хорошо будет!! Заживут руки-то!

Юн слабо улыбнулся, стараясь унять озноб. Он никак не мог успокоиться. И тогда Молчан крепко обнял его, прижимая к себе, и сказал тихо:

– Молодец ты, парень! Такой молодец! А хозяин твой и знал, поди, что ты такой, потому и затеял все. Не обижайся на него. Отойдет он. Не бойся тока.

Юн кивал головой. Он держал руки ладонями вверх на коленях и ощущал странное покалывание. Чувствительность возвращалась, боль медленно стихала. Он выдержал! Выдержал, сумев простоять на больных руках и не упасть. Может, и впрямь все будет хорошо, вон как Молчан радуется. А конюх тем временем говорил:

– По-другому тебе сегодня руки перевяжу. Пора уже. Я думал, ладони дольше заживать будут, а они, вишь, как! Схватились хорошо! Это все из-за нитей. Верно мы думали, что они сами по себе чудодейственные – рану не только сшивают, но и соединяют накрепко. Их и вытаскивать не надо будет, сами разойдутся. Давай-ка, парень промоем все.

Он проворно налил в небольшую глиняную миску воды из кувшина, добавил несколько капель чего-то из небольшой скляницы и заставил Юна опустить в миску ладони.

Тот подчинился. Руки стало пощипывать:

– Что тут, Молчан? – Голос хрипел, будто он сорвал его безмолвным криком. Да так оно и было. Он кричал внутри себя от боли, не позволяя этому отчаянному воплю вырваться наружу.

– Настойка одна. Из трав местных. Раны от нее скорее заживают.

– Ты прямо чародей, Молчан.

Конюх усмехнулся:

– Так это любому человеку доступно, надо только не лениться, да природу изучать, следить, что да как в ней происходит, а потом для человека использовать. Она же рада с нами поделиться.

– Мир животный с нами по одну сторону, полезного в нем множество великое. Надо только знать, как это на пользу человеку обратить! – Произнёс Юн, лукаво улыбаясь. Дыхание его выравнивалось понемногу. Он успокаивался.

– Поди ж ты! – Молчан смотрел на него, оторопев. – Ты же спал, когда я говорил это. Как такое возможно? Ну-ка, погодь! Неужто, слыхал все?

– Не все. Так. Малость разве. Как сквозь воду доносилось.

– Постой, парень. А боль? Боль чувствовал?

Юн опустил голову. Огорчать Молчана не хотелось, и сказать правду он не мог. Но тот и так все понял:

– Господи, как же это? А что ж ты знака не подал никакого?

– Меня будто льдом сковало. Ни говорить, ни двигаться не мог, будто снегурка ледяная. Иногда казалось, что кричу тебе, а губы даже не шевелятся.

– Доработать надо зелье-то. – Молчан задумчиво посмотрел на Юна, – Бедный ты бедный! Это ж какие муки принял.

– Зато руки заживут. Не кори себя, Молчан. Ты меня спас. Я тебе за это на всю жизнь обязан.

– Так я не один был. Хозяин твой мне помогал. Более других сердцем болел за тебя, доверился мне, чтобы помог я тебе.

Юн вновь опустил голову. Говорить о господине Веславе сейчас не хотелось. Страх еще не прошел до конца, он вспомнил недобрую ухмылку хозяина в начале разговора, жестокие его слова о Лине, и его передернуло.

Молчан хмыкнул, покачал головой, приказал вынуть руки из миски, вытер их чистыми тряпицами, смазал какой-то желтой, резко пахнущей мазью и принялся перевязывать. В этот раз он оставил свободными пальцы рук, и Юн, засмеявшись, пошевелил ими. Руки тут же отозвались болью, но все равно теперь стало гораздо свободнее.

– Ну вот. Теперя хорошо. Так складнее будет, многое сделать сумеешь.

– Спасибо, Молчан. – Юн вновь улыбнулся, глядя на конюха. Улыбка у него была хорошая, озорная, озаряющая лицо теплым светом.

– Ну, ступай теперя. Да, смотри, с хозяином уважителен будь, не спорь, ежели хочешь, чтобы он оттаял. Не серди ты его, парень, без нужды. Глядишь, все и обойдется.

– Да я и так стараюсь ни в чем ему не прекословить. Только без толку это! Не по норову ему все. Ошибаюсь я все время, а в чем, иногда и понять не могу. Вот как сегодня. Думал, я хорошо делаю, а вышло, что нет. И совет держать не с кем.

Молчан с грустью посмотрел на Юна. Мальчишка сидел, понурив голову. Волоса его, светлые, будто жемчужные сейчас, растрепались, струились по вискам, закрывая лицо, и он осторожно заправил их за ухо. Крестик выбился из рубахи и висел поверх ее, будто охраняя своего хозяина.

– Ко мне приходи, ежели чего спросить надобно. Не боись меня. Я помогу. – И Молчан притянул парня к себе, обнимая за плечи. А после отпустил резко:

– Ну ступай уже. Не серди хозяина. Ждет, поди.

Юн медленно встал и взялся рукой за крестик. Он, похоже, делал так неосознанно, чувствуя в этом маленьком кусочке дерева огромную защиту. Единственную, что была у него в жизни.

– Спасибо, Молчан. – Тепло улыбнулся он в который раз, поклонился и медленно побрел к выходу. На самом пороге остановился и, стоя спиной, чуть поворотил голову, произнеся глухо:

– Знаешь, о чем я жалею, Молчан? Что меня тогда при поимке стражники совсем не убили. Хоть бы все мучения разом окончились. Легче бы стало. Да и свободным я бы тогда сделался. Навсегда…

Высказанное срывающимся голосом страшное сокровенное желание парня пришибло конюха к месту, будто гвоздем к доске. Он задохнулся от услышанного, хотел было возразить, но Юн уже ушел.

Позади что-то скрипнуло.

– Подслушивал, господин?

Молчан зло оглянулся на Веслава, который гладил рыжую лошадь по шее и смотрел на него своими зелеными и какими-то больными в этот раз глазами.

– Как вы с господином Гораном в этом схожи… Вечно из всех углов вылезаете, будто тати лесные. Ну, что? Все, что хотел, услышал? Любо тебе теперь? Ты погордись собой! Погордись! Справился, поди? Да еще с кем? С парнишкой молодым, в два раза тебя моложе. Он же, раб безответный, противиться тебе не смеет, вот ты и бесчинствуешь!

– Не надо, Молчан. Не старайся. Сам все знаю.

– А коли знаешь, чего ж куражишься?

– Да не думал я, что все так обернется! Что мальчишка таким упорным окажется и так долго на руках своих простоять сможет. Проучить его хотел только. Думал, не продержится он на кулаках-то долго-то. Выделывается больше. А все и впрямь пыткою обернулось. Норов у него силен больно. Вот я и озлился, дурак глупый!

Молчан поглядел внимательно на своего собеседника. Красивое лицо того с резкими чертами было печально сейчас. Он сжимал мощные свои плечи, будто уместив на них свою тяжелую вину. И Молчана неожиданно поразила открывшаяся ему правда. Стоящий прямо перед ним человек, птица, судя по рассказам Горана, очень высокого полета, знатный вельможа, привыкший, как все думали, казнить и миловать, но более всего казнить, был искренне удручен сейчас, что попусту обидел своего слугу, жалкого раба, простого мальчишку, за жизнь которого никто не дал бы и мелкой монеты. Молчан кашлянул смущенно и сказал, смягчаясь и более не чувствуя ненависти, что вспыхнула в нем, когда Веслав сурово приказал ему вести счет:

– Ага, и нашел ты, сукин сын, на ком зло это сорвать. На самом безответном, кто тут есть! Вон, как давеча Ромэро ваш, свинья поганая! На лошадь влезть не сумел по своей тучности, а виноват кто? Конечно, раб, что у него в услужении. Подсадить не смог. А как же такую тушу подсадишь?

– Ну, не мучай ты меня, Молчан! Не трави душу! Ну, хочешь, ударь, ежели тебе легче от того будет, я противиться не стану.

– Тебя не ударить, тебя пороть надобно, как мальчишку малого, Веслав. Чтоб сесть не смог!

Веслав усмехнулся, подошел ближе и опустился на скамью, на которой совсем недавно сидел Юн. И весело поглядел на Молчана. В его глазах не было зла, и светились теплые огни сейчас.

– Детей у тебя что ль не водится, господин? Вот и не ведаешь, как с мальчишкой этим повернуть все. Мне Горан сказал, ты привык с огольцами ратными дело иметь. А у них, что шкуры, что души под ними – выделки особой. Грубой! Но свободной! Потому им все нипочем! Мальчишка же твой – невольник, раб простой. И ценности в ём для кого другого, окромя тебя, нету. Наступил, и мокрое место осталось. Тут по-другому подходить надо…

– По- другому… Он хоть и раб, как ты говоришь, а ратными талантами не обделен. Они ему сверх меры родичами да прежним хозяином подарены. Тока они у него другие чуток. Не такие, как мы привыкли. Но все ж таки, он более ратник, нежели невольник. Стало быть, учения моего страшиться не должон. А у нас завсегда так парней зеленых учат. Сурово. Без жалости ненужной. Бывает, в лес которого одного пустят. Да без меча! С одним кинжалом. Да зимой! А там зверья голодного пруд пруди. Да все зубы точат. Иль в воду нырять осенью поздней заставят. А на реке лед схватился, а ты возьми, поднырни под него, да снизу-то и разбей, чтобы вылезти. А не сможешь – все. Авось к лету вынесет куда. То, что останется.

Или на поляне посередке поставят, а кругом лучники, и все в тебя целятся, а ты уклоняйся от стрел-то. И хоть они и не боевые, а все одно – посечет ими так, что неделю не встанешь. Да еще старшой опосля приложить может, за то, что плохо усердствуешь. Так-то. И меня так учили, и я так учу. Я с парнем этим еще по-божески обхожусь, не пугаю покуда сильно. Хотя его, похоже, не испугаешь. Верно про него говорили, что смелый больно. И глянь, какой упорный! Не думал я! Ведь от боли весь аж белым сделался, а не остановился, покуда я не сказал.

– Это покуда Я не сказал! Ты бы, Веслав, еще долго наблюдал да любопытничал.

– Упражняться с ним надо. Китаец приучил его. А у меня он уже какой день и впрямь, как простой раб живет. Боюсь, покуда до дома доберемся, забудет многое, что умел. Это как гридня княжьего поставить терем охранять. Он через время со скуки либо спалит его, либо такое учудит, что не разгрести потом.

– Ну и гоняй его, пока тут живете. Все у тебя занятие будет, а то сам скоро, как тот гридень на стенку полезешь.

– Полезу. И не говори.

– А ты уж прости мне любознавство мое, не из пустого спрашиваю, надолго ли здесь обосновался?

– Дело у меня тут есть, отец. Человека одного отыскать надобно, какого в пути из дальних мест в полон захватили. Да освободить по возможности. Из-за него вон Горан всю Каффу поднял, чтобы, стало быть, по всем углам искали. Вроде как его сюда привезли. А он таков по норову, что мог до места и не доехать, удавили где-нибудь по дороге, да в канаву выкинули.

– Уже прям таков?

– Ну да. Молодой совсем, в бою смел и силен, поражений не ведает, а нутро таково, что туда лучше и не заглядывать.

– Чего ж так?

– Да озлобился он. Отцу родному угодить не может. Вот и грызутся, будто две собаки. Отец в детстве его чуть было не убил, вот он теперь и мстит ему, вроде как. А бабка его, когда ещё жива была, испугавшись от такого, заговорила его, вроде как от ран, чтоб, значит, ничего с ним случиться не могло. Вот он с тех пор будто с цепи и сорвался.

– А что, и впрямь, заговоренный?

– Не ведаю, так это или нет, но еще ни в одном бою, ни царапины не получил. В таких переделках побывал, откуда только вперед ногами выносят, а он ничего – жив-здоров. Ладно все так, что аж страшно.

– Но в полон-то его взяли?

– Это да. Взяли. Тут ему не свезло.

– Ну вот. А ты говоришь, заговоренный.

– Да я и сам не знаю, верить такому али нет. Грядущее покажет. Ладно, Молчан, не буду тебе мешать. Пойду к Горану. Поговорить надобно.

Веслав поднялся, хлопнул конюха по плечу и, не спеша, вышел.