Синтетический драгоценный камень размером с банку колы дрейфует в безмолвной темноте. Ночь тиха как могила и холоднее, чем середина зимы на Плутоне. Тонкие, как мыльные пузыри, паруса-паутинки поникли, импульс сапфирового лазерного луча, раздувавший их, давно уже пожух. Древний свет звезд выхватывает очертания огромного планетоида под увитым паутиной и отделанным драгоценностями трупом старвиспа.

Восемь земных лет прошло с тех пор, как «Странствующий Цирк» вышел на близкую орбиту вокруг холодного коричневого карлика Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56. Прошло пять лет с тех пор, как стартовые лазеры Империи Кольца без предупреждения отключились, бросив корабль с легким парусом в трех световых годах от дома. От роутера, странного инопланетного артефакта на орбите вокруг коричневого карлика, не было никакого ответа с тех пор, как экипаж старвиспа загрузил себя через свой странный интерфейс квантовой запутанности для передачи в любую инопланетную сеть, к которой он подключается. На самом деле ничего не происходит, разве что течет неспешно струйка секунд, отсчитываемых до того момента, когда сторожевой таймер оживит сохраненные снимки экипажа, утратив веру в возвращение загруженных в роутер копий.

Между тем вне светового конуса…

Эмбер резко просыпается, словно после ночного кошмара. Она порывисто садится, с ее груди спадает тонкая простыня. Прохладный ветерок, гуляющий вдоль спины, осушает холодный пот, и ее быстро начинает пробирать дрожь.

— Где я? Это… это что, спальня? Как я тут оказалась? — бормочет она, неспособная вспомнить, как включается внутренняя речь. — Ох, понятно. — Глаза Эмбер расширяются от ужасного осознания. — Значит, это не сон…

— Приветствую тебя, Эмбер-человек, — говорит призрачный голос, который, кажется, исходит из ниоткуда. — Я вижу, ты проснулась. Может быть, тебе что-нибудь нужно?

Эмбер устало трет глаза. Прислонившись к кровати, она осторожно оглядывается по сторонам. Она смотрит в прикроватное зеркало, в котором видно ее отражение: молодая женщина, худощавая, как все те, чей геном содержит код р53 [94], с растрепанными светлыми волосами и темными глазами. Она могла бы сойти за танцовщицу или воительницу, но не за королеву — это точно.

— Что тут происходит? Где я нахожусь? Кто ты такой, откуда ты в моей голове?

Ее глаза сужаются. Аналитический интеллект выходит на первый план, когда она оценивает свое окружение.

— Роутер, — вспоминает она: горсть структур странной материи, вращающихся вокруг коричневого карлика в нескольких световых годах от Земли. — Как давно мы прошли через него? — Оглядевшись, она видит комнату, обнесенную плотно прилегающими каменными плитами: в них вделан оконный проем в стилистике твердынь крестоносцев многовековой давности, но без стекла — с пустым белым экраном. На хладном каменном полу ворсистый ковер, на ковре — кровать, на кровати — она сама; больше ничего в комнате нет. Весь этот интерьер несет на себе энигматическую печать кадра из фильма Стэнли Кубрика: какой-то он слишком продуманный — и оттого неестественный. Вот только смеяться не тянет.

— Я жду, — объявляет она и откидывается на спинку кровати.

— Судя по нашим записям, эта реакция указывает на то, что теперь ты полностью осознаешь себя, — говорит голос-призрак. — Это хорошо. Ты уже очень долго без сознания. Объяснения грядут сложные и дискурсивные, так что могу предложить тебе освежающие напитки. Что бы ты хотела?

— Кофе, если он есть. Хлеб и хумус. Что-нибудь надеть. — Эмбер скрещивает руки на груди, внезапно смутившись. — Но лучше бы — панель управления этой вселенной. Какая-то она некомфортная. — Что не совсем честно: у среды явно имеется всеобъемлющая и для людей подходящая биофизическая модель, никакой не дерганый шутер от первого лица. Взгляд Эмбер фокусируется на левом предплечье, где давнишний рубец с десятицентовую монетку размером красуется на память о старом происшествии с гермоклапаном на юпитерианской орбите. Эмбер на мгновение замирает. Ее губы беззвучно шевелятся, но она заперта в этой вселенной, не в состоянии разделить или соединить вложенные реальности простым вызовом подпрограмм, склеенных с ее сознанием с тех самых пор, как она была подростком. Наконец она спрашивает:

— И сколько я была мертва?

— На порядок дольше, чем ты была жива, — говорит голос-призрак. Поднос с хлебом, хумусом и оливками застывает в воздухе над ее кроватью, а в углу комнаты появляется шкаф. — Я могу начать объяснения прямо сейчас или подождать, пока ты закончишь есть. Что бы ты предпочла?

Эмбер снова оглядывается по сторонам, потом смотрит на белый экран в оконном проеме.

— Давай прямо сейчас. Вынесу как-нибудь, — говорит она с тихой горечью. — Я хочу как можно скорее понять свои ошибки.

— Мы можем сказать, что ты человек решительный, — говорит голос-призрак с ноткой гордости. — Это очень хорошо, Эмбер. Тебе понадобится вся твоя решимость, если уж ты собираешься выжить здесь…

В храме близ башни, возвышающейся над иссушенными равнинами, настало время покаяния, и мысли жреца, живущего в ней, полны сожаления. Сейчас Ашура, десятый день Мухуррама, согласно часам реального времени, все еще настроенным на темп другой эпохи: тысяча триста сороковая годовщина мученичества третьего имама, Саида аль-Шухады.

Жрец башни провел неопределенное время в молитве, как бы замкнувшись в вечном моменте медитации и декламации. Теперь, когда огромное красное солнце медленно опускается к горизонту бесконечной пустыни, его мысли устремляются в настоящее. Ашура — совершенно особенный день, День искупления общей вины и зла, совершенного через бездействие; но Садек по своей природе должен смотреть вперед, в будущее. Он знает, что это недостаток, характерный для его поколения.

Поколения шиитского духовенства, ответившего на неумеренность прошлого века отстранением улама, отказом от закона Хоменеи и его последователей, передачей власти народу и уходом в парадоксы современности. Особым интересом Садека, его страстью и вдохновением в теологии являлась программа переоценки эсхатологии и космологии. Тут же, в башне из белой обожженной солнцем глины, на бесконечной равнине, что существует лишь в воображаемых пространствах звездолета размером с банку из-под безалкогольного напитка, священник проводит свои процессорные циклы в созерцании одной из самых злобных проблем, когда-либо возникавших перед муджтахидом, — парадокса Ферми.

(Однажды Энрико Ферми обедал, а его коллеги обсуждали возможность заселения других миров высокоразвитыми цивилизациями. Если они где-то там есть, почему до сих пор не наведались в гости? — заметил итальянский физик.)

Садек заканчивает свои вечерние молитвы почти в полной тишине, затем встает, потягивается, как обычно, и покидает маленький уединенный дворик у подножия башни. Калитка — кованое железо, согретое солнечным светом, — слегка скрипит, когда он открывает ее. Взглянув на верхнюю петлю, он хмурится, желая, чтобы она была чистой и целой. Лежащая в основе среды физическая модель признает его контроль: тончайший красный ободок вокруг оси петли становится серебристо-свежим, скрипы прекращаются. Закрыв за собой ворота, Садек входит в башню.

Он взбирается тяжелой, ровной поступью по винтовой лестнице, извивающейся все выше и выше над ним. Узкие щелевидные окна тянутся вдоль внешней стены лестницы. Через каждое он зрит другой мир. Там, снаружи, наступила ночь — в месяц Рамадан; и в вышине — зеленое туманное небо, и слишком близко — горизонт. Садек тщательно избегает мыслей о последствиях этого многообразного пространства. Идя от молитвы, от чувства священного, он не хочет терять свою близость к вере. Он и так достаточно далеко от дома, тут есть о чем подумать. Он окружен странными и любопытными идеями, затерянными в разъедающей пустыне веры.

На верхней площадке лестницы Садек подходит к двери из старого дуба, окованной железом. Ей тут не место: это культурная и архитектурная аномалия. Ручка представляет собой петлю из черного металла. Садек смотрит на нее так, словно это голова аспида, готового ужалить. Тем не менее он протягивает руку и поворачивает ручку, переступая порог в сказочный дворец.

Все нереально, напоминает он себе. Не более реально, чем мираж, вызванный одним из джиннов «Тысячи и одной ночи». Тем не менее он не может удержаться от улыбки — сардонической улыбки самоуничижительного юмора, смягченного разочарованием.

Похитители Садека пленили его душу и заперли ее — его самого — в очень странной тюрьме, храме с башней, что поднимается до самого рая. И то, что находится в башне, — классическая литания средневековым вожделениям, просто-таки сущность, выделенная из литературы пятнадцати столетий: дворы с колоннами, прохладные бассейны, выложенные богатой мозаикой, комнаты и залы, набитые всеми вообразимыми предметами роскоши из пассивной материи, бессчетные пиршественные столы, терзающие его аппетит, и дюжины прекрасных не-женщин, жаждущих утолить любое его желание. Садек — просто мужчина, и желаний у него много, но он не смеет позволить себе поддаться искушению. Я не умер, рассуждает он, поэтому как я могу быть в раю? Следовательно, это должен быть ложный рай, искушение, посланное, чтобы сбить меня с пути истинного. Возможно. Если только я не умер, потому что Аллах, мир Ему, считает человеческую душу, отделенную от тела, мертвой. Но если это так, разве выгрузка не грех? В таком случае это не может быть рай, потому что я грешник. Кроме того, вся эта затея такая ребяческая!

Садек всегда был склонен к философским исследованиям, и его ви́дение загробной жизни более разумно, чем у большинства людей, включая идеи, столь же сомнительные в рамках ислама, как идеи Тейяра де Шардена для католической церкви двадцатого века. Если в его эсхатологии и есть какой-то ключевой признак ложного рая, то это семьдесят две безмозглые прекрасные гурии, ждущие своего часа. Из этого следует, что на самом деле он не может быть мертв.

Сам вопрос о реальности настолько неприятен, что Садек поступает так, как каждую ночь: беспечно шагает мимо бесценных произведений искусства, торопливо пробирается по дворам и коридорам, не обращая внимания на ниши, в которых голые супермодели лежат, широко расставив ноги, взбирается по лестнице — пока не оказывается в маленькой комнате без мебели с единственным высоким окном. Там он сидит на полу, скрестив ноги, медитируя, не в молитве, а в более сосредоточенном рассуждении. Каждую ложную ночь (ибо невозможно выяснить, как быстро проходит время вне данного кармана киберпространства) Садек сидит в думах, борясь с демоном Декарта в одиночестве своего собственного разума. И каждый вечер он задает себе один и тот же вопрос: могу ли я сказать, что это — самый настоящий ад? Ежели нет — как мне отсюда сбежать?

Голос-призрак говорит Эмбер, что она мертва уже почти треть миллиона лет. Она была восстановлена из хранилища — и снова умерла — множество раз за этот промежуток времени, но она не помнит об этом; она — ветвь от главной ветви, и другие ветви умерли в одиночестве.

Воскрешения сами по себе не внушают Эмбер чрезмерного беспокойства — она ведь рождена в эпоху пост-человеческой морали. Более того, кое-какие аспекты повествования о собственной участи кажутся ей до смешного неубедительными: с таким же успехом ей могли сказать, что ее накачали наркотиками и привезли сюда, не уточнив, самолетом, или поездом, или вовсе автомобилем.

Ее не смущают заверения голоса, что она далеко от Земли, а если точнее — примерно в восьмидесяти тысячах световых лет. Выгружаясь через роутер на орбите Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56, она понимала, что идет на риск, может попасть куда угодно, а то и вовсе в никуда. Ей кажутся сомнительными слова о том, что она все еще в световом конусе своей отправной точки. Из исходной передачи SETI однозначно следовало, что сигналы в сети роутеров — самовоспроизводящихся коммуникаторов на орбитах встречающихся в Галактике повсеместно коричневых карликов — передаются мгновенно. Она почему-то ожидала, что к этому времени окажется гораздо дальше от дома.

Несколько больше ее настораживают утверждения призрака о том, что человеческий фенотип вымер по меньшей мере дважды, что планета его происхождения неизвестна и что Эмбер — практически единственный человек, оставшийся в публичных архивах. В этот момент она, до поры дувшая на стакан в попытках охладить кофе, вступается:

— Что-то здесь не так! Вы же сами говорите — я умерла! — Здесь она позволяет себе подпустить в голос язвинки. — Помните? Я только что прибыла. Тысячу секунд назад по субъективному времени я находилась в узле управления звездолета и обсуждала, как мне и моим друзьям быть с роутером, у которого мы кружились по орбите. Мы согласились пройти через него в качестве торговой миссии. Ну и вот я пробуждаюсь здесь, в постели, в невесть каком веке, без своих дополнений и ключей к реальности — и даже не могу понять, симуляция это или нет. Вам придется объяснить, почему вам нужна моя старая версия, прежде чем я смогу разобраться в своей ситуации, и я могу сказать, что не собираюсь помогать вам, пока не узнаю, кто вы. И кстати, как насчет остальных? Где они сейчас? Я ведь была не одна, понимаете?

Призрак — уже не только голос — на секунду застывает на месте, и Эмбер чувствует водянистый прилив ужаса: неужели я зашла слишком далеко?

— Произошел несчастный случай, — торжественно объявляет он, трансформируясь из полупрозрачной копии собственного тела Эмбер в очертания человеческого скелета, всего в наростах остеосаркомы — очевидно смертельных. — Наш консенсус мнит, что вы лучше всего подходите для ликвидации последствий. Дело касается демилитаризованной зоны…

— Демилитаризованной? — Эмбер качает головой и прерывается на глоточек кофе. — И что ты имеешь в виду? Что это за место?

Призрак снова мерцает, принимая за аватарку абстрактный вращающийся гиперкуб.

— Пространство, занимаемое нами, является коллектором, примыкающим к той самой демилитаризованной зоне. А зона — пространство вне нашей основной реальности, и само по себе оно открыто для сущностей, свободно пересекающих наш брандмауэр, загружаясь в Сеть и выгружаясь наружу. Мы используем зону для выявления информационной цены мигрирующих субъектов, разумных валютных единиц и тому подобного. По прибытии мы заложили вас против будущих опционов на фьючерсы человеческих видов.

— Валюта! — Эмбер не знает, радоваться или ужасаться: обе реакции кажутся вполне уместными. — Это вы так обходитесь со своими гостями?

Призрак игнорирует ее вопрос.

— В зоне развивается вышедшая из-под контроля семиотическая утечка. Мы уверены, что только вам под силу совладать с ней. Если согласитесь, мы произведем с вами обмен ценностями, иными словами, заплатим, наградим за сотрудничество, вернем на родину, репатриируем.

Эмбер осушает кофейную чашку.

— Экономические отношения наших видов не имеют прецедента — так почему я вам должна доверять? Зачем вы меня оживили? Может, где-нибудь неподалеку бегает другая версия меня, с опытом побольше? — Она скептически приподнимает бровь. — Какие-то у нас с вами оскорбительные завязываются отношения…

Призрак продолжает увиливать от ее попыток выяснить, что к чему. Он растет, мерцает, обретает прозрачность и в конце концов превращается в чуть запыленное окно, в котором мелькают чужие пейзажи: над зелеными выпуклыми холмами и смахивающими на круги сыра замками плывут облака, поросшие деревьями.

— Характер утечки: в демилитаризованной зоне вышел на волю инопланетный разум, — объявляет он. — Пришелец применяет некорректную семиотику к сложным структурам, предназначенным для обеспечения торговли. Вам он известен, Эмбер. Мы требуем от вас решения. Убейте чудовище, и мы представим линию доверия: контроль реальности почти на правах собственника, введение в курс правил торговли, предоставление дополнений и маршрутных полос. Можем даже обновить до возможности консенсуса вас и нас, если вы вдруг захотите.

— Этот монстр… — Эмбер подается вперед, нетерпеливо вглядываясь в окно. Какая-то ее часть очень сомневается в этой последней пропозиции. Обновить меня до призрачного фрагмента чужого группового разума? Ну-ну, не стоит хлопот, надменно думает она. — Что он из себя представляет? — Лишенная способности запускать добавочные потоки себя и анализировать сложные задачи, она чувствует себя слепой и беспомощной. — Он — какая-то часть вуншей?

— Данные неизвестны, но явился он вместе с вами, — говорит призрак. — Случайным образом активировался через несколько секунд после этого. Он буйствует в пределах зоны — и, если это будет продолжаться, наш хаб отрежут от сети, и вы умрете вместе с нами. Вы поможете нам, Эмбер? Прошу, спасите нас.

Единственное воспоминание, что принадлежит кому-то другому, стартует быстрее, чем управляемая ракета, — и оно гораздо более смертоносно.

Одиннадцатилетняя Эмбер — неуклюжий длинноногий ребенок, разгуливающий по улицам Гонконга, неотесанный турист, осматривающий жаркое сердце Поднебесной. Это ее первый и последний отпуск перед тем, как Фонд Франклина пристегнет ее к грузовому отсеку космоплана «Шэньчжоу» и отправит на орбиту из Синьцзяна. Пока она свободна, хотя и заложена на сумму в несколько миллионов евро; она — маленький тайконавт [95], готовый работать в течение долгих лет на орбите Юпитера, чтобы расплатиться с сетью, которая ныне владеет ею. Это не совсем рабство: благодаря папиной корпоративной игре Эмбер не нужно беспокоиться о том, что мама преследует ее, пытаясь возвратить в постчеловеческую тюрьму взросления, как старомодную маленькую девочку. А теперь у нее есть немного карманных денег, и номер в Хилтоне, и свой личный пульт от удаленного Франклин-помощника, и она решила устроить себе туристическое просвещение в стиле восемнадцатого века — устроить с размахом, потому что…

Потому что это ее последний день на свободе в случайным образом развивающейся биосфере. В этом десятилетии все самое интересное происходит в Китае. Здесь горячо и тесно, прямо как в ядре звезды, а с устаревшим и отставшим здесь обходятся безо всякой жалости. Рвение националистов догнать Запад передало эстафету рвению потребителей достать самые свежие и модные штучки, какие только есть в мире, — тут нарасхват идут и самые оригинальные туристические сувениры с причудливо-старомодных улиц Америки, и самые передовые, быстрые и умные обновления для тела и души. А Гонконг жарче и быстрее почти любого другого места в Китае, что значит — и во всем мире тоже. Это такое место, где туристы из Токио ходят, разинув рты, — запуганные и шокированные будущим гламуром высокотехнологичной жизни.

На Жардин-Базаре, скорее Жардин-Раздрае, мелькает мыслишка: Эмбер купается во влажном шуме. На крышах дорогих торговых центров и роскошных отелей из стекла и хрома растут геодезические купола, такие ажурные, что кажется, они вот-вот уплывут прочь, подхваченные горячим бризом с моря. Из Кай-Тека больше не доносится рев аэробусов, не видно в небе штормовых туч полированного алюминия, проливающихся дождем бледнолицых туристов на торговые центры и рыбные рынки Кулуня и Новых Районов. Идут последние напряженные дни Войны Против Неразумия, и в небе проплывают невероятные формы. Эмбер пялится, задрав голову, на шеньянский F-30, набирающий высоту по почти перпендикулярной земле траектории. Ворох недоступных пониманию несущих поверхностей, сходящихся в точке перспективы, отрицающей пространственное мышление, а заодно и взгляд радаров, — это китайский истребитель, или ракетный модуль, или вовсе суперкомпьютер с крылышками? Чудо техники уносится вдаль — над зеркалом вод Южно-Китайского моря, — чтобы присоединиться к неусыпному патрулю, стоящему на страже капиталистического мира, — гаранту уверенности, что все в том мире защищены от Войск Неприятия Прогресса и ваххабитов.

Вдруг Эмбер на мгновение становится просто не по годам развитым человеческим ребенком. Ее подсознание отключается: цензор-боты китайского правительства, мощные информационные солдаты, подавляют ее когнитивные способности, препятствуя выгрузке сведений о своем наиболее грозном оружии. Воспользовавшись этими секундами, пока ее сознание пустует словно выеденное яйцо, худощавый парень с голубыми волосами резко толкает ее в спину и сдергивает с плеч рюкзак.

— Эй! — кричит она запинаясь. Ее разум затуманен, оптика не повинуется, не в силах ухватить биометрическую модель похитителя. Миг оцепенения, слепая зона для устройств слежки в реальном времени и время, потраченное на попытки удержать равновесие, а не на погоню, — три аспекта, дающих вору сбежать. А с отключенными дополнениями Эмбер не знает, как крикнуть «держи вора!» на кантонском.

Спустя несколько секунд истребитель пролетает, увлекая радиус действия цензор-поля за собой.

— Хватайте его, ушлепки! — кричит Эмбер, но любопытные туристы только и делают, что разглядывают невоспитанного ребенка-чужестранца. Какая-то старушка направляет на нее камеру одноразового телефона и что-то кричит через плечо. Эмбер берет ноги в руки и бежит. Она уже чувствует, как отдается где-то во внутренностях инфразвуковой сигнал тревоги рюкзака. Если не успеть вовремя, рюкзак устроит сцену. Покупатели бросаются врассыпную, женщина с коляской пытается откатиться подальше, но вместо этого чуть не сбивает ее с ног.

К тому моменту, когда Эмбер находит перепуганный рюкзак, вора и след простыл. Ей понадобилась почти минута утешений, чтобы рюкзак перестал вопить и втянул шипы достаточно, чтобы его можно было снова надеть. К этому времени поблизости нарисуется робот-полицейский.

— Идентифицируйте себя, — скрежещет он на синтетическом английском.

Эмбер в ужасе смотрит на рюкзак — в боку огромная дыра, нутро изрядно полегчало. Вот это потеря, осознаёт она в отчаянии — хлюст с голубыми волосами украл все, что у нее было важного.

— Помогите, — тихо говорит Эмбер, протягивая рюкзак полисмену, сидящему где-то и смотрящему на нее через глаза робота. — Украли…

— Какая вещь отсутствует? — спрашивает робот.

— Моя «Hello Kitty», — говорит она, хлопая ресницами, включив умение притворяться на полную, заставляя совесть подчиниться и прекрасно понимая, что, если полиция узнает истинную природу ее кошки, последствия будут печальными. — Моего котенка украли! Помогите!

— Непременно, — говорит полицейский, ободряюще кладя руку ей на плечо — руку, которая превращается в стальную повязку, когда он толкает ее в фургон и сообщает ей формально-высокопарным языком, что она арестована по подозрению в магазинной краже и будет обязана предъявить сертификаты подлинности и полностью соответствующую действительности опись всех предметов, находящихся в ее распоряжении, если хочет доказать свою невиновность.

Физическим мозгом Эмбер не сразу понимает, что ее вежливо арестовывают, но ее внешние потоки уже кричат о помощи, а следопыты мобильной коммерции определяют отделение, куда ее везут, с помощью преодолеваемых машиной электронных пандусов и услужливого менеджера лицензий на программное обеспечение. Эти же внешние потоки подбирают ей агентов, чтобы уведомить Фонд Франклина, «Международную амнистию», «Партию за свободный космос» и папину адвокатуру. Женщина-полицейский средних лет доставляет ее в пункт временного задержания для расследования дел несовершеннолетних — с вишнево-бирюзовыми обоями на стенах — и к тому моменту телефон на столе дежурного уже разрывается от вызовов приставов, продавцов фастфуда и расторопных журналов о жизни звезд, увлекающихся слежкой за делами ее отца.

— Вы можете помочь мне вернуть кошку? — упорно спрашивает она у полицейской.

— Имя? — спрашивает та. В ее глазах поблескивают строки машинного перевода. — Да, я просить вас твердо заявить о своей идентичности.

— Кошку украли, — гнет свое Эмбер.

— Кошку? — Дама-офицер озадачена и явно раздражена: иметь дело с подростками-чужестранцами, несущими тарабарщину в ответ на вопросы, — не ее амплуа. — Мы же у вас имя спрашиваем?

— Дело не в этом, — твердит Эмбер, — а в моей кошке! Украли у меня кошку, что ж тут непонятного? Помогите мне!

— Да, ясно, понятно. Ваши документы, пожалуйста.

— Документы? — Эмбер все больше беспокоится. Она не чувствует внешний мир — тут камеры погружены в ограничительные электромагнитные поля, в пределах которых царит пугающая, действующая на нервы сетевая тишина. — Я хочу свою кошку! Сейчас же!

Дама-офицер нервно пощелкивает пальцами, затем лезет в карман и достает оттуда удостоверение личности. Стучит по нему ногтем.

— Документы, — повторяет она.

— Я вас не понимаю! — кричит Эмбер и начинает плакать.

Дама-офицер странно смотрит на нее.

— Погоди. — Она встает и уходит, а через минуту возвращается с высоким мужчиной в деловом костюме и слабо светящихся очках в проволочной оправе.

— Не ломай комедию! — говорит он грубо и резко. — Как тебя зовут? Говори правду, а не то всю ночь в участке проведешь!

Эмбер рыдает в три ручья.

— У меня украли кошку, — выдыхает она.

Очевидно, ни мужчина-детектив, ни дама-офицер не знают, как с ней быть. Щедрый замес на эмоциях и неясных дипломатических перспективах их разумению нисколько не способствует.

— Подожди здесь, — говорят они и покидают камеру, оставляя Эмбер с пластиковой коалой-аниматроником и дешевой ливанской кофеваркой.

Последствия потери ИИНеко наконец-то доходят до нее, и Эмбер плачет громко и отчаянно. В любом возрасте трудно смириться с утратой и предательством, а кошка уже целый год была ее мудрым компаньоном и утешением, источником уверенности, который давал ей силы вырваться на свободу от сумасшедшей матери. Потерять свою кошку в Гонконге, где ее, вероятно, разрежут на запасные части или превратят в суп, слишком ужасно, об этом и думать не хочется. Исполненная отчаяния и безнадежной тоски, Эмбер воет на стены комнаты для допросов, а снаружи пойманные в ловушку нити ее сознания ищут резервные копии, с которыми можно синхронизироваться.

Но через час, когда она уже затихает, окунувшись в пучину безнадеги, громкий стук в дверь вдруг оповещает, что кто-то прибыл по ее душу — оказывается, давешняя офицерша с плохоньким модулем машинного перевода.

— Иди со мной. — Она тихонько вздыхает, глядя на заплаканное лицо Эмбер.

За столом дежурного ждет детектив с обернутой бечевкой коробочкой из влажного картона. Вокруг теснятся полицейские бюрократы в разных формах телеприсутствия.

— Опознай, пожалуйста, — говорит он, перерезая бечевку. Эмбер качает головой, чуя головокружение от потока нитей, устремившихся к ней для синхронизации их памяти.

— Что это? — спрашивает она, и вдруг картонка буквально взрывается, продавленная изнутри. Из пролома показывается треугольная голова, с любопытством втягивает воздух, стреляет пузырями из ноздрей, окантованных коричневым мехом.

— Чего ты так тормозила? — спрашивает ИИНеко, когда Эмбер запускает руки в коробку и достает ее оттуда. Шерсть у кошки — мокрая и спутанная от морской воды.

— Если ты хочешь, чтобы я устранила твоего инопланетянина, то для начала я хочу, чтобы ты дал мне привилегии на изменение реальности, — говорит Эмбер. — Кроме того, мне нужны последние версии всех, кто пришел со мной сюда. Соберите нас вместе и предоставьте им тоже корневые привилегии. Далее, нам потребуется доступ к другим вложенным вселенным в демилитаризованной зоне. И еще мне нужны пушки побольше! [96]

— Это не так-то просто, — говорит призрак. — Многие другие давно уже достигли точки прерывания. Есть еще по меньшей мере один выживший, но он недоступен в связи с тем, что является в настоящее время частью эсхатологического эксперимента. Остальные все потеряны в демилитаризованной зоне. Мы способны предоставить вам исключительный доступ, но сначала просим объяснить нужду в кинетическом оружии класса «пушка».

— Вы, ребята, вообще в популярной культуре ничего не смыслите? — Эмбер вздыхает, встает и потягивается, выжимая поддельное чувство сонной неги из мышц. — Еще понадобится моя… — Слово вертится у нее на языке: чего-то не хватает. — Так, погодите. Кажется, я что-то забыла… вот только не помню что. — Это ведь важно, озадаченно думает Эмбер. При мне раньше кто-то был все время, кто-то… мурлычущий? Знающий? Помогающий? — Ладно, черт с этим, — слышит она собственный голос. — Дай сюда того, из эксперимента. Его-то сможешь доставить?

— Тоже не так-то просто, — повторяет призрак. — Он заплутал в рекурсивно-ограниченной вселенной.

— Что? — Эмбер моргает, глядя на него. — Можно это же, но другими словами?

— Наглядное представление, — говорит призрак и скатывает между ладонями плазму в светящийся шар, имеющий форму бутылки Клейна. Эмбер косится на нее. — Ближайшая ссылка из человеческой исторической базы данных — это Демон Декарта. Человек заперся в замкнутом пространстве и теперь не уверен в том, является ли объективно реальным. Так или иначе, от взаимодействия он отказывается.

— А ты можешь провести меня в это пространство? — спрашивает Эмбер. Карманные вселенные ей по плечу, это неотъемлемая часть ее жизни. — Дай мне какие-нибудь рычаги…

— Такой образ действий может быть сопряжен с риском, — предупреждает призрак.

— Мне все равно, — раздраженно говорит она. — Просто закинь меня туда. Это кто-то, кого я знаю, не так ли? Отправь меня в его сон, и я его разбужу.

— Просьба ясна, — откликается призрак. — Приготовься.

Без всякого перехода Эмбер оказывается где-то в другом месте. Она оглядывается вокруг, рассматривая богато украшенный мозаичный пол, побеленные стены с открытыми окнами, сквозь которые в ночном небе слабо мерцают звезды. Ее одежда каким-то образом заменилась фривольным бельем под почти прозрачным халатом, а волосы стали длиннее примерно на полметра. Все это очень дезориентирует. Стены каменные, и она стоит в дверях комнаты, где нет ничего, кроме кроватей, занятых…

— Черт, — восклицает она. — А ты кто такая?

Молодая и невероятно красивая женщина в постели смотрит на нее отсутствующим взглядом, а затем переворачивается на бок. Она абсолютно нагая и совершенно безволосая от ушей до пят, ее томная поза — это приглашение.

— Кто ты? — повторяет Эмбер.

Женщина на кровати подзывает ее к себе плавным жестом. Эмбер качает головой.

— Извини, подружка, это не для меня нарисовано. — Она отступает в коридор, робко шагая на непривычно высоких каблуках. — Это какая-то мужланская фантазия, верно? Да, думаю, ее какой-нибудь подросток со спермотоксикозом придумал. — Она оглядывается: в одном направлении коридор ведет мимо еще нескольких открытых дверей, а в другом — упирается в винтовую лестницу. Эмбер концентрируется, пытаясь приказать Вселенной доставить себя к логическому месту назначения, но ничего не происходит.

— Похоже, мне придется проделать этот нелегкий путь. Хотела бы я… — Тут Эмбер хмурится. Ей хотелось бы, чтобы здесь был кто-то еще, но она не может вспомнить, кто именно. Поэтому она делает глубокий вдох и направляется к лестнице.

— Вверх или вниз? — спрашивает она себя. Наверное, все-таки вверх — так логичнее, ведь если это башня, спальня будет как можно выше. Поэтому Эмбер осторожно восходит по ступенькам, держась за спиралевидные перила. Интересно, кто спроектировал данную вселенную? Какая роль предписана мне по ее правилам? Если подумать, то этот вопрос смехотворен. Вот же залеплю я местному затейнику пощечину, думает она.

Лестница оканчивается у порога простой деревянной двери с незапертой задвижкой. Эмбер замолкает на несколько секунд, собираясь с духом, чтобы противостоять спящему, чудовищно увязшему в собственном солипсизме, о чем буквально кричал этот нелепый замок сексуальных фантазий. Надеюсь, это не Пьер, мрачно думает она, толкая дверь.

Комната за дверью — голые стены плюс деревянный пол. Никакой мебели, зато окно, расположенное высоко в стене, распахнуто настежь. Мужчина сидит здесь, скрестив ноги, одетый в мантию — сидит спиной к ней, тихо бормоча что-то под нос и слегка кивая. У нее перехватывает дыхание, когда она понимает, кто это. Вот дерьмо! — думает Эмбер, глаза у нее лезут на лоб. Вот что, значит, все это время творилось у него в башке?

— Я не звал тебя, — спокойно говорит Садек, не оборачиваясь и не удостаивая ее даже взглядом. — Уходи, искушение. Ты — лишь мираж.

Эмбер прочищает горло.

— Прости, что разочаровываю, но ты ошибаешься, — говорит она. — Нам необходимо поймать инопланетного монстра. Хочешь пойти на охоту?

Садек перестает кивать. Он медленно садится, потягиваясь, потом встает и смотрит на нее. Его глаза блестят в лунном свете.

— Как странно. — Он буквально раздевает ее взглядом. — Ты выглядишь как женщина, которую я когда-то знал. Раньше такого не было.

— Черт возьми! — Эмбер чуть не взрывается, но кое-как смягчается. — Что тут у тебя, Объединение теософов-сексуально-озабоченных солипсистов, сокращенно ОТСОС?

— Я… — Садек выглядит озадаченным. — Прости, но ты утверждаешь, что настоящая?

— Да, так же, как и ты. — Эмбер протягивает руку и хватает его за запястье. Он почти не сопротивляется, когда она тянет его к двери.

— Ты — первый настоящий гость за долгое время. — Похоже, Садек шокирован.

— Так, послушай. — Эмбер волочит его следом за собой вниз по винтовой лестнице, на самый первый этаж. — Ты хочешь остаться здесь, что ли? Что это вообще за место?

— Ад — это извращение рая, — медленно произносит он, массируя пальцами свободной руки заросший подбородок. Внезапно он хватает Эмбер сзади за талию и резко тянет на себя. — Так, надо проверить, насколько ты реальна…

Эмбер, не привыкшая к такому обращению, реагирует мгновенно — ударом в пах.

— Настоящая! — взвизгивает Садек, падая спиной на лестницу. — Прости меня, прошу! Я просто хотел узнать наверняка!

— Знаешь что? — рычит она. — Еще раз тронешь меня своими грязными хваталками — оставлю тебя здесь навечно гнить! — Она уже готова отдать сигнал пришельцу за гранью этой карманной вселенной извлечь ее: угроза — максимально серьезная.

— Погоди! У тебя есть свободная воля, я вижу. Ты только что продемонстрировала. — Он тяжело дышит и умоляюще смотрит на нее. — Прости меня! Мне нужно было понять: ты из этих зомби или нет!

— Зомби? — Эмбер оглядывается по сторонам. Еще одна секс-кукла появилась позади нее, встав в открытом дверном проеме, одетая в облегающий кожаный костюм с открытой промежностью. Она приглашающе манит Садека. У ее ног постанывает, требуя внимания, еще одно тело, на котором из одежды — одни лишь стратегически расположенные полоски резины. Эмбер с отвращением поднимает бровь.

— Ты думал, что я — одна из них?

Садек кивает.

— В последнее время они поумнели. Некоторые научились говорить. Я почти принял одну за настоящего шайтана! — Садек содрогается.

— За шайтана, значит? — Эмбер смеряет его задумчивым взглядом. — Значит, не такой уж это и рай для тебя… — Поколебавшись, она протягивает ему руку. — Ладно, пошли уже отсюда.

— Прости, что принял тебя за зомби, — повторяет он.

— При сложившихся обстоятельствах, думаю, я могу простить тебя, — изрекает Эмбер, и призрак выдергивает их обоих обратно во внешнюю вселенную.

Еще больше линий-воспоминаний сходятся в точке настоящего момента.

Империя Кольца — огромное скопление самовоспроизводящихся роботов, которых Эмбер собрала на низкой орбите Юпитера и подкармливает кинетической энергией вместе с массой маленькой луны J-47-Барни, тем самым обеспечивая стартовую платформу для межзвездного зонда, который помогают ей строить папины деловые партнеры. Здесь же — ее судебная резиденция, ведущий юридический центр внешней Солнечной системы. Эмбер здесь королева, арбитр и повелитель, а Садек — ее судья и защитник.

Истец, которого Эмбер знает только как радарную вспышку в тридцати световых минутах от нее, подал иск в ее суд, обвиняя в уйме преступлений наполовину наделенную разумом финансовую пирамиду, которая прибыла в пространство Юпитера двенадцать миллионов секунд назад и в настоящее время, похоже, настроена на преобразование всех других разумов в регионе в свой особый мем-сет. Рой контратакующих многопоточных встречных исков, утверждающих в свою очередь, что данное световое пятнышко повинно в нарушении авторских прав, патентов и кодекса коммерческой тайны, требует теперь повышенного приоритета ее внимания и рассмотрения вопроса о намерениях нарушителя.

Прямо сейчас Эмбер нет дома в Кольце, чтобы лично выслушать дела. Она оставила Садека разбираться с упрямой механикой ее правовой системы — специально выстроенной так, чтобы сделать корпоративные судебные разбирательства занозой в чьей-то заднице, — и на пару с Пьером рванула с дипломатическим визитом в другую колонию у Юпитера, в Детскую Республику. Республика, семенем которой был корабль-приют Фонда Франклина «Эрнест Алый», за четыре года выросла в шипастую снежинку трех километров в ширину, и из ее сердцевины выглядывает медленно растущий цилиндр О’Нила [97]. Большинству на космической станции меньше двух лет от роду, но, несмотря на это, они уже пополнили ряды борганизма Фонда.

На склоне холма, притулившегося на внутреннем краю вращающегося цилиндра, — площадка, вымощенная чем-то похожим на грубый мрамор. Небо — бездна тьмы в вышине, медленно вращающаяся вокруг центральной оси, выстроенной на Юпитере. Эмбер лежит в плетеном кресле, вытянув перед собой ноги и закинув руку на лоб. Изысканные яства на столах вокруг нее если не съедены целиком, то хотя бы надкусаны. Сытая и сонная, Эмбер гладит кошку, свернувшуюся у нее на коленях. Пьер не с ней — надо думать, осматривает одну из экспериментальных экосистем-прототипов, выстроенную борганизмом из чистого интереса; но Эмбер о нем не волнуется. Она только что отлично поела, у нее нет судебных исков, о которых стоит беспокоиться, и дома все идет в установленном порядке; в общем, такое блаженное времечко стоит еще поискать.

— Ты поддерживаешь связь с отцом? — спрашивает Моника.

— Хм-м-м. — ИИНеко тихо мурлычет, и Эмбер гладит ее по боку. — Мы переписываемся по электронной почте. Иногда.

— Я просто интересуюсь. — Моника для местных боргов — истинная мамочка. Она стройная, кареглазая, и у нее умиротворяющий голос, в котором отголоски йоркширского английского перемешались с наречием Силиконовой долины. — Знаешь, я получаю от него весточки. Время от времени. Теперь, когда Джанни Виттория ушел на пенсию, ему особо нечем заняться. В общем, он подумывает перебраться сюда.

— Сюда, на перийовий? — Эмбер встревоженно открывает глаза. ИИНеко утихает и обвиняющим взглядом буравит Монику.

— Не беспокойся, — с улыбкой отвечает та. — Думаю, он не станет учить тебя жить.

— Но здесь… — Эмбер садится. — Черт, — тихо говорит она. — Что на него нашло?

— Лихорадка средних лет, как говорят мои соседи со дна гравитационного колодца. — Моника пожимает плечами. — На этот раз Аннет его не остановила. Но он еще не решился рвануть в путешествие.

— Что ж, хорошо! Тогда он, может, и не… — Эмбер замолкает. — «Не решился»? А это еще что значит?

— Он подумывает выгрузить себя.

— Да ну! — вырывается у Эмбер. — Вот это точно вряд ли. Папа выгорел.

— Он полагает, что получит запал обратно, если оптимизирует себя для новой среды. — Моника загадочно улыбается. — А я уже ему говорила, что это все, что ему нужно.

— Я не хочу, чтобы мой отец приставал ко мне. Или моя мать. Или тетя Нетти и дядя Джанни. Так, памятка иммиграционному контролю! Никаких прав на въезд для Манфреда Масха или других названных лиц без разрешения через секретаря королевы.

— Что он такого сделал, что ты так нервничаешь? — лениво спрашивает Моника.

— Ничего, — протягивает Эмбер со вздохом. — И не подумай, что я какая-нибудь тварь неблагодарная. Просто он такой экстропианец, что мне даже неловко. Вся нынешняя мода ведь считалась симптомом апокалипсиса в прошлом веке — помнишь?

— Сдается мне, в подобных вопросах он опережал все человечество, — замечает весь Фонд Франклина устами одной Моники. Эмбер отворачивается. А Пьер бы понял, думает она. Пьер бы понял ее отвращение к появлению Манфреда. Пьер тоже хочет занять свою нишу, не оглядываясь на родителей, хотя и по совсем другим причинам.

— Какой вообще прок от родителей? — спрашивает Эмбер с высоты своих семнадцати суровых лет. — Даже самые продвинутые из них мыслят косно. А еще от палеолитической традиции детского рабства так никто и не отказался. Это, по-моему, антигуманно.

— Сколько же тебе было лет, когда можно было спокойно оставить тебя одну дома? — бросает вызов Моника.

— Года три! Тогда-то у меня и появились первые импланты.

— Времена меняются, — замечает Моника. — Не списывай семью со счетов сгоряча — а вдруг наступит время, когда тебе захочется снова влиться в нее?

— Все вы, старички, так говорите, — с гримасой парирует Эмбер.

Эмбер ступает на траву — и сразу чувствует, как много возможностей здесь ей доступно. Вселенная легко поддается ее управлению, и она большая, с открытыми для нее исходниками — ничего общего с экзистенциальной ловушкой Садека. Эмбер дергает за ниточки подпроцессов, возвращая своему образу практичную одежду и короткую стрижку и попутно проводя полезную диагностику. Ее преследует неприятное чувство запуска в режиме совместимости — все признаки того, что доступ к интерфейсу управления системы имитации сильно втиснут в рамки прокси-сервера, — но спасибо и на этом.

— Ух ты! Наконец-то мы вернулись в реальный мир! — Она с трудом сдерживает свое волнение, забывая даже об обиде за то, что Садек счел ее всего лишь актрисой в картезианском спектакле его театра пуританского ада. — Смотри-ка! Демилитаризованная зона!

Они — на травянистом холме, откуда открывается вид на сверкающий город в стиле Средиземноморья. Он дремлет под смахивающим на фрактал Мандельброта не-Солнцем, зависшим в центре гиперболического пейзажа, который исчезает в кажущейся неодолимо далекой синеве. Круглые голубоватые кротовины открываются в стенах этого мира через равные промежутки времени, соединяясь с другими частями пространства-многообразия.

— Призрак, а насколько велика зона? В эквивалентах планетарного моделирования.

— Данная демилитаризованная зона — это встроенная реальность, она направляет все передачи между роутером местной звездной системы и цивилизацией, которая построила его. Зона использует порядка одной тысячной мощности матрешечного мозга, частью которого является, хотя вышедшая из-под контроля утечка и перетянула в настоящий момент очень много мощности на себя. Кстати, вам знакомо понятие «матрешечный мозг»? — с суетной педантичностью осведомляется призрак.

Садек качает головой. Эмбер искоса смотрит на него.

— Берем все планеты звездной системы и разбираем их, — объясняет она. — Обращаем их в пылевой нанокомпозит, питающийся от теплообменников и распространяющийся по концентрическим орбитам вокруг центральной звезды. Внутренние орбитали разогреты до температуры, близкой к точке плавления железа, внешние — холодны, как жидкий азот, и каждый слой поглощает отработанное тепло следующей оболочки. Это как русская кукла, только сделанная из сфер Дайсона: оболочка, заключающая оболочку, заключающая еще одну оболочку. Пусть она и не предназначена для поддержания человеческой жизни, это компьютроний, материя, оптимизированная на атомарном уровне для вычислений, и все они работают с выгрузками — папа вот полагал, что наша собственная Солнечная система может поддерживать примерно в сто миллиардов раз больше жителей, чем Земля. По самым скромным подсчетам. Но — только в качестве выгрузок, живущих в симуляционном пространстве. Надо только разобрать все планеты и построить из полученного материала матрешечный мозг.

— Вот оно что. — Садек задумчиво кивает. — Вы именно это хотели сказать? — Вопрос его обращен к светящейся точке, которой призрак обозначает свое присутствие.

— По существу, — отвечает точка почти неохотно.

— По существу? — Эмбер оглядывается. Миллиард неисследованных миров, думает она, чувствуя, как голова идет кругом, и это всего лишь роутер? И все же — ей никак не удается отделаться от ощущения, будто здесь что-то не так.

Да, нужно быть чем-то бо́льшим, чем человек, просто чтобы голова не пошла кру́гом от больших чисел, описывающих здешний размах. Но во всем происходящем нет ничего принципиально непостижимого. Отец говорил, что в такой цивилизации доведется жить ей самой спустя время, меньшее срока существования ее биологического тела. Но одно дело Земля 2020-х: отец с друзьями, распевающие «Разберите Луну! Раскрошите Марс!» в замке под Прагой в ожидании результатов бесстыже подтасованных выборов, Партия Космоса и Свободы, пробивающаяся в лидеры в ЕС и выходящая на вторую космическую скорость; совсем другое — древняя инопланетная цивилизация в килопарсеках от дома. Где экзотическая ультранаука? Как насчет нейронных звезд, сверхплотных солнц из странной материи, структурированной для вычислений не на атомных и электронных, а на ядерных скоростях? Не нравится мне все это, думает Эмбер и генерирует копию себя, чтобы та установила канал личной связи с Садеком. [Как-то слабенько они развиты], отправляет она ему. [Как думаешь, могут ли эти парни быть кем-то вроде вуншей? Паразитами или неумехами, ловящими чью-то технологическую попутку?]

[Думаешь, он лжет нам?], отвечает вопросом на вопрос Садек.

— Хм-хм. — Эмбер спускается вниз по склону к площади в самом сердце виртуального города. — Как-то это все слишком по-человечески.

— Разве род человеческий не вымер? — спрашивает Садек с тоской в голосе.

— Ваш вид устарел, — самодовольно комментирует призрак. — Неверно адаптирован к искусственным реальностям. Плохо оптимизированные цепи, усложненные узкополосные сенсоры, неразбериха в глобальных переменных…

— Да-да, я все поняла, — говорит Эмбер, переключая свое внимание на город. — Так почему же ты думаешь, что мы сможем справиться с этим инопланетным божеством, на которого у тебя зуб?

— Он сам звал вас, — говорит призрак, сужаясь от эллипса до линии, а затем сжимаясь в безразмерную блистающую точку. — И вот он идет сюда! Мы-я не хотим рисковать быть разоблаченными. Позови нас-меня, когда одолеешь дракона. До встречи!

— О, черт. — Эмбер резко оборачивается, но призрака больше нет — только она и Садек остались под изливающимся с неба жаром солнца. Площадь, как и та, что была в Детской Республике, очаровательно проста; но в городе нет никого и ничего, кроме узорчатых чугунных скамеек под ярким полуденным солнцем, стола с солнечным зонтом над ним и чего-то пушистого, разлегшегося рядом в пятне солнечного света.

— Похоже, мы пока одни, — говорит Садек. Он криво улыбается, потом указывает на стол. — Может, просто подождем прибытия нашего монстра?

Эмбер озирается по сторонам.

— Призрак его вроде как боится. Интересно почему?

— Он сам напросился к нам. — Садек придвинул к себе стул и осторожно уселся. — Это может быть очень хорошая новость… или очень плохая.

— Хм. — Эмбер заканчивает осмотр — и не находит никаких признаков жизни. Не зная, как быть, она садится за пикниковый столик напротив Садека. Он будто бы нервничает под ее пристальным взглядом, но, возможно, это просто смущение из-за того, что увидел ее в исподнем. Если бы у меня была такая загробная жизнь, я б тоже смутилась, думает Эмбер про себя.

— Эй, ты чуть не наступила на… — Садек замирает, удивленно глядя на что-то у левой ступни Эмбер. Потом он широко улыбается. — А ты что тут делаешь? — спрашивает он у слепого пятна в ее поле зрения.

— С кем это ты говоришь? — спрашивает она ошарашенно.

[Со мной, тупица], отвечает по внутреннему каналу кто-то подозрительно знакомый. [Эти хероплеты, я смотрю, решили поднапрячь тебя, чтобы выдворить меня? М-да, высший балл.]

— Кто это? — Эмбер прищуривается, глядя на брусчатку, генерируя толпу привидений и посылая их исследовать ключи модификации реальности. Слепое пятно ни на что не реагирует, оставаясь все таким же неосязаемым. — Ты — тот монстр-пришелец?

— А ты что подумала? — спрашивает слепое пятно с откровенной издевкой. — Что я — кошка твоего папаши? Ну да, это я. Сколько лет, сколько зим. Не хочешь свалить отсюда?

— Эм-м-м-м. — Эмбер осторожно протирает глаза. — Прости, но я тебя что-то не вижу. Ты где хоть? Мы… мы что, знакомы? — Странное чувство знакомости голоса из слепого пятна не оставляет ее: потеряно будто бы что-то важное и близкое, но что именно — ответа собственное самоощущение не дает. Память не откликается.

— О да, детка. — В не-голосе, доносящемся из туманного пятна на земле, слышится нотка уставшего от мира веселья. — Они взломали тебя крепко, и тебя, и этого чухана рядом с тобой. Дай контроль мне, и я все живенько поправлю.

— Ну нет! — восклицает Эмбер, опережая удивленно смотрящего на нее Садека. — Ты же чертов опасный пришелец!

— Ага, точно такой же, как и ты. Ну вспоминай давай уже. Мы сюда вместе с тобой, если что, явились! Вот только я, в отличие от тебя, не намерена позволять корпоративным призракам-идиотам пользоваться мной как универсальной разменной монетой.

— Разменной? — переспрашивает Садек. — Да я же тебя знаю! — Его лицо озаряет свет всепоглощающего изумления. — О чем ты толкуешь?

Слепое пятно зевает, обнажая острые белоснежные клыки. Эмбер трясет головой, пытаясь прогнать галлюцинацию.

— Дай-ка угадаю. Ты проснулась в комнате, этот инопланетный засранец тебе сказал, что человеческий вид вымер, и попросил что-нибудь со мной сделать — верно?

Эмбер кивает, чувствуя, как по спине проползает холодок.

— Он лжет? — спрашивает она.

— Ну ясен пень. — Теперь слепое пятно улыбается, и улыбка в пустоте уже никуда не девается — Эмбер взаправду ее видит, ее — но не тело, которому улыбка принадлежит. — По моим прикидкам, мы в шестнадцати световых годах от Земли. Вунши тут давеча прошли, порылись в помойке, да и свалили черт знает куда. Такая тут дыра, ты бы знала. Основная местная форма жизни — раздутая корпоративная экосфера, населенная плодящимися тут и там юридическими инструментами. Они обчищают проходящих мимо разумных существ и используют их как валюту. — Следом за улыбкой проявляется треугольная голова, глаза-щелочки и остроконечные уши — рожица хищная и до одури чуждая, но явно разумная; стоит Эмбер оглянуться на площадь, как силуэт неведомого существа проступает где-то с краю в поле зрения.

— Хочешь сказать, когда мы сюда пришли, нас схватили и покромсали нам память? — Эмбер вдруг понимает, что ей невероятных усилий стоит сосредоточиться. Но если взять за отправную точку улыбку, можно почти различить и все тело за ней. Существо похоже на… на мохнатого паука? Только с хвостом, аккуратно свернутым у передних лап.

— Ага. Вот только они не знали, что встретят кого-то вроде меня. — Улыбка знай себе растет в ширину — и мерцает, словно мираж в дрожащем мареве. — Хакерские причиндалы твоей маман самосовершенствуются, Эмбер. Помнишь Гонконг?

— Гонконг! — Миг безболезненного давления — и Эмбер ощущает, как со всех сторон падают гигантские невидимые барьеры. Она оглядывается и наконец видит площадь такой, какая она есть. Половина команды «Странствующего Цирка» тревожно ожидает ее появления, ухмыляется ИИНеко, свернувшаяся на полу у ее ног, а неимоверные массивы-стены автоусложняющихся данных отгораживают их маленький городок от зияющих дыр — интерфейсов к прочим роутерам в сети.

— С возвращением, — серьезно говорит ей Пьер, когда Эмбер, взвизгнув от удивления, наклоняется и берет кошку на руки. — Теперь, когда ты выбралась из застенков, давай-ка поразмыслим: как нам вернуться домой?

Добро пожаловать в шестую декаду третьего тысячелетия.

На самом деле придерживаться старой системы отсчета дат больше не имеет смысла — один-другой миллиард людей, что по-прежнему обитает в биологических телах, все еще заражены вирусными мемами, но основы теоцентрической датировки нокаутированы. По старому отсчету на дворе пятидесятые, но что это означает для каждого отдельно взятого — определяется скоростью хода реальности индивидуума, а она у различных выгруженных видов, распространившихся по Солнечной системе, различается на целые порядки. Для кого-то 2049-й случился еще вчера, а для других — по их собственному отсчету — уже минула тысяча веков.

И ныне, пока «Странствующий Цирк» стоит на приколе у инопланетного роутера на орбите коричневого карлика Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56, пока Эмбер с командой на другом конце этой червоточины силятся выбраться из сети безумно обширных инопланетных мыслительных сред, пока все это продолжается своим чередом, — чертовы идиоты-люди все же преуспели в том, чтобы сделаться устаревшими. Непосредственной причиной смещения с поста венца творения (или венца телеологического самостроения — как посмотреть на эволюционную биологию) стало нашествие самосознающих корпораций. Комбинация международного торгового права и нейронной архитектуры привела к появлению совершенно нового семейства видов, быстрых и смертоносных корпоративно-сетевых хищников, и даже само словосочетание «умные деньги» приобрело абсолютно новый смысл.

Меркурий давно исчез, разобранный сообществом дельцов, а Венера, на которую направили собранный и концентрированный солнечный свет, взорвалась и превратилась в плавучее скопление обломков. Миллион миллиардов медуз-нанокомпьютеров, каждый размером с кулак, ныне обращаются вокруг Солнца внутри бывшей орбиты Меркурия, их обратные стороны сияют ярко-алым, стравливая вычислительный жар. Миллиарды людей, оставшихся в биологических телах, отказываются иметь всякое дело с богохульной новой реальностью. Многие их идейные лидеры нарекли выгрузки и искусственные интеллекты «бездуховными машинами». Большинство из них робки и лелеют мемы самосохранения, усиливающие до паранойи некогда здоровое отвращение к «мыслевидящим» роботам, что насквозь зондируют сознание. Продажи шапочек из алюминиевой фольги достигли своего исторического максимума. Однако сотни миллионов людей уже обменяли биологические кукольные тела на машины мысли, и число таковых стремительно растет. Через несколько лет биологическая популяция станет абсолютным меньшинством в числе постлюдей. А еще через некоторое время, вероятно, произойдет война. Обитатели мыслеоблака голодны и жаждут больше пассивной материи на переработку, а биологические тела неэкономичны в вопросах пользования залежей кремния и редкоземельных элементов, то есть планеты Земля.

Солнечная система завершает фазовый переход, движущими силами которого являются энергия и мысль. Показатель MIPS в секунду на килограмм суммарной массы находится на крутой части верхней ветви сигмоидальной кривой — дети мысли и их прожорливые наномеханические слуги реструктурируют все на своем пути, и пассивная материя оживает. Мыслеоблако, формирующееся вокруг Солнца, в конце концов станет кладбищем биоэкологии — знаком, издалека видимым в космосе всем, кто уже добрался до железного века, построил телескопы и способен понять наблюдаемую картину смертных мук пассивной материи и зарождения вложенной обитаемой реальности, просторнее и быстрее старой галактики. Агония биома знаменует вымирание биологической жизни — всех ее форм — в радиусе приблизительно светового года от звезды в течение нескольких сотен лет. Величественный мозг-матрешка хоть и является венцом разумной культуры, при этом — бесконечно враждебная среда для любой биологической жизни.

Пьер, Донна Всевидящее Око и Сю Ань рассказывают Эмбер о том, что обнаружили на базаре, — так они окрестили среду, которую призрак называет демилитаризованной зоной — за ледяной «Маргаритой», в отличной симуляции питейного заведения. Свобода обретена ими довольно давно: вот уже несколько лет как. Эмбер предстоит усвоить от них целую гору сведений.

— Физический слой имеет диаметр в половину светового часа, и еще он в четыреста раз больше массы Земли, — объясняет Пьер. — Конечно, он не сплошной — его самый большой компонент примерно такого же размера, как мой кулак.

Эмбер сощуривается, пытаясь вспомнить, насколько это много — масштабные факторы трудно воскресить в памяти в точности.

— Я тут повстречал одного старого чат-бота, который сказал, что он пережил свою первоначальную звезду, но я не уверен, что у него все дома. В любом случае если это правда, то мы находимся на расстоянии трети светового года от тесно связанной двойной системы — они используют орбитальные лазеры размером с Юпитер, чтобы питать ее, не приближаясь слишком близко ко всем этим мерзким гравитационным колодцам.

Эмбер пугается, несмотря на свой здравый смысл, потому что этот причудливый базар в несколько сотен миллиардов раз больше, чем вся человеческая цивилизация. Она старается не показывать этого перед другими, но ее беспокоит, что возвращение домой может запросто оказаться замыслом, уходящим за горизонт экономических событий — сродни плану обогащения при помощи долларового вклада со стартовым капиталом в десятицентовую монетку. И все же она должна хотя бы попытаться. Само знание о существовании базара столь многое меняет…

— А сколько денег мы можем за себя выручить? — спрашивает она. — Что по здешним меркам вообще — деньги? Если предположить, что у них опосредованная дефицитом экономика… пропускная способность, быть может?

— Что ж. — Пьер как-то странно смотрит на нее. — Тут-то собака и зарыта. Тебе что, призрак ни о чем не рассказал?

— Ну, ему ведь не стоит очень-то доверять, разве нет? — Эмбер приподнимает бровь.

— Скажи ей, — тихо говорит Сю Ань и отворачивается, будто чем-то смущенная.

— У них взаправду экономика дефицита, — говорит Пьер. — Пропускная способность — это ограниченный ресурс; это-то и имеет значение. Вся эта цивилизация связана между собой локально, потому что, если отойдешь слишком далеко — потом целый век будешь новостей ждать. Обитатели мозгов-матрешек гораздо большие домоседы, чем кто-либо предполагал, — даже если много болтают по телефону. И они используют все, что к ним попадает из других когнитивных вселенных, в качестве, скажем так, валюты. Все мы прошли через щель для монеток — так стоит ли удивляться, что оказались в итоге в банке?

— Это так неправильно, что я не знаю, с чего начать, — ворчит Эмбер. — Как же они до этого маразма додумались?

— Меня не спрашивай. — Пьер пожимает плечами. — У меня отчетливое ощущение, что все разумное, что мы встретим в этом месте, будет иметь не больше понятия, чем мы сами: кто бы или что бы ни построило этот мозг, тут больше никого нет, кроме самодвижущихся корпораций и всяких залетных ребят вроде вуншей. Свет включен, но дома никого.

— Хочешь сказать, они сначала возвели эту махину, а потом вымерли? Глупо как-то звучит…

Сю Ань вздыхает.

— Они стали слишком большими и сложно устроенными, чтобы перемещаться по ими же построенному — на первый взгляд просторному — чертогу. Вымирание обычно постигает те организмы, что стали слишком узкоспециализированными и застряли в какой-то отдельно взятой экологической нише. Если сингулярность предполагает максимизацию локальных вычислительных ресурсов как очень вероятное конечное состояние видов, использующих сложный инструментарий, разве удивительно, что никто из них так и не воззвал к нам?

Эмбер сосредоточилась на столе перед собой, положила ладонь на холодный металл и попыталась вспомнить, как сделать копию вектора своего состояния. Через мгновение ее привидение услужливо балуется с физической моделью стола. Сталь поддается под рукой как резина, приятная и эластичная.

— Ладно, у нас есть некоторый контроль над вселенной — по крайней мере, есть с чем работать. Кто-нибудь из вас пробовал что-нибудь изменить под себя?

— Это небезопасно, — твердо заявляет Пьер. — Чем больше нас соберется, тем лучше будет, когда мы начнем что-то такое делать. И нам нужно устроить что-нибудь наподобие персонального сетевого фильтра. Выстроить защитную стену.

— Как глубоко здесь проработана реальность? — спрашивает Садек; вопрос едва ли не самый первый за все время, заданный им по собственной воле, и Эмбер воспринимает его как добрый знак: наконец-то рак-отшельник показал голову из ракушки.

— Планковская длина в их мире составляет где-то сотую долю миллиметра. Слишком маленькая для наблюдения, но достаточно велика, чтобы с ней справились имитационные движки. Совсем не то, что в реальном пространстве-времени.

— Ну тогда, — Садек делает паузу, — они могут масштабировать свою реальность, если им это нужно?

— Верно, фракталы здесь работают. — Пьер кивает. — Но сам я не пробовал.

— Это место — ловушка, — решительно припечатывает Сю Ань.

— Не согласен, — раздраженно замечает Пьер.

— В смысле — «ловушка»? — уточняет Эмбер.

— Мы здесь уже давно, — говорит Ань и бросает взгляд на ИИНеко: та растянулась на каменных плитах и не то дремлет, не то, как и положено пост-человеческому существу низшего порядка, имитирует сон. — После того как Неко освободила нас, мы изучили обстановку. Есть тут всякие страшные штуки. — Она вздрагивает. — Люди не могут выжить в большинстве здешних симуляционных сред. Тут есть вселенные с физическими моделями, которые не поддерживают наш вид нейронных вычислений. Можешь перейти туда, но тогда придется перенестись на совершенно новый тип логики — к тому времени, когда ты это сделаешь, будешь ли ты прежней собой? Однако существует и достаточное количество сред примерно такой же сложности, как мы, и они наглядно доказывают — тут больше не живут первоначальные хозяева. Только низшие формы жизни копаются в кучке обломков. Черви и паразиты ползают по укромно похороненному телу.

— Я натыкалась на вуншей, — вворачивает Донна. — Первые пару раз они съели моего призрака, но в конце концов я поняла, как с ними разговаривать.

— Есть и другие инопланетяне, — мрачно добавляет Сю Ань. — Все как один — совсем не те ребята, с которыми комфортно повстречаться в темной подворотне.

— Значит, нет никакой надежды установить контакт, — резюмирует Эмбер. — Тут уже нет высших форм жизни, благосклонных по отношению к нашим визитам.

— Наверное, так и есть, — соглашается Пьер. Похоже, своим же словам он ни капельки не рад.

— Все мы застряли в карманной вселенной с ограниченной пропускной способностью до дома и кучкой сумасшедших обитателей трущоб, которые переехали в заброшенную и потихоньку приходящую в упадок виллу и хотят использовать нас в качестве валюты. Бог ты мой, ну и срань. Я правильно все поняла?

— Правильно. — Сю Ань выглядит подавленной.

— Что ж! — Эмбер задумчиво смотрит на Садека. Тот таращится вдаль — на безумное бесконечное солнечное пятно, заселяющее площадь тенями. — Прием, птичка божья! У меня к тебе вопрос.

— А? — Садек несколько ошалело смотрит на нее. — Простите, у меня такое чувство… будто поверх одной удавки на горле еще одну затягивают, да потуже.

— Не оправдывайся. — Эмбер улыбается не самой приятной улыбкой. — Ты хоть раз в Бруклине бывал?

— Нет. А к чему это?

— К тому, что ты поможешь мне продать здешним ушлепкам Бруклинский мост. Как вам такая идея? А когда мы его продадим, попросим кого-нибудь из местных дурней нас до дома прокатить. Послушайте, что я тут придумала…

— Думаю, у меня получится, — говорит Садек, мрачно рассматривая бутылку Клейна на столе. Бутылка наполовину пуста, и ее жидкое содержимое незримо, спрятанное около изгиба четырехмерного резервуара. — Я проторчал здесь достаточно времени, чтобы… — На этом моменте он вздрагивает.

— Я не хочу, чтобы ты причинил себе вред, — говорит Эмбер достаточно спокойно, потому что у нее есть зловещее чувство, что их выживание в этом месте имеет свой срок годности.

— О, не бойся. — Садек криво усмехается. — Одна карманная преисподняя, как по мне, от другой едва ли отличается.

— Ты же понимаешь, почему…

— Да-да, — бросает он небрежно. — Мы не можем посылать туда копии самих себя, это было бы отвратительно. Он должен быть ненаселенным, да?

— Ну, идея в том, чтобы доставить нас самих домой, а не оставлять тысячи наших копий запертыми в карманной вселенной здесь… разве не так? — неуверенно спрашивает Сю Ань. Она выглядит рассеянной: львиная доля ее внимания сконцентрирована на заборе опыта у дюжин привидений, которых она породила, чтобы позаботиться о безопасности по периметру их ставки.

— А кому мы все это продаем? — спрашивает Садек. — Если хочешь, чтобы я выставил товар максимально привлекательным…

— Это необязательно должна быть полная копия Земли. Просто сляпай убедительный рекламный проспектик предсингулярной человеческой цивилизации. У тебя — семьдесят два зомби в распоряжении, вот и вскопай им мозги, соедини вместе кучу применимых к ним переменных и перемешай, чтобы они выглядели немного более разнообразными.

Эмбер обращает свое внимание на дремлющую кошку.

— Эй, пушистый комок, как долго мы здесь находимся на самом деле, в реальном, так сказать, времени? Можешь ли ты стащить побольше ресурсов для Садека и его райского сада?

ИИНеко потягивается и зевает, совершенно натурально, по-кошачьи, и обращает к Эмбер прищуренный, абсолютно кошачий, взгляд, поводя торчащим трубой хвостом.

— Около восемнадцати физических минут. — Кошка снова потягивается и садится, чопорно сложив передние лапы и обвив их хвостом. — Призраки наседают, понимаешь? Не думаю, что смогу сдерживать их слишком долго. Они не очень хорошо умеют взламывать людей, но я думаю, что пройдет немного времени, и они создадут-таки новую копию тебя, которая будет более предрасположена к их стороне.

— Не понимаю, почему они не ассимилировали тебя вместе с остальными.

— Опять-таки вини свою мамашеньку — это она постоянно обновляет код управления цифровыми правами на мою личность. «Незаконное сознание — это кража авторских прав» — отстойный постулат ровно до тех пор, пока инопланетянин не хочет перемонтировать тебе задний мозг с помощью отладчика; тогда-то он и спасает вам жизнь. — Неко опускает глаза и начинает вылизывать лапу. — Я могу дать вашему мулле около шести дней в субъективном времени. После этого все ставки отменяются.

— Тогда я берусь. — Садек встает. — Спасибо тебе. — Он улыбается ИИНеко и растворяется, оставляя за собой улыбку, полупрозрачную и повисающую в искусственном воздухе эхом. Священник возвращается в свою башню, но в этот раз с замыслом и планом на уме.

— Значит, остались только мы. — Сю Ань смотрит на Пьера, потом снова на Эмбер. — Кому ты собираешься втюхать этот безумный план?

Эмбер откидывается назад и улыбается. Позади нее Донна, чья аватарка обрела вид архаичной кинокамеры, подвешенной под моделью летучего дрона, снимает весь разговор для потомков. Эмбер лениво кивает репортерше:

— Именно она подала мне эту идею. Кто из наших знакомых настолько глуп, чтобы купиться на такую аферу?

Пьер подозрительно смотрит на нее.

— Кажется, мы это уже проходили, — медленно произносит он. — Ты же не собираешься снова заставить меня кого-нибудь убить?

— Не думаю, что это будет нужно, если только корпоративные призраки не почуют, что мы собираемся слинять от них… и не настолько жадные, чтобы захотеть убить нас.

— Вот видишь, с прошлого раза она научилась, — комментирует Ань, и Эмбер кивает. — Больше — никаких недоразумений, верно?

Эмбер лучезарно улыбается ей в ответ.

— Верно. И именно поэтому ты, — она указывает на Пьера, — пойдешь и узнаешь, нет ли здесь каких-нибудь вуншевских пережитков. Я хочу, чтобы ты сделал им предложение, от которого они не смогут отказаться.

— А сколько стоит одна только цивилизация? — спрашивает Слизень.

Пьер задумчиво смотрит на него. На самом деле это не земной моллюск: слизни на Земле не достигают двух метров в длину и не имеют кружевных белых экзоскелетов, чтобы держать их шоколадного цвета плоть в форме. Но ведь это и не тот инопланетянин, каким кажется. Это — неплатежеспособный корпоративный инструмент, который замаскировался под давно вымершую инопланетную загрузку в надежде, что его кредиторы не узнают его, если он выглядит как случайно развившийся разумный индивид. Один из застрявших членов экспедиции Эмбер наладил контакт с ним пару субъективных лет назад, исследуя разрушенный город в центре брандмауэра. Теперь Пьер здесь, потому что Слизень, кажется, наиболее многообещающ. Последнее слово здесь самое важное, так как обещаний от пришельца много, а вот есть ли под ними нечто веское — хороший вопрос.

— Сама цивилизация не продается, — медленно произносит Пьер. Интерфейс перевода мерцает, накапливая его слова и преобразуя их в другую глубокую грамматику, не просто переводя его синтаксис, но и сопоставляя эквивалентные значения там, где необходимо. — Но мы можем предоставить вам привилегированный статус наблюдателя, если вы этого хотите. И мы знаем, кто вы такой. Если вы заинтересованы в том, чтобы найти новую биржу для торговли, ваши существующие активы интеллектуальной собственности будут стоить гораздо больше там, чем здесь.

Разбойничья корпорация слегка встает на дыбы и собирается в более толстый комок. Ее кожу усыпают красные пятна.

— Требуется время для размышления. А ваш обязательный учетный временной цикл является фиксированным или переменным сроком? И могут ли самостоятельные юрлица заключать договоры?

— Могу спросить своего патрона, — небрежно говорит Пьер. Он подавляет приступ тоски. Он все еще не уверен, где они с Эмбер находятся, но их отношения гораздо больше, чем просто деловые, и он беспокоится о риске, на который она идет. — У моей покровительницы — юрисдикция, в пределах которой она может изменить корпоративное право, чтобы удовлетворить ваши требования. Ваша деятельность в более широком масштабе может потребовать подставных компаний, — последнее понятие эхом отдается ему в переводе как «организмов-хозяев», — но об этом можно позаботиться.

Переводческая мембрана некоторое время колеблется, очевидно формулируя заново некоторые более абстрактные понятия таким образом, чтобы корпорация могла их понять. Однако Пьер вполне уверен, что Слизень примет это предложение. Когда он впервые встретился с ними, он хвастался своим контролем над оборудованием роутера на самых низких уровнях, но также жаловался на протоколы брандмауэра, блокировавшие отход (прежде чем довольно грубо попытаться съесть своего собеседника). Пьер смиренно ждет, оглядывая болотистый ландшафт илистых отмелей, перемежающихся зарослями колючих фиолетовых папоротников. Слизень должен быть в отчаянии, чтобы принять причудливое предложение, которое Эмбер разработала специально под него.

— Звучит интересно, — объявляет он после краткой подтверждающей перебранки с мембраной. — Если я поставлю подходящий геном, вы сможете настроить для него контейнер?

— Думаю, да, — осторожно отвечает Пьер. — А вы, со своей стороны, предоставите нам необходимую энергию?

— От ворот? — На мгновение переводческая мембрана галлюцинирует человечком из палочек, пожимающим плечами. — Да запросто. Ворота все квантово запутаны: светишь когерентным излучением в одни, собираешь его из других. Только сначала вытащите меня из этого брандмауэра.

— А как же задержка из-за скорости света?

— Не проблема. Вы идете первыми. Пассивный инструмент, который я оставляю здесь, покупает мощность и отправляет ее вслед. В рамках госаппарата, управляющего Вселенной 1.0, сеть роутеров синхронна. Скорость распространения сообщений равна скорости света в вакууме, но червоточины сокращают дистанцию на расстояние между узлами. В передаче без потерь весь смысл сети. Кто доверит сознание каналу сообщения, который может частично рандомизировать его содержимое в процессе переноса?

Пьер закатывает глаза, пытаясь понять значение космологии слизняка. Но на самом деле времени нет — здесь и сейчас у них осталось порядка минуты физического времени, чтобы все уладить, если ИИНеко права; всего лишь минута до того, как разъяренные призраки начнут пытаться проникнуть в демилитаризованную зону грубо и без смазки.

— Если вы хотите попробовать это, мы будем рады помочь вам, — говорит он, думая о скрещенных на удачу пальцах, талисманах — кроличьих лапках — и надежных брандмауэрах.

— Договорились, — переводит ему ответ Слизня мембрана. — Теперь мы обмениваемся акциями / плазмидами / собственностью? После полного слияния?

Пьер пристально смотрит на Слизня:

— Но это же деловое соглашение! — протестует он. — При чем тут секс?

— О, приношу свои извинения. Какая-то ошибка перевода. Вы сказали, что это будет слияние компаний?

— Не в таком смысле. Это же контракт. Мы соглашаемся взять вас с нами. В ответ вы помогаете нам заманить вуншей в домен, который мы сооружаем для них, и настраиваете роутер на другом конце…

И так далее, и тому подобное.

Кое-как собравшись с духом, Эмбер вспоминает адрес, который дал ей призрак для загробной вселенной Садека. По ее собственному субъективному времени прошло уже около получаса с тех пор, как он ушел.

— Идешь? — спрашивает она кошку.

— Не думаю, что стоит, — говорит Неко и смотрит в сторону, блаженно безразличная.

— Ну приехали. — Эмбер напрягается, а затем открывает портал в карманное лимбо Садека.

Как и в прошлый раз, она оказалась внутри дома, стоящей на богато украшенном мозаичном полу в комнате с побеленными стенами и остроконечными окнами. Но в этот раз есть что-то еще, и спустя мгновение она понимает, что именно. Шум машин снаружи, воркование голубей на крышах, чей-то крик через улицу: здесь есть люди.

Она подходит к ближайшему окну и смотрит на улицу, потом отшатывается. На улице очень жарко. Пыль и дым висят в воздухе цвета цемента над грубо обработанными бетонными жилыми домами, их крыши усажены спутниковыми тарелками и безвкусными кричащими светодиодными рекламными панелями. Глянув вниз, она видит мотороллеры, автомобили — грязные, питающиеся ископаемым топливом бегемоты, тонны стали и огня в движении, несущие только одного человека: соотношение масс хуже, чем у допотопной ракетной установки. Пестро одетые люди расхаживают туда-сюда. Над ее головой пыхтит новостной геликоптер, ощупывая линзами объективов сверкающий поток машин.

— Совсем как дома, правда? — говорит Садек из-за ее спины.

Эмбер вздрагивает.

— Это здесь ты вырос? Это и есть Йезд?

— В реальном мире он больше не существует. — Садек выглядит задумчивым, но куда более оживленным, чем та едва наделенная самосознанием пародия на себя самого, какую она вытащила из этого здания всего несколько субъективных часов назад. Он улыбается: — Наверное, это хорошо. Его начали сносить уже тогда, когда мы только-только готовились к отбытию, понимаешь?

— Тут все так подробно проработано. — Эмбер разветвляет свои глаза и отправляет их маленькими виртуальными отражениями танцевать на улицах иранского промышленного пригорода. Над головой рассекают небесный простор огромные аэробусы, развозящие паломников на хадж, туристов — на побережные курорты Персидского залива, а прибыль — на зарубежные рынки.

— Лучшее время, какое только вспомнить могу, — произносит Садек мечтательно. — Хотя тогда я провел здесь не так уж много дней, учился в Куме и Казахстане, готовился к полетам в космос, но это было в начале двадцатых годов. После Смуты, после свержения хранителей… это была молодая, энергичная, очень либеральная страна, полная оптимизма и веры во власть народа. Всего того, чего уже не было в других местах.

— А я-то думала, демократия для вас в новинку.

— Зря. — Садек качает головой. — Ты же знаешь, что в девятнадцатом веке в Тегеране были восстания сторонников демократии? Нет? Вот почему первая революция… а впрочем, ладно. — Он делает резкий жест. — Политика и вера — горючее сочетание. — Он хмурится. — Но ты оцени — это то, что нам требуется?

Эмбер вспоминает свои распределенные глаза — некоторые из них улетели за тысячу километров от ее локуса — и сосредотачивается на том, чтобы сложить свои впечатления от созданной Садеком симуляции.

— Выглядит убедительно. Но не чересчур.

— Такова и была моя идея.

— Ну, раз так… — Она улыбается. — Это только Иран? И оставлял ли ты им простор для роста?

— Я-то? — Он кривит бровь. — У меня и вопрос моральности этого… проекта вызывает достаточно сомнений, что уж говорить о вторжениях на территорию Аллаха, мир имени Его. Уверяю, здесь нет разумных живых существ, кроме нас. Люди — пустые оболочки из моих снов, манекены с витрин магазинов. Животные — грубые растровые изображения. Об этом ты и просила — ничего сверх тут нет.

— Ну раз так… — Эмбер делает паузу. Она вспоминает выражение перепачканного грязью лица маленького мальчика, бросающего мяч своим товарищам у заколоченного фасада заправочной станции на пустынной дороге; вспоминает оживленную болтовню двух синтетических домохозяек: одна в традиционной черной одежде, а другая в каком-то импортном ширпотребе. — А ты уверен, что они ненастоящие? — спрашивает она.

— Совершенно. — Но на мгновение тень сомнения все же проскальзывает по его лицу. — Ну что, пойдем? Оккупанты готовы к заселению?

— Пьер их уже окучивает. Пошли, конечно. Мы же не хотим, чтобы нас затоптали тут скваттеры. — Она машет рукой и отворяет дверь обратно на площадь, где спит ее кошка — кошмарный Чужой из демилитаризованной зоны, преследующий сверхразумных мышек-сновидцев в многомерных реальностях. — Порой я задаюсь вопросом, есть ли сознание у меня самой. От одних мыслей — мурашки по коже. Но ладно. Пора впарить инопланетянам наш Бруклинский мост.

С обманщиком-призраком Эмбер встречается в отсеке без окон, стянутом прямиком из «Космической одиссеи 2001».

— Вы заключили монстра в тюрьму, — заявляет призрак.

— О да. — Эмбер ждет субъективное мгновение, чувствуя, как на краешке сознания деликатными щупальцами скребется что-то вроде попытки взлома по временному каналу. Она тут же чувствует непреодолимое желание чихнуть и горячую вспышку гнева, которая проходит почти сразу же.

— И ты изменила себя, чтобы блокировать внешний контроль, — добавляет призрак. — Чего же ты хочешь, индивидуум по имени Эмбер?

— А у вас что, нет никакого понятия об индивидуальности? — спрашивает она, злясь на его самонадеянные вмешательства в ее внутренние состояния.

— Индивидуальность есть ненужный барьер для передачи информации, — произносит призрак, превращаясь в свою первоначальную форму, полупрозрачное отражение ее тела. — Она снижает эффективность капиталистической экономики. Замечу, что крупный блок демилитаризованной зоны нам-мне по-прежнему недоступен. Ты уверена, что победила этого монстра?

— На все сто, — молвит Эмбер, заставляя голос звучать увереннее собственных чувств. Порой ее проклятая трансгуманистская кошка-робот не более предсказуема, чем обычная зверюга из плоти и крови. — Теперь встает вопрос об оплате…

— Оплата! — Похоже, призрак развеселился. Но Пьер рассказал ей, на что следует обращать внимание, и теперь Эмбер может видеть переводящие мембраны собеседника. Цветовой сдвиг показывает, что семантическая дистанция колоссальна. Существо кажется призрачной копией ее самой, но на самом деле в нем не сыскать даже самого отдаленного сходства с человеком. — Какая от меня-нас нужна оплата в местном торговом эквиваленте за предоставленные услуги?

Эмбер выдает с улыбкой:

— Мы хотим открытый канал назад к роутеру, откуда мы прибыли.

— Невыполнимо, — выпаливает призрак.

— Хотим открытый канал, который будет устойчив в течение шестисот миллионов секунд нашего прохождения по нему.

— Невыполнимо!

— Мы можем предложить вам целую цивилизацию, — мягко замечает Эмбер. — Целую нацию людей, миллионы индивидуальных особей. Просто дайте пройти — и мы всё для вас устроим.

— Вы… так, пожалуйста, подождите. — Призрак слегка мерцает, становясь размытым по краям. Пока он советуется с другими узлами, Эмбер открывает личный канал к Пьеру.

[Вунши уже на месте?], пересылает она.

[Перебираются], отвечает Пьер. [Они, на наше счастье, не помнят, как мы с ними обошлись на борту «Странствующего Цирка»: память к ним не прогрузилась. Слизень помог склонить их к сотрудничеству. Но меня все равно в дрожь от них бросает — это же, мать их, Похитители Тел, самые всамделишные].

[Да и пофиг], беспечно отвечает Эмбер. [Скажи, у нас все готово?]

[Садек говорит, что да].

[Ну и отлично. Пакуйте чемоданы. Скоро и мы отбываем].

— Целую цивилизацию? — переспрашивает призрак, вновь обретая четкий вид. — Это же невозможно! Вы же прибыли… — Тут призрак замирает и чуть не рассыпается кучкой светящихся точечек. Попался, думает Эмбер. Врунишка-лгунишка, спадают штанишки. — В общем, вероятность того, что вы могли отыскать человеческую цивилизацию в архивах, крайне мала.

— Монстр, пришедший с нами и доставивший вам столько хлопот, — хищник, — уверяет на голубом глазу Эмбер. — Вобрал в себя целый народ, но мы самоотверженно перетянули его внимание на себя и увлекли за собой в роутер. Он всеяден, и внутри него все сохранилось в первоначальном виде — ничего не стоило извлечь и распаковать. Такая цивилизация уже была реконструирована по горячим следам в нашем собственном мире, и мы ничего не выгадаем, забрав ее с собой. Но мы должны вернуться и удостовериться, что никакие хищники этого вида более не доберутся ни до роутера, ни до высокоскоростного узла, который мы к нему подключили.

— Уверены, что разделались с ним? — спрашивает призрак. — Будет неприятно, если монстр укрылся в собственных архивах поглощения и снова появится оттуда.

— Могу гарантировать, что он больше не потревожит вас, если вы нас отпустите, — говорит Эмбер, в мыслях молясь на удачу. Призрак, похоже, не заметил огромного клина фрактально сжатых данных, который на порядок раздул ее личный объем. Она все еще чувствует прощальную улыбку ИИНеко у себя в голове, ее зубы цвета слоновой кости, надежду, что Эмбер оживит кошку, если план побега выгорит.

— Мы согласны. — Призрак причудливо извивается, превращаясь в пятимерную сферу — бурно пузырящуюся и разрождающуюся вскоре маленькой пиктограммой, искажающей в своей призме реальность, на манер черной дыры с нуль-гравитацией. — Вот ваш проход. Предъявите нам цивилизацию.

— Хорошо. Вот она. [Всем приготовиться!!!]

Эмбер напрягает воображаемую мышцу — и растворяет одну из стен комнаты, тут же распахивая врата в экзистенциальный ад Садека, ныне ставший неплохим таким факсимиле иранского промышленного города образца двадцать первого века, населенный до отказа паразитами-вуншами, уверовавшими в свою удачу, — целому крупному континенту зомби, чьи сознания жаждут плоти.

Призрак проплывает сквозь распахнутые врата. Эмбер хватает пиктограмму, достает сокрытый в ней портал и сообщает всем своим:

[Ну, погнали!]

И время замерзает на миг — а потом…

Синтетический драгоценный камень размером с банку из-под кока-колы плывет в холодном вакууме на высокой орбите вокруг коричневого карлика. И вакуум этот озарен: сапфировый свет, такой же яркий, как свет полуденного солнца на Марсе, расцветает как безумный бриллиант и играет в парусах, тонких, как мыльный пузырь, что плавно несутся прочь от драгоценного камня, надуваясь и натягиваясь. Модуль доступа, оставленный беглым корпоративным инструментом-Слизнем, взломал аппаратную часть роутера, и его проход-червоточина теперь ярок, как ядерный взрыв, и передает энергию. Лазерный свет из звездной системы во многих световых годах отсюда гонит «Странствующий Цирк» в путь — назад в родную систему, что совсем недавно была человеческой.

Эмбер уединилась вместе с Пьером в симуляции ее дома на борту Империи Кольца. Одна стена комнаты — плита из сплошного блока алмаза, сквозь которую открывается вид с низкой орбиты на бурлящую ионосферу Юпитера. С такой высоты горизонт выглядит почти что плоским. Они — вдвоем в постели, сложенной будто из тысячелетних дубовых балок и являющейся более удобной копией ложа короля Англии Генриха VIII. Конечно, внешний вид ложа обманчив, как и почти у всего остального на борту Империи Кольца, а тем более в тесных симуляционных средах на борту «Странствующего Цирка», но важно здесь и сейчас лишь то, что корабль постепенно набирает скорость, хоть с оставшейся частью паруса он сможет достичь только одной десятой доли от световой.

— Так, давай-ка еще раз. Ты сумела убедить роутерный народ, что симуляция Ирана, которая заселена телами-зомби, куда запихнулись вунши, — это человеческая цивилизация?

— Точно! — Эмбер потягивается и расплывается в самодовольной улыбке. — Но они же сами виноваты, эти чертовы автоматизированные бюрократы, если бы не использовали в качестве денег личности с самосознанием, вряд ли бы попались на такую удочку.

— Люди как валюта… ну и ну.

— Вообще, ничего удивительного. — Эмбер зевает, потом садится и властно щелкает пальцем: за спиной появляются пуховые подушки, а меж них материализуется серебряный поднос с двумя полными бокалами вина. — Корпорации — тоже формы жизни у нас дома, не так ли? И мы ими торгуем. Мы наделяем наши концерны искусственным интеллектом, но аналогия на деле залегает даже глубже. Посмотри на штаб-квартиру любой компании, обставленную произведениями искусства и дорогой мебелью, где личный персонал всюду кланяется и пресмыкается…

— Они новая аристократия, так ведь?

— Не совсем. Когда они захватывают власть, то, что получается, больше похоже на новую биосферу. Черт возьми, да даже новый первичный бульон: прокариоты, бактерии и водоросли, бездумно копошащиеся, меняющие деньги на плазмиды. — Королева передает своему супругу бокал с вином. Когда тот осушает его, он чудесным образом наполняется вновь. — Итак, достаточно сложные алгоритмы распределения ресурсов перераспределяют дефицит… и, если ты не отпрыгнешь с их пути, они перераспределят и тебя. Думаю, именно это произошло внутри мозга-матрешки, где мы оказались: судя по Слизню, то же происходит и в других местах. Стоит задаться вопросом, откуда взялись строители этого сооружения и куда ушли. И понимали ли они, что участь разумной жизни, овладевшей орудиями труда, должна была стать ступенькой в эволюции корпоративных инструментов.

— Может быть, они и пытались демонтировать компании до того, как те их в расход пустили. — Пьер выглядит обеспокоенным. — Накручивали национальную задолженность, импортировали престижные расширения наборов восприятия, пережевывали экзотические фантазии… Но, когда первобытная цивилизация мозга-матрешки включается в сеть, они смотрятся… — Он задумывается. — Как туземцы. Как первобытная пост-сингулярная цивилизация, впервые увидевшая галактическую сеть. Пораженная, жаждущая сразу всех богатств. Они транжирят свой капитал, человеческий или инопланетный, растрачивают мем-машины, которые их построили… И не остается ничего, кроме продуваемой всеми ветрами пустоши, по которой скитаются корпоративные механизмы, разыскивающие, кем бы еще овладеть.

— Это лишь домыслы.

— Пустые домыслы, — соглашается он.

— Но мы не можем их игнорировать. — Эмбер кивает. — Может быть, какой-нибудь ранний корпоративный хищник построил машины, которые распространяли червоточины вокруг коричневых карликов и управляли сетью роутеров поверх них в попытке быстро заработать деньги. Не помещая их при этом в реальные планетные системы, которые, вероятно, будут содержать разумные виды, додумавшиеся сделать из камня топор, — размещение гарантировало бы, что лишь близкие к сингулярности цивилизации будут спотыкаться о них. Цивилизации, которые зашли слишком далеко, чтобы быть легкой добычей, скорее всего, не стали бы посылать корабль на поиски… таким образом, сеть обеспечивала бы постоянный приток новых для большого города деревенщин, пригодных к обдиранию. Только они привели механизм в движение миллиарды лет назад и вымерли, оставив сеть размножаться, и теперь там нет ничего, кроме сожженных цивилизаций-матрешек и воющих скорбно паразитов, таких, как наш призрак и вунши. И таких жертв, как мы. — Она вздрагивает и меняет тему разговора: — Кстати, о пришельцах, а Слизень-то счастлив?

— В последнюю мою проверку был вполне доволен, о да. — Пьер дует на свой бокал, и тот распадается на миллион светящихся точек. При упоминании взятого на борт беглого корпоративного инструмента на его лице отражается сомнение. — Я пока не доверяю ему выход за огороженные симуляционные среды, но те программы для управления лазером, которые он дал нам, весьма недурны. Просто я надеюсь, что ты меня послушаешь и тебе никогда не понадобится использовать его. Что меня тревожит, так это то, что ИИНеко проводит с ним слишком много времени.

— Так вот где она сейчас? А я-то волновалась…

— Кошки никогда не бегут на хозяйский зов сразу, верно ведь?

— Верно, — эхом откликается Эмбер, с тревогой созерцая образы облачных чертогов Юпитера. — Интересно, что ждет нас дома?

За окном со зловещей скоростью приближается к ним воображаемая линия раздела юпитерианских дня и ночи, затягивая их в полный неопределенности закатный час.