Проходит несколько лет, и двое с кошкой собираются в несуществующем баре, чтобы как следует напиться.

В воздухе посреди бара разворачивается релятивистская струя. Бар — это планетарий, передающий точное изображение пространства за воображаемыми стенами. Преломление звездного света сгущает цвет в сторону фиолетового у дверного проема, сияет в радужном спектре над столами, затем тускнеет до туманного красного свечения перед подмостками на задворках зала. Эффект Доплера мало-помалу проявился за последние несколько месяцев, когда корабль набрал обороты. В отсутствие видимого звездного движения — или жесткой связи с модулем управления корабля — это самый простой способ для пьяного пассажира почувствовать, как пугающе быстро движется «Странствующий Цирк». Некоторое время назад импульс корабля превысил половину его массы покоя, и сейчас один его килограмм соразмерен выбросу многомегатонной водородной бомбы.

Рыжевато-коричневая кошка, избравшая себе роль самки — для того, чтобы морочить голову тем людям, которые думают, что все рыжие кошки самцы, — лениво растянулась на деревянном полу перед баром, прямо под коромыслом звездной радуги. Как и следовало ожидать, она заняла единственный луч солнечного света, который был внутри звездолета. В тени за стойкой сидят двое мужчин, погруженные в свои мрачные мысли: один держит бутылку чешского пива, другой — полупустой коктейльный бокал.

— Будет не так уж плохо, если она подаст мне какой-нибудь знак, — говорит один из них, наклоняя пивную бутылку, чтобы осмотреть дно на предмет осадка. — Нет, все не так. Это правильный вид внимания. Я даже не знаю, стою ли для нее чего-нибудь.

Второй откидывается на спинку стула, щурится на выцветшую коричневую краску потолка.

— Поверь тому, кто знает, — говорит он. — Будь ты в курсе, тебе не о чем было бы тут мечтать. В любом случае то, чего хочет она, и то, чего хочешь ты, — вполне возможно, не одно и то же.

Первый мужчина проводит рукой по волосам. Туго завитые черные локоны на миг становятся серебряными под его состаривающим прикосновением.

— Пьер, если талант делать покровительственные заявления — это все, чем ты разжился, спариваясь с Эмбер…

Пьер смотрит на него со всей злобой, на какую способен девятнадцатилетка.

— Радуйся, что у нее здесь нет ушей, — шипит он. Его рука рефлекторно стискивает бокал, но физическая модель, действующая в баре, не позволяет тому треснуть. — Ты же чертовски много выпил, Борис.

Кошка льдисто хохочет.

— Заткнись, ты, — говорит Борис, поглядывая на животное. Он опрокидывает бутылку, позволяя осадку стечь в горло. — Может, ты и прав. Прости. Не хочу показаться грубым по отношению к Ее Величеству. — Он пожимает плечами и ставит бутылку на стол. — Я просто в депрессию тут впадаю, вот и все.

— Хорошо получается, — замечает Пьер.

Борис снова вздыхает.

— Очевидно. Будь я на твоем месте…

— Ага, знаю, ты бы сказал мне, что самое интересное — это поиски, и это совсем не то же самое, когда она выгоняет тебя после ссоры, и я бы не поверил ни единому слову, так как мне было бы грустно, одиноко и все такое. — Пьер фыркает. — Жизнь несправедлива — от этого и танцуй.

— Я лучше пойду. — Борис встает.

— Иди. И не подходи к Сю Ань, пока не просохнешь. — Пьер все еще сердится.

— Тихо ты, я уже. На что мне ветвь-ограничитель [80], как думаешь? — Борис обиженно моргает. — Усиливаю социальный контроль. Гм-м, обычно он не позволяет так напиваться. Во всяком случае, когда возможен публичный ущерб репутации.

Он медленно растворяется в воздухе, оставляя Пьера одного в баре с кошкой.

— Сколько нам еще придется терпеть это дерьмо? — спрашивает Пьер вслух. Личность Бориса изнашивается, как и у других. Противоречия в карманной вселенной корабля растут вместе со злостью.

Кошка не оборачивается.

— В нашей текущей системе отсчета мы сбрасываем основной отражатель и начинаем замедляться еще через два миллиона секунд, — говорит она. — Домой прибудем через пять или шесть мегасекунд.

— Разрыв солидный. По крайней мере, культурологический — как считаешь? — лениво спрашивает Пьер. Он щелкает пальцами: — Официант, еще коктейль! Повторить!

— Думаю, что разрыв в десять — двадцать раз больше дозволенного, — говорит кошка. — Если бы ты следил за новостями из дома, заметил бы значительное ускорение развертки роутеров с коммутируемой квантовой запутанностью. У них там очередной сетевой бум — через месяц, правда, закончится, потому что они используют уже имеющиеся подземные сети темной оптики [81].

— Коммутируемая… запутанность? — Пьер ошеломленно качает головой. Официант — безликое тулово в длинном накрахмаленном фартуке с черным галстуком — перегибается через стойку и предлагает ему бокал. — Звучит почти так, будто в этом есть смысл. А что еще?

Кошка переворачивается на бок, потягивается, выпускает когти.

— Погладь меня — расскажу, — предлагает она.

— Пошла в жопу, — отвечает Пьер. Он поднимает бокал, снимает ледяную вишенку с коктейльной палочки, бросает ее в сторону винтовой лестницы, сбегающей к нужникам, и залпом выпивает половину напитка — холодной розовой жижи с карамельным привкусом и этаноловой ноткой. Он с размаху ставит бокал обратно, и едва не расплескавшиеся остатки служат доказательством того, что он балансирует на грани опьянения. — Тварь продажная.

— Одурманенный любовью примат-торчок, — беззлобно отвечает кошка и вскакивает на ноги. Она выгибает спину и зевает, обнажая клыки цвета слоновой кости. — Я бы всех вас, макак, в песок прикопала, да и дело с концом. — Еще раз потянувшись, она оглядывает пустой бар. — Кстати, когда ты собираешься извиниться перед Эмбер?

— Не собираюсь я перед ней извиняться! — кричит Пьер. В наставшем замешательстве и тишине он поднимает свой бокал и пытается осушить его, но лед уже опустился на дно, и, зашедшись кашлем, он разбрызгивает половину коктейля по столу. — Ни за что, — тихо хрипит он.

— Слишком много гордости, а? — Кошка крадется к краю стойки, согнув хвост в кошачьем вопросительном знаке. — Один в один случай Бориса. Вы, макаки, такие предсказуемые. Кто вообще придумал набрать экипаж звездолета из представителей подросткового постчеловечества?

— Пшла, — велит Пьер. — Я сейчас буду бухать.

— Уйдешь в отрыв по «масх-имуму», надо полагать, — шутит кошка, отворачиваясь. Но у капризного юноши нет для нее ответа — он просто материализует себе еще выпивки из обширных запасов корабля.

Тем временем в другом разделе ячеистой реальности «Странствующего Цирка» иная версия все той же самой зверушки (имя — ИИНеко, характер — насмешливый) беседует с дочерью своего бывшего владельца, повелительницей Империи Кольца. Аватарке Эмбер на вид лет шестнадцать, у нее растрепанные светлые волосы и острые скулы. На самом деле все не так: в субъективной системе отсчета Эмбер сейчас половина третьего десятка, но видимый возраст немногое значит и в симуляторных пространствах, где живут выгрузки сознаний, и в настоящем мире — постлюди стареют с различными скоростями.

Эмбер в черном лоскутном платье и переливчатых пурпурных гетрах расслабленно развалилась поперек подлокотников того, что считается неформальной версией ее трона — вычурной бессмыслицы из монокристалла углерода, допированного полупроводниками, и, в отличие от настоящего трона на орбите Юпитера, являющейся не более чем предметом мебели в виртуальном пространстве. Картина смахивает на утро после бурной вечеринки в готском ночном клубе, обставленном по истинно готской традиции: застойный дымный воздух, помятый бархат, деревянные церковные скамьи, огарки свеч и мрачные картины в стиле польского авангарда. Любое королевское изречение здесь безнадежно смазалось бы из-за расслабленной позы Эмбер — нога перекинута за подлокотник трона, в пальцах выплясывает указка о шести осях. Но тут — ее личные покои, и она не при исполнении. Персона королевских манер включается только для формальных и деловых встреч.

— «Бесцветные зеленые идеи спят яростно» [82], — предполагает Эмбер.

— Ну нет, — откликается кошка. — Скорее уж «приветствую вас, земляне, явите мне вашего лидера — и скомпилируйте меня в нем».

— Ну вот ты меня и поймала, — признает Эмбер. Она постукивает каблуком по трону и крутит на пальце перстень. — Ни в коем случае, черт возьми, я не буду грузить какой-то глючный инопланетный мозг на мои нежные серые клеточки. Еще и семиотика странная у тебя. Что говорит доктор Хурасани?

ИИНеко садится посреди алого ковра у подножия трона и лениво выгибается, утыкая нос себе в промежность.

— Садек погружен в толкование священных писаний. Он не хочет, чтоб его в это все втягивали.

— Ну ладно. — Эмбер смотрит на кошку. — И как давно ты носишь в себе этот шматок исходного кода?..

— Ровно двести шестнадцать миллионов четыреста двадцать девять тысяч пятьдесят две секунды, — отвечает ИИНеко и самодовольно пищит. — Назовем это примерно шестью годами.

— Ясно. — Эмбер зажмуривается. Мысли тревожно перешептываются о всевозможных последствиях явления. — И он начал говорить с тобой…

— Примерно через три миллиона секунд после того, как я взяла его и запустила прямо в базовой среде, размещенной в эмуляторе нейросети, смоделированном на найденных в стоматогастральном ганглии лангуста компонентах. Надеюсь, понятно?

Эмбер вздыхает.

— Жаль, что ты не рассказала об этом папе. Или Аннет. Все могло быть иначе!

— И как же? — ИИНеко перестает вылизывать задницу и смотрит на Ее Величество каким-то особенно непроницаемым взглядом. — Специалистам потребовалось десять лет, чтобы понять первое сообщение, где была карта окрестностей пульсара с указаниями на самый ближний роутер межзвездной сети. Знание того, как подключиться к роутеру, не поможет, пока он находится на расстоянии трех световых лет, не так ли? Кроме того, было забавно наблюдать за идиотами, пытающимися «взломать инопланетный код», даже не спрашивая себя: «А не ответ ли это на уже известном языке на сообщение, которое мы сами и послали несколько лет назад?» Долбозавры. К тому же Манфред слишком часто меня бесил. Все со мной сюсюкал, как с домашним животным.

— Но ты… — Эмбер прикусывает губу. Но ты и была домашним животным, когда он тебя приобрел, собиралась сказать она. Чужое сознание — все еще относительно новое: его не существовало, когда Манфред и Памела впервые взломали когнитивную сеть кошки, и, согласно Обществу скептиков Земли, его все еще не существует. Эмбер и сама не верила в претензии ИИНеко на самосознание, предпочитая считать ее этаким зомби наоборот, существом без самосознания, запрограммированным вести себя так, чтобы все вокруг считали ее самосознающей. — Я знаю теперь, что у тебя есть самосознание, но папа тогда не знал. Не знал же?

Кошка пристально смотрит на нее и медленно сужает глаза до щелочек, выказывая то ли удовольствие, то ли что-то более тонкое. Иногда Эмбер с трудом верится: четверть века назад Кошка начинала как грубая нейросетевая игрушка с Дальневосточной фабрики развлечений, модернизированная, но все еще по большей части технологическая эмуляция живого существа.

— Ладно, прости. Давай сначала. Ты выяснила, чем являлось то второе инопланетное послание; ты, только ты и никто больше, совершенно в одиночку. Притом что аналитики CETI потратили в объединенных усилиях, одна ГАЙДНА [83] знает, сколько лет-эквивалентов вычислительного времени, пытаясь расшифровать его семантику. Надеюсь, ты простишь меня, если я скажу, что в это сложно поверить?

Кошка зевает.

— Надо было Пьеру рассказать, а не тебе. — ИИНеко бросает взгляд на Эмбер, замечает ее грозную мину и поспешно меняет тему: — Решение было интуитивно очевидным, но не для людей. Люди — такие насквозь… вербальные существа. — Подняв заднюю лапу, кошка сначала почесала за левым ухом, потом замерла, не опуская оттопырившуюся конечность. — Кроме того, команда CETI шарила с фонарями, а я-то полагалась на нюх. Они все искали простые числа; когда это не сработало, начали пытаться создать машину Тьюринга, что работала бы без остановки. — Кошка изящно опустила лапу. — Никто не пытался взглянуть на данные как на карту подключений, представленную на содержимом тех же самых единственных земных пакетов данных, которые мы пересылали в дальний космос. Кроме меня. Ну, твоя мать тоже приложила руку к моей думалке.

— Взглянуть как на карту… — Эмбер осекается. — Ты должна была проникнуть в сеть связей отца?

— Ну да, — говорит ИИНеко. — Я должна была многократно разветвиться и порвать его паутину взаимного доверия. Но я этого не сделала. — Кошка зевнула. — Памела меня так-то не меньше вымораживала. На дух не переношу людишек, пытающихся мною вертеть.

— Ладно, уже без разницы. Но брать эту штуку на борт было глупо и рискованно.

— Да ну? — Кошка бросает на нее дерзкий взгляд. — Я не выпускала ее из песочницы. К тому же я в итоге сумела ее запустить. С семьсот сорок первой попытки. Она бы славно поработала на интересы Памелы, если бы я захотела, но она доступна здесь и сейчас — к твоим услугам. Хочешь, подгружу ее тебе?

Эмбер выпрямляет спину и садится на троне.

— Разве ты не слышала? Если думаешь, что я запущу какой-то левый кусок нейрокода пришельцев на своем ядре или даже в метакортексе, — ты чокнутая. Ее можно запустить на твоей грамматической модели?

— Конечно. — Будь ИИНеко человеком, она бы, несомненно, беспечно пожала плечами. — Но эта штука безопасна, Эмбер, как есть тебе говорю. Я выяснила, что она представляет собой.

— Я хочу поговорить с ней, — выпаливает Эмбер и добавляет, пока кошка не ответила: — А что она из себя представляет?

— Стек протоколов. Главным образом он позволяет новым узлам включаться в сеть, предоставляя услуги преобразования протокола высокого уровня. Стек должен научиться «думать» как человек, чтобы переводить для нас, когда мы прибудем прямиком к роутеру, поэтому они прикрепили поверх него нейронную сеть лангуста — они хотели сделать стек архитектурно совместимыми с нашими ресурсами. Но там нет никаких бомб замедленного действия, уверяю тебя: у меня было достаточно времени, чтобы проверить. А теперь… ты уверена, что не хочешь попробовать запустить эту штуку у себя в голове?

Привет из пятого десятилетия века чудес.

Солнечная система, лежащая примерно в двадцати восьми триллионах километров, — всего лишь в трех световых годах позади ускоряющегося старвиспа [84] «Странствующий Цирк», — бурлит от перемен. За последние десять лет произошло больше технологических достижений, чем за всю предыдущую историю человечества, и еще больше — всяческих непредвиденных случайностей.

Многие трудные проблемы оказались легко решаемыми. Планетарный геном и протеом были картографированы столь исчерпывающе, что биологические науки теперь сосредоточены на проблеме фенома, построения фазового пространства, определяемого пересечением генов и биохимических структур, и понимания того, как расширенные фенотипические признаки генерируются, способствуя эволюционному приспособлению. Биосфера стала сюрреалистической: маленькие драконы были замечены гнездящимися в Шотландском нагорье, а на американском Среднем Западе еноты были пойманы за тем, что программировали микроволновые печи.

Вычислительная мощность Солнечной системы ныне составляет около тысячи MIPS на грамм и вряд ли увеличится в ближайшем будущем — вся пассивная материя, кроме ничтожной доли процента, пока еще заперта под доступными планетарными корками, а соотношение разум/масса достигло стеклянного потолка, который будет сломан только тогда, когда люди, корпорации или другие постлюди соберутся демонтировать более крупные планеты. Уже, впрочем, положено начало на орбите Юпитера и в поясе астероидов. Гринпис отправил на Эрос и Юнону скваттеров-колонистов, но почти все остальные астероиды пали жертвами территориального захвата, невиданного со времен Дикого Запада, и надежно окольцованы флотилиями специализированных нанодобытчиков и расширяющимися облаками мусора. Лучшие умы процветают в свободном падении, разумы окружены мыслящим эфиром из расширений, на много порядков превосходящим в мощности их биологическую основу. Одна из таких сверхлюдей — Эмбер, королева Империи Внутреннего Кольца, первой самопровозглашенной силы на орбите Юпитера.

На дне земного гравитационного колодца расцвела крупная финансовая катастрофа. Дешевые иммортагены, вышедшие из-под контроля омолодители личности и формальная новая теория неопределенности выбили почву из-под ног индустрии страховок и завещаний. Делать ставки на продолжение существования худших сторон человеческой жизни — болезней, старения и смерти — стало вернейшим способом обеднеть, и пятидесятичасовая спираль дефляции сожгла бескрайние фондовые поля дотла. Гениальность, красота, практически вечная жизнь — в развитых странах все это теперь считается неотъемлемым правом каждого, и даже самые бедные захолустья испытывают теперь на себе продолжительные последствия коммерциализации интеллекта.

Но не все так сладко и светло в эпоху зрелых нанотехнологий. Всеохватное усиление интеллекта не приводит к широкому распространению рациональности. Новые религии и мистические культы буйно цветут по всей планете; подавляющая часть Сети непригодна для использования, разрушенная нескончаемыми семиотическими джихадами. Индия и Пакистан наконец устроили себе долгожданную ядерную войну. Внешнее вмешательство посредством наноспутников США и Евросоюза не дало большей части выпущенных МКБР поразить свои цели, однако последовавший за этим вал сетевых атак и василиск-заражений [85] спровоцировал хаос. К счастью, выживать в информационной войне оказалось легче, чем в ядерной, особенно после открытия простых фильтров сглаживания, благодаря которым девять из десяти грозных фракталов Лэнгфорда, поражающих нейросети на бионосителях, оказались не способны вызвать ничего страшнее легкой головной боли.

В этом десятилетии новые открытия — источник слабой отталкивающей силы, что в ответе за изменение скорости расширения Вселенной после большого взрыва, а на гораздо менее абстрактном уровне — экспериментальная реализация при помощи квантовых цепей запутывания Оракула Тьюринга, устройства, определяющего, может ли данная задача быть вычисленной за конечное время. Экстремальная космология переживает пик роста. Иные из особо продвинутых исследователей обсуждают вероятность того, что Вселенная была создана как вычислительное устройство, программа которому заложена в значении константы Планка; теоретики опять вещают об использовании искусственных червоточин для обеспечения мгновенных связей между отдаленными уголками пространства-времени.

Большинство уже и позабыло о хорошо известной внеземной передаче, полученной пятнадцатью годами ранее. Очень немногие знают что-либо о второй, куда более сложной передаче, полученной немного позже. Многие из них сейчас являются пассажирами или наблюдателями «Странствующего Цирка», легкого старвиспа, движущегося из Солнечной системы на лазерном луче, генерируемом установками Эмбер на низкой орбите Юпитера (сверхпроводящие тросы, крепящиеся к Амальтее, тянутся через магнитосферу Юпитера, обеспечивая гигаватты электричества для подпитки лазеров энергией, которая, в свою очередь, исходит от орбитального импульса маленькой луны).

Произведенный «Эйрбас-Циско» годами ранее, «Странствующий Цирк» — это тихая гавань, изолированная от основного бурливого потока человеческой культуры. Сложность его систем ограничена по массе: пункт назначения находится почти в трех световых годах от Земли, и даже с высоким ускорением и релятивистскими крейсерскими скоростями сей старвисп весом в один килограмм и его стокилограммовый легкий парус доберутся к цели лишь за семь лет — по оптимистичным расчетам. Отправка зонда размером с человека выходит за рамки даже великого энергобюджета новых орбитальных государств в системе Юпитера; путешествовать на сверхсветовой скорости ужасно дорого. Вместо огромного самодвижущегося корабля с живыми пассажирами в стазисе, мечты ушедших поколений, звездолет представляет собой нанокомпьютер размером с банку кока-колы, выполняющий нейронную симуляцию загруженных состояний мозга нескольких десятков людей. К тому времени, когда его обитатели снова перенесутся домой для загрузки в клоны своих старых тел, человеческая цивилизация, согласно линейной экстраполяции, претерпит столько же изменений, сколько за предыдущие пятьдесят тысячелетий — за всю историю человечества на Земле.

Но Эмбер это устраивает, потому что то, что она ожидает найти на орбите вокруг коричневого карлика Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56, стоит того, чтобы подождать.

Пьер рулит в другой виртуальной среде, которая в настоящее время отвечает за главную систему управления «Странствующего Цирка». Он наблюдает за роботами, обслуживающими парусы, когда приходит сообщение. Два посетителя уже поднимаются по лучу с орбиты Юпитера. Единственный его компаньон тут — Сю Ань, появившаяся вскоре после него, и она занята какой-то своей работой. Главная управляющая виртуальная машина — как и все другие доступные человеку среды на этом уровне стека виртуализации корабля — представляет собой конструкцию, построенную по образцу известного фильма: она напоминает мостик давно затонувшего океанского лайнера, пусть даже и с подспудно информативными пользовательскими интерфейсами, зависшими перед видом на океан за окнами. Повсюду мягко поблескивает полированная латунь.

— Что это было? — крикнул он, откликаясь на тихий звон колокольчика.

— У нас гости, — повторяет Ань. — Они уже буферизуют линию; одно подтверждение их получения высасывает бо́льшую часть нашей нисходящей полосы пропускания.

— Как думаешь, кто такие? — спрашивает Пьер, закидывая пятки на спинку незанятого кресла рулевого и мрачно взирая на бесконечную гладь серо-зеленого эфирного океана.

— Их пока еще не распаковали. Но есть пояснительная записка от Боба и компании. Один из них — какой-то адвокат, а другой — кинопродюсер.

— Кинопродюсер?

— Фонд Франклина говорит, что с его помощью можно будет покрыть наши судебные затраты. Мьянма рвет и мечет. Они уже наложили штраф на оригинальное воплощение Эмбер там, внизу, и пытаются дотянуться своим шемякиным судом до всех нас. А еще эта Орегонская христианская реконструкционистская империя…

— Ой-ей. — Пьер морщится. Ежедневные новости с Земли, модулированные на коммуникационный лазер малой мощности, становятся все паршивее. С другой стороны, Эмбер ведь невероятно богата: фьючерсы на добрую волю, сграбастанные за счет доверия к ее отцу, указывают, что люди готовы прыгать выше головы, только бы как-то ей угодить. А еще у Эмбер прорва недвижимости — сто гигатонн скальных пород на низкой орбите Юпитера и столько кинетической энергии, что хватит на всю Северную Европу на целый век. Но увы — ее межзвездная авантюра влетает походя в немалые деньги, растрачивая такие объемы средств, что поддержание ее сродни растопке горнила ассигнациями. Теперь даже просто сдерживать экологические протесты по поводу удаления с орбиты малой луны Юпитера — тяжкий труд. Более того, целый рой мелких национальных управ пробудился от сна и пытается законодательно пробиться к общей кормушке, застолбить себе что-то ценное. Пока еще никто не пытался произвести насильственный захват власти (к Империи Кольца привязано лазеров на двести гигаватт — Эмбер серьезно относится к своему суверенному статусу, даже подала заявку на место в ООН и членство в ЕК), но досадные судебные иски аукаются то отказом в сотрудничестве, то экономическими санкциями. — Что еще про них известно?

— Пф-ф-ф. — Сю Ань явно чем-то раздосадована. — Не гони коней, они самолично к нам загрузятся через пару деньков. Может быть, чуть больше времени уйдет на адвоката — у него с собой огромный инфодамп. Думаю, там очередной полубезумный коллективный иск.

— Держу пари, так и есть. Никак этим ребятам невдомек…

— Что невдомек? Здешний правовой свод?

— Ну да. — Пьер кивает. — Одна из самых разумных идей Эмбер — шотландские законы образца одиннадцатого века возродить и дополнить новыми положениями о казарменном праве, дуэлях и компургации [86]. — Морщась, он засылает пару своих привидений поглядеть на прибывших, а затем возвращается к починке парусов. Межзвездная среда — абразивная, запыленная: всякая крупица на соразмерных им скоростях несет энергию артиллерийского снаряда. Потому-то лазерный парус постоянно приходится латать — он никогда не бывает целым. Большая часть массы приводной системы отведена под серебристые хлопья ботов, штопающих и латающих вечно испаряющуюся мембрану, тонкую, как мыльный пузырь. И высшее проявление умения здесь — в знании того, как наилучшим образом распределить ремонтные ресурсы по тем направлениям, где они необходимее всего, минимизировав на линиях подвески напряжение, избежав резонанса и дисбаланса тяги. Тренируя ремонтных ботов, Пьер размышляет о полных ненависти письмах от старшего брата (тот все винит его в несчастном случае с их отцом), о религиозных предписаниях Садека — косной чуши, по его мнению, — о непостоянстве могущественных женщин и о бесконечных глубинах в его собственной девятнадцатилетней душе.

Пока он размышляет, Сю Ань, очевидно, заканчивает с делами и выбегает — не через полированную дверь красного дерева в задней части рубки, а просто распавшись и где-то еще материализовавшись заново. Гадая, не раздражена ли она, Пьер поднимает глаза, как только первое из его привидений является на карте памяти, и вспоминает, что произошло, когда он встречал первого гостя. Его глаза расширяются:

— Черт побери!

Это не кинопродюсер, а адвокат, только что закачавшийся в виртуальную вселенную «Странствующего Цирка». Кто-то же должен сказать Эмбер. И хотя последнее, что он хочет делать, — это говорить с ней, ему, похоже, придется ей позвонить, потому что это не просто обычный визит. Адвокат означает неприятности.

Возьмите мозг и спрячьте его в бутылку. Еще лучше: возьмите копию мозга и суньте ее в модель бутылки — или тела — и подавайте ей сигналы, имитирующие неврологические входы. Считайте выходные данные и направьте их к модели тела в модели Вселенной, что полна моделей физических законов, — вот цикл и замкнулся. Рене Декарт бы все понял. Вот так в двух словах можно описать состояние пассажиров «Странствующего Цирка». Они — люди, привязанные к физическим телам, но их нейронное программное обеспечение (и карта внутричерепного программного обеспечения, на котором это НПО работает) было перенесено в виртуальную машинную среду, работающую на большом компьютере, и вся Вселенная, которую они воспринимают, выражаясь словами старика Эдгара По, «лишь сновиденье в сновиденьи».

Вот эти мозги в бутылках — наделенные не просто властью, но полным диктаторским контролем над реальностью, в которой находятся, — порой перестают заниматься задачами сугубо физическими, с которыми вынуждены иметь дело мозги в живых телах. Например, менструация — уже не что-то непреложное. Рвота, стенокардия, истощение и судороги — все это необязательно. Так же как и физическая смерть, распад телесных тканей. Но иные виды деятельности не прекращаются, потому что люди (даже те, что были преобразованы в описательное ПО, пропущены через высокочастотную лазерную линию связи и внесены в стек виртуализации) не хотят, чтобы те прекращались. Дышать, например, уже не нужно, но угнетение дыхательного рефлекса рождает беспокойство, если только не взломать гипоталамическую карту, чем большинство гомоморфных выгрузок предпочитают не заниматься. Кроме того, остается еда — не для избежания голода, а удовольствия ради; и если ничто не мешает пировать жареным дронтом, приправленным сильфием [87], то почему бы и нет? Похоже, человеческая зависимость от сенсорного ввода никуда не денется. И это все без учета секса и технических новшеств, которые становятся возможными, когда Вселенная, равно как и тела в ней, изменчива.

Публичная аудиенция с гостями проходит в еще одном фильме: парижский дворец Карла IX, тронный зал — прямиком из «Королевы Марго» Патриса Шеро. Эмбер настояла на подлинности периода, и реалистичность тут сейчас выкручена на одиннадцать очков из десяти. 1572 год — педаль в пол; физический максимум.

Пьер раздраженно ворчит, непривычный к своей бороде. Гульфик ему жмет, и косые взгляды сообщают ему: он не единственный член королевского двора, который чувствует себя неуютно. И все же Эмбер блистает в платье Изабель Аджани в роли Маргариты де Валуа, а яркий солнечный свет, струящийся сквозь витражи высоко над толпой статистов, придает этому событию некое варварское величие. Зал кишит телами в священнических одеяниях, дублетах и платьях с глубоким вырезом — некоторые из них заняты настоящими людьми. Пьер шмыгает носом — кто-то (наверное, Гэвин со своим историческим бзиком?) постарался, чтобы и запахи были реконструированы достоверно. Он чертовски надеется, что никого не стошнит. По крайней мере, никто вроде не обрядился в Екатерину Медичи.

Группа актеров, изображающих солдат-гугенотов, приближается к трону, на котором восседает Эмбер; они медленно шагают вперед, сопровождая довольно ошеломленного парня с длинными прямыми волосами, облаченного в парчовую куртку, которая, кажется, сделана из золотой ткани.

— Его светлость, военный прокурор Алан Глашвиц! — объявляет лакей с пергамента. — Здесь — по приказу августейшей гильдии-корпорации «Смут и Седжвик Ассошиэйтс», с вопросами юридического значения для обсуждения с Ее Королевским Высочеством!

Грохочут фанфары. Пьер бросает взгляд на Ее Королевское Высочество: та отвечает грациозным кивком. Впрочем, вид у нее слегка осоловелый — царит влажный летний день, а в ее сотне одежек наверняка очень жарко.

— Добро пожаловать на самые дальние рубежи Империи Кольца, — объявляет Эмбер звонким чистым голосом. — Я приветствую вас и приглашаю представить мне прошение на сем полностью открытом заседании.

Пьер переводит взгляд на Глашвица, который, по-видимому, чем-то обеспокоен. Он, несомненно, усвоил основы придворного протокола Империи Кольца (население перешло отметку в восемнадцать тысяч — растущее маленькое княжество), но реальность зрелища — подлинно-старомодной монархии, укорененной в триединой связке власть — информация — время, — никому еще не удавалось принять и осознать сиюсекундно.

— Я бы рад, — говорит он слегка натянуто, — но когда кругом столько людей…

Пьер пропускает следующую реплику, потому что кто-то отвешивает ему шлепок по левой ягодице. Он вздрагивает и оборачивается. Сю Ань на него не смотрит — ее взгляд обращен к трону: хрестоматийная придворная дама, внемлющая королеве. На ней абрикосового цвета платье с узкими рукавами и лифом такого фасона, что оголяет все, что выше сосков. В ее волосах — целое состояние: жемчуга и диаманты. Заметив его взгляд, она подмигивает.

Пьер застывает на месте, отключая их от потока реальности, и она поворачивается к нему лицом.

— Мы теперь одни?

— Думаю, да. Ты хочешь о чем-то поговорить? — спрашивает он, и его щеки заливает жар. Шум вокруг них — это случайный шорох машинно-порожденных декораций толпы, но люди неподвижны, поскольку сейчас их общая нить реальности протекает независимо от остальной Вселенной.

— Ну конечно! — Она улыбается ему, пожимает плечами. Эффект, производимый на ее грудь корсажем, поразителен — кажется, в таком и скелет обрел бы пышный бюст. — О, Пьер. — Сю Ань улыбается и вновь подмигивает. — Тебя легко выбить из колеи. — Щелкая пальцами, она меняет свой наряд: афганская бурка, абсолютная нагота, деловой костюм и снова — придворный наряд. Ее улыбка — единственная константа. — Теперь, когда я забрала твое внимание, перестань таращиться на меня — и посмотри-ка на него.

Еще более смущенный, Пьер следит за ее рукой, протянутой в сторону застывшего в пространстве мавританского эмиссара.

— Садек…

— Садек знает нашего гостя, Пьер. С этим парнем что-то не так.

— Думаешь, я сам не знаю? — Пьер смотрит на нее с досадой, позабыв о смущении. — Я уже видел его раньше: я много лет слежу за его выходками. Он — верный пес матери Эмбер. Выступал ее адвокатом по разводу, прижимал самого Манфреда Масха.

— Извини. — Сю Ань отводит взгляд. — В последнее время ты сам не свой, Пьер. Знаю, у тебя какие-то нелады с Эмбер. Я очень волнуюсь. Ты не обращаешь внимания на мелочи.

— Как думаешь, кто предупредил Эмбер? — спрашивает он снисходительно.

— О! Ладно, значит, ты в курсе дела, — говорит она. — Но все-таки, хоть я и не до конца все понимаю, вижу — ты расстроен. Я могу чем-нибудь помочь?

— Слушай. — Пьер кладет руки ей на плечи. Она не реагирует, лишь смотрит прямо в глаза. Она невысокая — всего метр шестьдесят ростом, — и Пьера настигает дикое чувство: что-то вроде юношеской неуверенности в девичьих намерениях. Чего же она хочет? — Я знаю, что рассеян, и мне очень жаль — постараюсь быть бдительнее. В последнее время все чаще хочется запереться наедине со своими мыслями. А нам лучше возвратиться в зал, пока никто не заметил.

— Может, сначала обсудим твою проблему? — спрашивает Сю Ань, прося довериться.

— Я… — Пьер качает головой. Я мог бы рассказать ей все, с дрожью осознает он, и его метакортекс к тому настойчиво ведет. Конечно, у него есть привидения-советчики, и им можно сколько угодно изливать душу, но Сю Ань реальный человек, его подруга. Она судить не станет, и модель ее человеческого социального поведения гораздо лучше, чем у любой экспертной системы, но время идет, и, кроме того, Пьер чувствует себя грязно.

— Не сейчас, — говорит он. — Давай вернемся назад.

— Как скажешь. — Она кивает, затем отворачивается, шагает прочь, шурша юбками, и он снова размораживает реальность, занимая свое место в большой Вселенной — как раз в тот момент, когда уважаемый гость подает королеве коллективный иск, а королева отвечает назначением судебной дуэли.

Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56 — коричневый карлик, шар мутного водорода, сконденсировавшийся в звездной колыбели. Он в восемь раз тяжелее Юпитера, но этого недостаточно, чтобы зажечь и поддерживать термоядерный огонь в его недрах. Беспощадная сила тяготения сжала его в сферу вырожденной материи, окруженную оболочкой газово-жидкостной смеси. Он лишь немного шире того газового гиганта, у которого люди черпают энергию для своего судна, но в разы плотнее. Миллиарды лет назад близкий проход блуждающей звезды, не скованной никакими гравитационными цепями, обычно удерживающими звезды на месте, вышвырнул его из родной системы, отправив в бесконечное странствие через вечную тьму Галактики — в одиночестве, разделенном лишь танцем замерзших лун. В ту эпоху, когда «Странствующий Цирк» направился к своей цели, сбросил свой главный отражатель и замедлился, используя луч лазера, отраженный от сброшенного зеркала на оставшуюся часть паруса, Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56 пролетал от Земли чуть меньше, чем в одном парсеке — ближе системы Альфа Центавра. Темный, как ночь в видимой области спектра, он мог бы влететь незамеченным во внешние области Солнечной системы, и только там, освещенный Солнцем, стать видимым в обычные телескопы. Появлением имени карлик был обязан проведенным в начале века инфракрасным обзорам неба, обнаружившим его в луже остаточного теплового излучения.

На стеке виртуализации «Странствующего Цирка» симулируются шестьдесят три сознания, скопированные и выгруженные из биологических тел, большая часть которых все еще здравствует у себя дома. Целая толпа, но и в толпе можно почувствовать себя одиноким — к сожалению, даже в том случае, когда именно ты устроил вечеринку. А уж в особенности когда преследуют мысли о долгах, пусть даже ты и миллиардер и главный наследник самого большого репутационного фонда человечества. Наряд Эмбер — черный свитер и черные гетры — мрачен, как и ее настрой.

— Вас что-то тревожит. — Сухонькая мужская рука опускается на спинку кресла по соседству. Эмбер сразу оглядывается — и кивает, признав человека рядом.

— Да, пожалуй. Садись. Что-то ты на аудиенции сидел тише воды, ниже травы.

Худой смуглый мужчина с аккуратно подстриженной бородкой и высоким изборожденным морщинами лбом усаживается рядом с ней.

— Меня несколько смущали все эти роли. Почему де Валуа?

— Скажу так: мне ее шляпка идет. — Эмбер откидывается назад в кресле. — А знаешь, у Маргариты была интересная жизнь… — произносит она мечтательно.

— В смысле, полная греха и разврата?

— Садек! — Эмбер закрывает глаза. — Прошу, давай не будем хоть сейчас устраивать священную войну за абсолютную мораль. Нам предстоит выход на орбиту, поиск роутера и установление контакта, а я очень устала. Как выжатый, блин, лимон.

— Прошу прощения, о королева. — Он осторожно склоняет голову. — Это из-за вашего молодого человека? Он плохо с вами обращается?

— Не совсем. — Эмбер замолкает. Садек, взятый на борт «Странствующего Цирка» корабельным теологом — на тот случай, если они повстречаются с богами, — мнит заботу об ее душевном равновесии чем-то наподобие хобби. Порой это чуть гнетет, порой льстит, и всегда остается некий сюрреалистический фактор. Садек — аятолла в беспрецедентно младых летах; своих коллег по исследованиям он опережает на голову благодаря сложным квантовым поисково-аналитическим девайсам, доступным гражданам Империи Кольца. И когда они вернутся домой, его оригинал, надо думать, тоже станет аятоллой. Он бережно обращается с культурными различиями, его логическое мышление безупречно, он искусно избегает прямой конфронтации с Королевой и все время подыскивает пути направления ее в моральном развитии.

— Обычное недопонимание, — говорит наконец Эмбер. — Я бы отложила это все до тех пор, пока мы не управимся с миссией.

— Как вам будет угодно. — Похоже, Садек не утешился таким ответом, но это в порядке вещей. Он еще не отряхнул с ног прах юношества, прожитого в индустриальном Йезде. Время от времени Эмбер подумывает, не являются ли их разночтения отражением фундаментальных различий между ранним двадцатым и ранним двадцать первым веками — в миниатюре. — Но возвращаясь к делам насущным: вы уже установили, где роутер?

— Через несколько минут… ну или через пару часов… да, будем знать наверняка, — говорит Эмбер чуть громче, одновременно генерируя набор поисковых привидений. — Эй, Борис? Знаешь, куда мы движемся?

Развернуться в ее сторону у Бориса выходит с трудом. Сегодня он нацепил аватарку в виде велоцираптора, в которой не так-то просто маневрировать в тесных пространствах.

— Подвиньтесь! Подвиньтесь! — раздраженно рычит он, затем, прокашлявшись грозно и гортанно, добавляет: — Я копаюсь в визуальной памяти паруса.

С изнанки тонкий, как мыльная пленка, лазерный парус усеян нанокомпьютерами, друг от друга отстоящими на жалкий микрометр. Каждый из них может быть включен в режиме клеточного автомата, каждый оснащен световыми датчиками — стоит им слиться в одну гигантскую фазированную оптическую решетку, и весь парус станет сетчаткой глаза шириной более сотни метров. Сейчас Борис скармливает этому «глазу» образы, которые описывают все, что отличается от неизменного звездного пейзажа. Скоро воспоминания сгустятся и вернутся, как образы тьмы в движении — холодные, мертвые слуги угасшего солнца.

— Но где он будет находиться? — спрашивает Садек. — Вы точно знаете, что мы ищем?

— Конечно. Найти его не составит труда, — говорит Эмбер. — Он выглядит как-то так. — Она тычет указательным пальцем в вереницу стеклянных окон, выходящих на мост. Ее перстень вспыхивает рубиновым светом, и что-то неописуемо странное мерцает в поле зрения — вместо привычного морского пейзажа. Гроздья жемчужных бусин, образующих спиральные цепочки, дискообразные структуры и цветные завитки, сплетающиеся друг с другом, висят в пространстве над погруженной во мрак планетой. — Похоже на скульптуру Уильяма Лэтэма [88], сделанную из странной материи, не так ли?

— Очень абстрактно, — одобрительно говорит Садек.

— Эта штука живая, — добавляет Эмбер. — А когда мы попадем в поле ее зрения, она попытается нас съесть.

— Как это? — Садек неловко подбирается в кресле.

— Тебе что, никто не говорил? Я-то думала, мы всех проинструктировали. — Эмбер кидает ему блестящий золотой гранат, и он ловит подношение. Инфодамп растворяется в руке у Садека, и его окутывают привидения, вбирающие знание с ним на пару. — Вот черт, — мягко добавляет она.

Садек замирает на месте. Глифы осыпающейся каменной кладки, заросшей плющом, покрывают его кожу и темный костюм, предупреждая, что он чем-то занят в своей личной вселенной.

— Р-р-р-р! Босс! Нашел что-то! — кричит Борис, пуская слюни на пол мостика.

Эмбер поднимает глаза. Пожалуйста, пусть это будет роутер, думает она.

— Выводи на главный экран.

— Вы уверены, что это безопасно? — нервно спрашивает Сю Ань.

— Безопасных вещей не существует, — огрызается Борис, стуча своими огромными когтями по палубе. — Вот. Глядите.

Вид за окнами переходит в перспективу на пыльно-синеватом горизонте: завихрения водорода и белые структуры кристаллов метана, перемешанные на температурном уровне выше точки замерзания кислорода остаточным вращением Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56, являются их взору. Уровень интенсификации изображения огромен — невооруженный человеческий глаз не увидел бы ничего, кроме черноты. Над краем гигантской планеты возвышается маленький бледный диск: Каллид, самая большая луна коричневого карлика, или вторая по размеру планета — бесплодная скала, чуть больше, чем Меркурий. Экран приближается к луне, проносящейся над ландшафтом, изрытым кратерами и укутанным пылью ледяных вулканов. Наконец прямо над далеким горизонтом что-то бирюзовое мерцает и вращается на фоне холодной тьмы.

— Вот он, — шепчет Эмбер, и в ее животе порхают бабочки, а все ужасные образы, вырисовывающие их возможную незавидную судьбу вблизи роутера, исчезают, как тени в полдень. — Вот он! — Окрыленная, она встает на ноги, желая разделить этот момент с теми, кого знает и ценит. — Проснись, Садек! Кто-нибудь, тащите сюда эту проклятую кошку! А где же Пьер? Он должен это увидеть!

За пределами замка правят ночь и разгул. Толпа — пьяная и шумная в предчувствии Варфоломеевской резни. В вышине цветут фейерверки, в открытые окна влетает теплый ветерок, благоухающий вареным мясом, древесным дымом, разверстой выгребной ямой. Тем временем герой-любовник крадется вверх по плотно закрученной каменной лестнице в почти полной темноте. Он пьян, на дорогой льняной рубашке видны пятна пота и жира. Он останавливается у третьего окна, чтобы подышать свежим воздухом и провести обеими руками по своей гриве длинных, нечесаных и грязных волос. «Зачем я это делаю?» — удивляется он. Это так не похоже на него, эта возня вокруг да около…

Он продолжает подниматься по спирали. Наверху, в вестибюле, освещенном фонарем, свисающим на цепи с крюка, зияет дубовая дверь. Он отваживается ступить в будуар, отделанный почерневшими от времени дубовыми панелями. Шаг за порог наносит еще один удар по предварительной договоренности. Что-то другое, помимо его собственной воли, направляет его ноги, и он чувствует незнакомую пульсацию в груди, предвкушение и тепло, расслабленность там, внизу, и все эти чувства срываются на крик: где же ты?

— Сюда. — Он видит, что она ждет его в дверях. Она раздета, на ней — многослойные нижние юбки и жесткий корсет, от коего верхушки ее грудей раздуваются, как блестящие купола. Ее узкие рукава наполовину распущены, волосы растрепаны. Он полон ее алчных взоров, ее хватки, удерживающей его спину прямо, ее привкуса во рту. Она — магнит для его реальности, невероятно притягательная, столь напряженная, что вот-вот взорвется.

— Работает? — спрашивает она.

— Да. — Он чувствует, как перехватывает дыхание, как переполняют противоречивые чувства нереальности происходящего и страсти; он идет к ней. Они экспериментировали с полами и раньше, всячески обыгрывая экстремальный диморфизм исторической эпохи, но так еще никогда не делали. Он приоткрывает губы, целует ее, чувствуя тепло своего языка меж ее губ, силу своих рук, смыкающихся на ее талии. Она прижимается к нему теснее, ощущая его возбуждение.

— Так вот каково это — быть тобой, — говорит она с удивлением и интересом. Дверь в комнату приоткрыта, но терпеть дальше невозможно: перенаправленный в его тактильный сенсориум из ее физиологической модели поток ощущений захлестывает его. Она льнет к нему бедрами, тонет в его объятиях, давит на его возбужденное естество и низко постанывает. Когда его восприятия достигают чувства ее тела, он почти падает в обморок — будто растворяясь, он ощущает, как что-то твердое упирается в промежность, он превращается в текучую воду и уносится прочь. Каким-то образом он поднимает ее, обхватив за талию, — как перехватывает дыхание! — и несет, спотыкаясь, в спальню. Он бросает ее на туго набитый матрас, и она стонет громче.

— Давай! — требует она. — Давай сейчас же!

Каким-то образом он оказывается на ней сверху, чулки спускаются вокруг его лодыжек, юбки завязываются вокруг ее талии; она целует его, прижимаясь к нему бедрами и бормоча что-то настойчивое. Затем его сердце подкатывает к самому горлу, и возникает ощущение, что Вселенная заполняет его изнутри с такой силой, что и вдохнуть не выходит — горячая и мощная. Он так сильно хочет, чтобы она попала к нему внутрь, но в то же время ему страшно. Он чувствует молниеносное прикосновение своего языка к ее соскам, когда наклоняется ближе, чувствует себя незащищенным, испуганным и восторженным, когда входит в нее. Начиная растворяться в этой Вселенной, он кричит в уединении своей собственной головы:

Я не знал, что это ТАКОЕ чувство!..

А после она обращается к нему с ленивой улыбкой и спрашивает:

— Ну как?

Она, очевидно, предполагает, что если ей это понравилось, то и ему — тоже.

Но все, о чем он может думать, — ощущение того, как Вселенная вливается в него и как хорошо это ощущается. Все, что он слышит, — крики отца («Ты что, педик какой-то?»), все, что чувствует, — свою собственную внутреннюю грязь.

Привет из последней мегасекунды перед разрывом.

Солнечная система яростно мыслит на скорости 10³³ MIPS — мысли пузырятся и кружатся в эквиваленте миллиона миллиардов неаугментированных человеческих умов. Кольца Сатурна светятся отработанным теплом. Сохранившие убеждения монахи Церкви Последних Дней соотносят фазовое пространство своего генома с информацией о своем происхождении в попытке воскресить предков. Над экватором Земли стройными листьями росянки раскрылись орбитальные лифты непрерывного цикла, несущие поток пассажиров и грузов на орбиту и обратно. Поверхность Меркурия подверглась нашествию маленьких ракообразных роботов — те валом прокатились по бесплодным скалам, выдавливая из себя черную слизь фотоэлектрических преобразователей солнечной энергии и серебряные нити электромагнитных катапульт. Светящееся облако промышленных наномов рисует дымку вокруг самой близкой к Солнцу планеты, медленно сжимающейся под натиском обильной солнечной энергии и решительных роботов-добытчиков.

Первоначальные воплощения Эмбер и ее придворных плавают на высокой орбите над Юпитером, возглавляя огромную сеть торговли пассивной материей, и рынок сей берет в оборот доступную массу внутренней системы Юпитера. Торговля реакционной массой идет оживленно, налажены поставки алмазно-вакуумных двухфазных структур для сборки и выгрузки в нижние слои Солнечной системы. Далеко внизу, над самыми облаками, несется сквозь бури заряженных частиц титаническая раскаленная добела дуга сверхпроводящего кабеля, оставляя за собой след возбужденной плазмы. В магнитосфере гиганта по низкой орбите она переводит кинетическую энергию в электрический ток и направляет его в фасетчатый глаз орбитальных лазеров, нацеленный в систему Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56. Пока лазеры функционируют, Эмбер может продолжать свою исследовательскую миссию, но Империя Кольца — часть постчеловеческой цивилизации, эволюционирующей в бурных глубинах Солнечной системы, чья главная задача — не отстать от сумасшедшего поезда вышедшей из-под контроля истории.

В стерильных океанах Титана обретает форму новая биология — сюрреалистические разновидности искусственной жизни, основанные на мультиадаптивной архитектуре. В ледяной дали за орбитой Плутона, конденсируясь из суперкриогенных бозонных газов, рождаются невозможные квантовые структуры и уходят вглубь, к скоростному умному ядру, сформованные так, чтобы ничто не нарушило их квантовые грезы.

Там, в жарких глубинах, все еще живут люди, но их уже трудно узнать. Судьба человечества до двадцать первого века была отвратительной, жестокой и короткой. Хроническое недоедание, недостаток образования и эндемические заболевания привели к тому, что умственные способности людей были искалечены, а тела — сломаны. Теперь большинство людей — существа многозадачные. Их плотские мозги укреплены в ядрах распределенных личностей, и большая часть мыслей витает не в биотелах, а на структурах виртуальной реальности, далеких от их тел в физическом мире. Незыблемое становится переменным, и по миру несутся войны, революции и их изощренные аналоги последних дней. Большинству людей принять смерть глупости оказалось даже сложнее, чем смерть смертности. Некоторые заморозили себя, чтобы переждать бурные времена, надеясь, что в будущем, неопределенном и постчеловеческом, они очнутся. Многие другие переписали ядро своей личности, чтобы научиться справляться со все быстрее изменяющимися требованиями реальности. Среди обитающих здесь существ можно найти таких, которых в прошлом веке никто не счел бы за людей — продукты скрещивания людей и корпораций, несколько видов зомби, дегуманизированных собственной оптимизацией, ангелы и черти пространства мысли, финансовые инструменты, наделенные хитроумным самосознанием. Даже популярная фантастика в эти дни самоуничтожилась.

Ничто из этого, за исключением самой незначительной сводки новостей, не доходит до «Странствующего Цирка»: старвисп Эмбер — реликт, оставшийся в стороне от громкой поступи ускоряющегося прогресса. Но на борту «Странствующего Цирка» произойдут наиважнейшие события, оставшиеся в «человеческой» части светового конуса истории.

— Поздоровайся с медузой, Борис.

Борис, на этот раз в человеческом обличье, свирепо смотрит на Пьера и сжимает кувшин обеими руками. Содержимое кувшина лениво крутит своими щупальцами: одно из них почти вываливается из раствора, выбивая из него насаженную на кол коктейльную вишенку.

— Достанется тебе за это, — грозит Борис. Мглистый эфир вокруг его головы плюется демоническими образами мести.

Сю Ань пристально смотрит на Пьера, следящего, как Борис подносит кувшин к губам и начинает пить. Детеныш медузы — маленький, бледно-голубой, с кубовидными колокольчиками и четырьмя пучками щупалец, свисающих из каждого угла, — легко скользит вниз. Борис на мгновение вздрагивает, когда нематоцисты впиваются ему в рот, но через мгновение медуза соскальзывает вниз, и тем временем его биофизическая модель фиксирует степень повреждения его разорванной стрекательными клетками ротоглотки.

— Уф, — говорит он, делая еще один глоток «маргариты» из морской осы [89]. — Никогда не пытайтесь повторить это дома, дети.

— Ну-ка. — Пьер протягивает руку. — Я повторю.

— Придумай свой чертов стиль, — усмехается Борис, но отпускает кувшин и передает Пьеру. Пьер отпивает. Коктейль из медузы напоминает ему фруктово-желейные напитки жарким гонконгским летом.

Жжение в нёбе — острое, но оно быстро стихло, немного оставшись только там, где алкоголь омыл легкие ожоги от щупалец, — вот и все, что эта модель вселенной позволяет медузе-убийце сделать с людьми.

— Неплохо, — говорит Пьер, промокая подбородок. Он толкает кувшин через стол к Сю Ань. — А это что за чучело Масленицы? — Он показывает большим пальцем за спину, на стол, втиснутый в угол напротив медной стойки бара.

— Да какая разница? — спрашивает Борис. — Это ведь просто декорация.

Бар — заведение трехсотлетней давности с пивным меню на шестнадцать страниц и деревянными стенами, окрашенными в цвет несвежего эля. Воздух густо пропах табаком и пивными дрожжами, но ни первого, ни вторых здесь на самом деле нет. Эмбер извлекла этот образ из коллективной памяти борганизма Боба Франклина, через неупорядоченные электронные письма ее отца, комментирующие ее телесное происхождение, — оригинал находится в Амстердаме, если этот город все еще существует.

— Мне не все равно, кто это, — говорит Пьер.

— Да забей, — тихо говорит Ань. — Думаю, это адвокат за фильтром приватности.

Пьер оглядывается через плечо и свирепо смотрит на нее.

— Неужели?

Сю Ань кладет руку ему на запястье:

— Ну да. Но ты просто не обращай внимания. Ты же знаешь, до суда тебе не придется иметь с ним дел.

Плетеный человек неловко пристроился в уголке — антропоморфная фигура из веток и сушеного тростника, обвязанная красным платком. В его плетеной правой руке — кружка с пивом. Время от времени он поднимает ее, будто хочет сделать глоток, и напиток куда-то девается в странной мешанине его плетеной головы.

— К черту суд, — кратко говорит Пьер. И Эмбер тоже к черту — за то, что она назвала меня своим общественным защитником.

— С каких это пор судебные процессы идут с невидимым человеком? — спрашивает Донна, журналистка, влетая в бар вместе с пятнистым историческим следом, намекающим на то, что она только что вышла из подсобки.

— С тех пор как… — Пьер моргает. — Черт побери! — Как только из ниоткуда явилась Донна, следом точно так же материализовалась ИИНеко. Может, впрочем, она всегда была тут — лежала себе, свернувшись калачиком, перед плетеным человеком. — Ну зачем вы последовательность-то нарушаете, а? — жалуется Пьер. — Эта вселенная испорчена!

— Ну вот сам ее и почини, — говорит ему Борис. — Остальные же как-то справляются. — Он щелкает пальцами. — Официант!

— Простите. — Донна качает головой. — Не хотела никому навредить.

Сю Ань, как всегда, более сговорчива.

— Как поживаете? — вежливо спрашивает она. — Не желаете испробовать сей дивный коктейль с ядовитой кубомедузой?

— Здоровье дороже, — отвечает Донна, крепко сложенная немка-блондинка с хорошо развитой мускулатурой — судя по аватарке, которую она представляет публике. Вокруг нее роятся точки-видоискатели, непрестанно собирающие репортаж, который ее метакортекс деловито нарезает и сшивает в отснятый материал, затем интегрируемый в непрерывный журнал путешествия. Донна — внештатник медиаконсорциума ЦРУ — загрузилась на борт «Цирка» в одном потоке пакетных данных с иском. — Спасибо, Сю Ань.

— Ты сейчас записываешься? — спрашивает Борис.

Донна фыркает.

— Я всегда записываюсь. — Она мимолетно улыбается: — Я всего лишь сканер, забыл? До прибытия осталось пять часов. А потом я могу остановиться.

Пьер смотрит через стол на руки Сю Ань: костяшки пальцев побелели, напряглись.

— Мне велено по возможности ничего не упустить, — продолжает Донна, не замечая реакцию Ань. — Сейчас я представлена восемью людьми — все записывают!

— Всего-то восемью? — спрашивает Сю Ань, приподнимая бровь.

— Ага, и расслабляться не приходится! Только не говори мне, что тебе не нравится то, что ты здесь делаешь.

— Итак… — Пьер снова смотрит в угол, избегая встречаться взглядом с этой девицей-живчиком. У него такое чувство, что будь поблизости какие-нибудь холмы, она бы на них забралась и врубила бы диско на полную громкость. — Эмбер рассказала тебе о здешнем протоколе секретности?

— А что, он есть? — спрашивает Донна, и целых три ее привидения оборачиваются к нему. Очевидно, Пьер затронул больной вопрос.

— Он есть, — эхом откликается Пьер. — Никаких съемок в частной зоне, а также при устном отказе в праве записи. Никаких тайных симуляций и подлогов.

Похоже, Донну его слова задевают.

— У меня есть принципы, знаете ли. Захват копии личности в виртуальной среде для записи реакции разве не считается фактически похищением по законам Империи Кольца?

— Мы же сможем обо всем договориться? — спрашивает Сю Ань как бы у всего бара. — Цивилизованные люди всегда находят компромисс.

— Только не с судебным иском, — ворчит Пьер, снова отворачиваясь в угол.

— Не вижу причин для беспокойства, — говорит Донна. — Это касается только Эмбер и ее оппонентов по ту сторону черты.

— Да действительно, о чем весь сыр-бор! — беспечно восклицает Борис. — Скажи-ка, у твоих опционов какая цена?

— У моих?.. — Донна качает головой. — Я не инвестирована.

— Допустим. — Борис даже не утруждает себя тем, чтобы сфабриковать улыбочку. — Вот просто возьмем и допустим — но! Когда ты вернешься домой, твоя метрика доверия, что-то мне кажется, до небес вымахает. Если, конечно, человечество к тому времени вдруг не откажется от распределенных рынков доверия для оценки стабильности партнеров…

Не инвестирована. Пьер, слегка удивленный, мысленно взвешивает это откровение. Он-то думал, что все на борту, кроме, пожалуй, Глашвица, полностью инвестированы в компанию экспедиции.

— Я не инвестирована, — настаивает Донна. — Я независимая участница. — На губах у нее расцветает улыбка, едва ли не смущенная, идущая вразрез с ее прямодушной манерой. — Как и ваша кошка.

— Как и… — Пьер резко оборачивается. Да, Кошка там — тихо сидит на столе рядом с соломенным чучелом. Кто знает, что за мысли бродят в ее пушистой голове. Надо с Эмбер поговорить об этом, думает он с тревогой. Да, это все определенно стоит обсуждения…

— Твоя репутация здесь, в «Цирке», не пострадает? — спрашивает он вслух.

— Нисколько! — щебечет Донна. Когда подходит официант, она говорит: — Мне одну «Шнайдервайссе». — И снова непринужденно обращается к ним: — А вы вообще-то верите в сингулярность?

— В смысле, сингуляристы ли мы? — ухмыляется Пьер.

— Нет-нет, что вы, ни в коем случае! — Донна тоже осклабляется и кивает Сю Ань: — Я не о том. Перефразирую вопрос получше: верите ли вы в представление о сингулярности, и если да — то в какое именно?

— Это вы тоже запишете? — спрашивает Сю Ань.

— Не могу же я в симуляцию утащить вас и имитирующей реальности представить?

Официант вручает Донне глиняную пивную кружку, и она откидывается на спинку.

— Ах, ну да. — Сю Ань бросает на Пьера предостерегающий взгляд, подкрепленный уведомлением по очень личному каналу, которое появляется у него перед взором: [не шути с ней, тут дело серьезное]. Борис следит за Сю Ань с кисло-тоскливой миной. Пьер старается не обращать внимания на всю эту подковерную возню и обмозговать вопрос журналистки как следует. — Сингулярность чем-то похожа на древний христианский миф о вознесении, правда ведь? Души взлетают на небеса, оставляя бренные тела. — Он фыркает, протягивает руку и невозбранно нарушает реальность, материализуя прямо из воздуха кружку ледяной сангрии. — Так выпьем же за вознесение всех нердов.

— Но откуда это явление берет отсчет? — спрашивает Донна. — Мои читатели, поймите — им ваше мнение нужно…

— Оно берет начало от запуска корабля четыре года назад, — убежденно выдает Пьер.

— А я думаю, все началось, когда отец Эмбер освободил выгруженных лангустов, — замечет Сю Ань.

— Ничего еще не началось, — хмыкает Борис. — Сингулярность — это момент разгона изменений до небывалой скорости. Значит, ее определяет непредсказуемость следующего за ее наступлением будущего, так? Так что ни о каком начале речи нет.

— А вот и есть, — парирует Пьер. — Она произошла 6 июня 1969 года, в одиннадцать утра по восточно-побережному времени. Как раз тогда осуществили первейшую передачу пакетов данных от порта одного сопряженного процессора к другому аналогичному, тем самым установив первое в мире интернет-соединение. Вот где начало сингулярности, и с тех пор мы живем в мире, непредсказуемом на основе предшествующих событий.

— Да ну вас, — протягивает Борис. — Нагромождение вероисповедных несуразиц — вот что такое эта ваша сингулярность. То же самое христианское вознесение, перелицованное под гиков-атеистов.

— Ну-ну, — Сю Ань скептически буравит его взглядом. — Вот мы, шестьдесят с гаком сознаний, перебрались сюда — осознанно, замечу, — прямиком из черепушек при помощи безумного союза нанотехнологии и электронного спинового резонансного картирования; теперь мы функционируем как программное обеспечение внутри операционной системы, разработанной для виртуализации ряда физических моделей и обеспечения симуляции реальности, которая не позволяет нам сойти с ума от сенсорной депривации! И весь этот пакет данных — на «железе» размером с кончик пальца, втиснутом в звездолет размером со старый бабушкин «Уокмэн», на орбите вокруг коричневого карлика чуть более чем в трех световых годах от дома, на пути к сетевому роутеру, созданному небывало древними высокоразвитыми инопланетянами. И ты говоришь, что разговоры о фундаментальных изменениях в человеческом образе жизни — так, ерунда?

— Гм. — Борис смущается. — Не так выразился. Ерунда — сама сингулярность, а совсем не выгрузки или…

— Ну да, ну да. — Сю Ань хитро улыбается Борису, и тот сникает.

Донна, сияя словно пятак, с энтузиазмом наблюдает за перепалкой.

— Великолепно! — восклицает она. — А расскажите-ка, что это за лангусты, на которых вы все время ссылаетесь?

— Они — друзья Эмбер, — пробует объяснить Сю Ань. — Много лет назад ее отец очень помог им. Вы же знаете, что они по факту — первые выгруженные в Сеть сознания? Плоды скрещивания нервных тканей калифорнийских лангустов, эвристического интерфейса для программирования и многообразия экспертных систем построения цепей вывода обратной логики. Их держали в закрытых условиях, но они просочились за сетевые фильтры родной лаборатории и утекли в интернет. Манфред заключил с ними сделку — защита их свободы в обмен на помощь с управлением орбитальным заводом Боба Франклина. Дело давнее — тогда еще не умели нормально обустраивать самосбор. Потом лангусты настояли, чтобы Франклин — такое было одно из контрактных условий — забросил их копии в межзвездные просторы по системе сверхдальней космической связи. Им хотелось улизнуть, но винить их, зная, что с тех пор началось в Солнечной системе, лично мне не в чем.

Пьер делает большой глоток сангрии.

— Кошка, — произносит он.

— Кошка? — Донна резко поворачивает голову, но Неко снова как сквозь землю провалилась, вычеркнула задним числом свое присутствие из истории событий этого публичного пространства. — А что с кошкой?

— Это семейный питомец, — поясняет Сю Ань. Она, хмурясь, протягивает руку к кружке Бориса с медузой. — ИИНеко тогда еще не была в сознании, но позже… когда SETI@home наконец получили ответ на сообщение, — ох, так много лет прошло! — она вспомнила лангустов. И расколола послание как орешек — когда все команды CETI еще мыслили в рамках фон-неймановских архитектур и концепт-ориентированного программирования. Сообщение представляло собой семантическую сеть, разработанную так, чтобы идеально сочетаться с переданными давным-давно лангустами и обеспечивать высокоуровневый интерфейс к коммуникационной сети, к которой мы собираемся подключиться. — Сю Ань сжимает пальцы Бориса в своих. — SETI@home зарегистрировала эти координаты как источник передачи, хотя публично было сказано, что сообщение пришло из гораздо более отдаленного места. Они не хотели сеять панику: инопланетяне — у самых ближних наших космических рубежей! Так или иначе, когда Эмбер освоилась, она решила нагрянуть туда в гости. Так и появилась эта экспедиция. ИИНеко создала виртуального лангуста и с его помощью протестировала инопланетную передачу — отсюда и канал связи, который мы собираемся открыть.

— А теперь все немного прояснилось, — говорит Донна. — Но судебный процесс… — она бросает взгляд на полого плетеного мужчину в углу.

— Ну, тут у нас проблема, — дипломатично замечает Сю Ань.

— Нет, — отрезает Пьер. — У меня — проблема. И во всем виновата Эмбер.

— Хм? — Донна пристально смотрит на него. — Зачем же винить Королеву?

— Потому что именно она выбрала лунный месяц в качестве отчетного периода для компаний в своем домене и назначила дуэли для разрешения корпоративных конфликтов, — ворчит он. — И компургацию, но это неприменимо к нашему случаю, ведь в радиусе трех световых лет нет ни одного признанного сервера репутации. Дуэль для гражданских исков — в наши дни и века! И она назначила меня своим защитником. — Самым традиционным способом, какой только можно себе представить, — вспоминает он с теплом и трепетной ностальгией. Все-таки он принадлежал ей душой и телом еще до того катастрофического эксперимента. Возможно, ситуация переломилась, но… — Я должен принять этот иск от ее имени, в состязательной позиции.

Он оглядывается через плечо. Плетеный человек безмятежно сидит и льет пиво в невидимую глотку, как усталый батрак на ферме.

— Дуэль, — объясняет Сю Ань озадаченному рою привидений Донны, ползающему по новой концепции в тумане замешательства, — это не физический бой, само собой, а просто состязание способностей. В свое время идея была хорошая — она обрубала дорожки всем сутяжникам, что подтягивались в Империю Кольца, но адвокаты матери королевы весьма настойчивы; за эти годы у нее развилась настоящая одержимость идеей взять реванш. Не знаю, насколько это все волнует лично Памелу, но этот ее придурок-адвокат превратился в натурального одержимого крестоносца. Не думаю, что ему понравилось, когда на него натравили музыкальную мафию. Но это еще не все, потому что если он победит — получит все в свое распоряжение. В смысле — совсем все.

Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56 висит посреди пустоты в десяти миллионах километров за парусом «Странствующего Цирка», как след от исполинского укуса, сорвавшего кожуру Вселенной с небесной сферы и открывшего в ней окно во внешнюю тьму. Тепло от гравитационного сжатия ядра согревает его, излучаясь при абсолютных шестистах градусах, но ничтожное излучение не в силах убить вечный лед, сковывающий Каллид, Ямбе, Селий и Метанейру, мертворожденные планеты, подвешенные на орбите вокруг коричневого карлика.

Планеты — не единственные структуры, вращающиеся вокруг массивной водородной сферы. Вблизи, проносясь над вершинами облаков всего в двадцати тысячах километров, глаз Бориса с фазированной антенной решеткой фиксирует нечто раскаленное, состоящее из металла. Что бы это ни было, оно вращается вне плоскости эклиптики, прослеживаемой ледяными лунами, и в неправильном направлении. Еще дальше пятнышко отраженного изумрудного лазерного луча выхватывает на фоне звездного пейзажа яркую жемчужину — их цель — роутер.

— Нашли! — кричит Борис. Он рябит и превращается в человека, заодно ретроактивно убеждая карманную вселенную корабельного мостика в том, что пребывал в этом обличье все прошедшее время. Эмбер бросает косой взгляд. Садек все еще окутан плющом, его кожа имеет текстуру выветренного известняка. — Самое тесное приближение — шестьдесят три световые секунды, срок — восемьсот тысяч. Могу дать нам более тесный контакт, если будем маневрировать, но потребуется время, чтобы достичь стабильной орбиты.

Эмбер задумчиво кивает, отсылая копии самой себя на работу с механикой. Большой световой парус громоздок, но может питаться двумя источниками энергии: оригинальным лазерным лучом с Юпитера и его отражением, идущим от теперь уже далекого основного светового паруса. Искушение — в том, чтобы сразу подогнать корабль к роутеру, полагаясь на луч как на источник постоянного ускорения, и пришвартоваться на космический порог. Но риск прерывания луча слишком высок. Прерывания случались и ранее, от нескольких секунд до нескольких минут, шесть раз за все время полета. Она не уверена в том, что именно вызывает простои луча (у Пьера есть теория, что объекты облака Оорта закрывают лазер; она считает, что, скорее всего, виновато урезание мощностей в Империи Кольца), но последствия мощностных потерь при маневрировании в квазизвездном гравитационном колодце гораздо серьезнее, чем временная утрата тяги во время свободного межзвездного полета.

— Давай просто перестрахуемся, — говорит она. — Здешний гравитационный колодец весьма глубок, и нам нужно играть в пинбол аккуратно. Не хочу, чтобы мы оказались на траектории свободного полета — без подачи мощности и с отрубленным парусом, жестко и разрушительно тормозя о верхние слои какого-нибудь из местных спутников.

— Вот это я понимаю — предусмотрительность, — соглашается Борис. — Марта, а ну-ка поработай над этим. — Жужжание, будто от роя мух, свидетельствует, что гетероморфная рулевая принялась за работу. — Думаю, мы сможем получше взглянуть на роутер через два миллиона секунд, но если мы куда-то торопимся…

— Нет необходимости в анализе протокола, — небрежно бросает Эмбер. — Где же… а вот ты где. — Она наклоняется и подбирает ИИНеко — та ластится к ее рукам, лижет ей пальцы язычком, похожим на наждачную бумагу. — Кошка, ну а ты что скажешь?

— Хочешь пожарить на этой штуке картошечки? — спрашивает зверюга, уставившись на артефакт в центре главного экрана на мостике.

— Нет, просто поговорить, — отвечает Эмбер.

— Ну ладно. — Образ кошки тускнеет и начинает двигаться рывками, забирая местную вычислительную мощность на такой скорости, что зримые параметры физической модели нарушаются. — Сейчас откроем порт.

Проходит субъективная минута или две.

— Где же Пьер? — тихо спрашивает себя Эмбер. Некоторые показатели технического обслуживания, которые она может прочитать со своим привилегированным доступом ко всем корабельным системам, вызывают беспокойство. «Странствующий Цирк» работает почти на восьмидесяти процентах загрузки. Что бы ИИНеко ни делала для того, чтобы установить интерфейс роутеру, это занимает ужасно много вычислительной мощности и пропускной способности. — И где этот чертов адвокат? — добавляет она как бы запоздало.

«Странствующий Цирк» невелик, но его легкий парус послушен при управлении. ИИНеко захватывает скопление ячеек на его поверхности, превращая их из прямых отражателей в сопряженные фазами зеркала: маленький лазер на корпусе корабля начинает мерцать 1000 раз в секунду, и луч отражается от модифицированного сегмента зеркала, фокусируясь в когерентную точку прямо перед далеким лазурным огоньком роутера. Кошка увеличивает частоту модуляции, добавляет пучок каналов, использующих различные длины волн, и начинает выдавать сложный набор заранее выработанных сигналов, какими обеспечивают обычно формат кодирования для высокоуровневых данных.

— Оставьте адвоката мне. — Эмбер вздрагивает, оглядывается по сторонам — и ловит на себе взгляд Садека. Он сдержанно улыбается — одними краешками губ. — Дипломатия и юристы — вещи несовместимые.

— Твоя правда! — Роутер потихоньку увеличивается — прямо перед ними. Вереницы перламутровых сфер закручиваются причудливыми петлями вокруг скрытого ядра, не то расширяясь, не то выворачиваясь наизнанку в систолических импульсах, порождающих перестройки структуры волну за волной. Алое пятнышко лазерного света окрашивает одну из бусин; внезапно она ярко вспыхивает, отражая данные обратно на корабль.

— Ого! — вырывается у Эмбер.

— Контакт, — мурлычет кошка.

Кончики пальцев Эмбер белеют там, где она сжимает подлокотники своего кресла.

— Что они нам передают? — тихо спрашивает она.

— Не передают — говорят напрямую, — поправляет Неко. — Это торговая делегация, и к нам они загружаются прямо сейчас. Я могу использовать эту переговорную сеть, которую они нам ранее прислали, чтобы подрубить их напрямую к нашим системам, если хочешь.

— Стоп! — Эмбер нервозно привскакивает с места. — Не давай им свободного доступа! О чем ты только думаешь? Запри их в тронном зале, и мы дадим официальную аудиенцию через пару часов. — Она делает паузу. — Тот сетевой слой, посланный ими… Ты можешь сделать его доступным для нас и создать нам на его основе слой перевода в их систему отображения грамматики?

Кошка оглядывается, раздраженно постукивая хвостом.

— Послушай, лучше просто загрузи себе эту сеть да и не парься.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь на этом корабле запускал чужеродный код, пока мы его тщательно не проверим, — настаивает Эмбер. — Пускай будут заперты на территории Лувра как можно тщательнее. Играем только по нашим правилам, иначе никак, ясно?

— Ясно, — ворчит Неко.

— Торговая делегация, значит, — размышляет Эмбер вслух. — Как бы поступил папа?

Вот он только что был в баре, разговаривал с Сю Ань, копией Бориса и привидением Донны-журналистки, а вот внезапно оказывается в совершенно другой обстановке.

Сердце Пьера, кажется, колотится в грудной клетке, но он заставляет себя оставаться спокойным, оглядывая тусклую, обшитую дубовыми панелями комнату. Это неправильно, настолько неправильно, что означает либо крутой сбой систем, либо действие пугающего уровня привилегий на его персональное царство. Единственный человек на борту «Цирка» с такими привилегиями — это…

— Пьер?

Она стоит у него за спиной, и Пьер сердито оборачивается.

— Зачем ты меня сюда притащила? Совсем такт растеряла?

— Пьер…

Он осекается и смотрит на Эмбер. Он не может долго сердиться на нее, особенно — глядя в глаза. Она не настолько глупа, чтобы хлопать перед ним ресницами, но при этом — обезоруживающе мила. Но все же что-то глубоко внутри него протестует против ее присутствия.

— Что случилось? — коротко спрашивает он.

— Я не знаю, почему ты меня избегаешь. — Она делает шаг вперед, останавливается и прикусывает губу. — Не поступай так со мной. Это… больно, знаешь ли.

— Конечно, это больно. — Ему самому больно от этих слов. В голове все еще звучат крики отца — как тогда, в детстве, когда отец застал его со старшим братом, Лораном. Теперь ему нужно сделать выбор между отцом и Эмбер, но он не хочет выбирать. Ему стыдно. — Я… в общем, у меня кое-какие проблемы.

— Из-за той ночи?

Он кивает, и теперь она делает шаг вперед.

— Мы можем поговорить об этом, если хочешь, — только скажи. — Она наклоняется к нему, и он чувствует, как его оборона рушится. Он протягивает руку и обнимает ее, Эмбер обнимает его в ответ и кладет подбородок ему на плечо, и в этом нет ничего плохого — как может что-то настолько хорошее быть плохим?

— Мне стало не по себе, — бормочет он, зарывшись в ее волосы. — Мне бы в черепушке порядок навести…

— О, Пьер. — Она гладит его по затылку. — Ты должен был сказать. Если тебе что-то не нравится, мы не будем это делать.

Как объяснить, что ему сложно вообще признать, будто что-то пошло не так?

— Ты притащила меня сюда не для этого, — говорит он, меняя тему.

Эмбер отпускает его и почти с опаской отступает.

— Что же с тобой такое? — спрашивает она.

— Что-то случилось. — Он не столько спрашивает, сколько утверждает. — Мы что, уже установили контакт?

— Да, — подтверждает она, скорчив гримасу. — В Лувре сейчас заперта инопланетная торговая делегация. И это — проблема.

— Инопланетная торговая делегация. — Он перекатывает слова по внутренней стороне рта, пробуя их на вкус. Они кажутся парадоксальными, холодными и медлительными — после горячих слов страсти, которые он так старался не произнести. Что ж, сам виноват, что сменил тему.

— Торговая делегация, — повторяет Эмбер. — Мне следовало заранее угадать. Мы же хотели сами пройти через их роутер — так ведь?

— Ага. — Пьер вздыхает. — Думали, так оно и будет. — Молниеносный рывок в модуль управления Вселенной обнаруживает, что у него еще осталась некая свобода действий, так что Пьер материализует кресло и усаживается в него. — Сеть червоточин, соединяющих роутеры, самовоспроизводящиеся узлы связи, на орбите вокруг большинства коричневых карликов галактики. Так ведь было написано в брошюре? Именно этого мы и ожидали. Ограниченная пропускная способность, не слишком полезная для зрелого сверхразума, превратившего свободную массу своей Солнечной системы в компьютер, но достаточная, чтобы позволить ему вести переговоры со своими соседями. Разговоры, осуществляемые через сеть с коммутацией пакетов в реальном времени, не ограничиваются скоростью света, но связаны общей системой отсчета и задержкой между сетевыми прыжками…

— Да, примерно так и есть, — соглашается Эмбер с высоты своего рубинового трона, материализованного рядом с его креслицем. — Но торговой делегации мы все же не ждали. Знаешь, они ведь уже загружаются к нам на борт, но что-то во всем этом мне видится ну очень уж подозрительным.

Пьер морщит лоб.

— Ты права, в этом нет никакого смысла, — наконец говорит он. — Ни капельки.

Эмбер кивает.

— Я ношу с собой привидение отца — так вот, он тоже думает, что дело нечисто.

— Послушай своего старика. — Губы Пьера кривит горькая усмешка. — Мы собирались прыгнуть в самое Зазеркалье, но, похоже, кто-то нас опередил. Вопрос — почему?

— Не нравятся мне такие вопросы. — Эмбер тянется к нему, и их пальцы сплетаются. — И еще этот иск. Нужно провести дуэль как можно скорее.

Он выпутывается из ее хватки.

— Я был бы куда спокойнее, если бы ты не назначала меня дуэлянтом.

— Тихо. — Обстановка преображается — ее трон пропадает, и оказывается, что сидит она на подлокотнике его кресла, без пяти секунд у него на коленях. — У меня есть хорошие на то причины.

— Какие?

— Ты можешь сам выбрать оружие. На самом деле у тебя есть и выбор поля боя. Суть ведь не в том, чтобы просто околачивать врагов мечом, пока те не умрут! — Эмбер лукаво улыбается. — Фишка законодательной системы, где средством разрешения корпоративных исков устанавливается дуэль, а не классическое отправление правосудия, в том, чтобы непосредственно выяснять, кто лучший слуга общества и кто, таким образом, заслуживает предпочтительного обхождения. Было бы дико продолжать применять законодательную систему, предназначенную для разрешения человеческих конфликтов, в разрешении споров между корпорациями, большинство которых — программные абстрактные бизнес-модели. Интересы общества лучше обеспечивает система, способствующая эффективной торговой активности, а не тяжбам. Она сметает все эти корпоративные извороты и дает стимул выжить самым приспособленным. Вот почему в сценарии с ксенокоммерцией я хотела установить основой конкурса тест на выявление наибольшего соревновательного преимущества. Думаю, если предполагать, что они и вправду торговцы, у нас бы нашлось больше добра, чем у какого-то чертова адвоката из глубин земного светового конуса.

— Хм. — Пьер хлопает глазами. — А я-то наивно думал, что ты хотела подгрузить мне модуль фехтовальной кинематики, чтобы я насадил того стяжателя на пику.

— Я так хорошо тебя знаю, что сейчас просто дивлюсь — как тебе такая мысль вообще в голову пришла? — Она сползает по ручке кресла и приземляется к нему на колени, теперь они — лицом к лицу друг с дружкой. — Блин, Пьер, я же знаю, что ты не какой-нибудь там мачо-психопат!

— А адвокаты твоей матери тоже, выходит, не психопаты?

— Нет! Всего лишь адвокаты. Выдрессированные работать с прецедентами. Лучший способ устроить им заворот мозгов — сделать так, чтобы прецеденты заработали иначе. — Она прижимается к груди Пьера. — Ты порвешь их в клочки, уверена. Пустишь зелеными клочками по закоулочкам фондовых бирж и побьешь все рекорды ежемесячного роста. — Руки Пьера смыкаются у нее за поясницей. — Герой ты мой!

Сад Тюильри наводняют сконфуженные лангусты.

ИИНеко перекроила виртуальное царство, вживив символические врата в тщательно ухоженные сады снаружи. Ворота около двух метров в диаметре похожи на замыленные патиной бронзовые петли, возвышающиеся этакой неуместной аркой над гравийной дорожкой в саду. Огромные черные лангусты — каждый с маленького пони — выползают из голубого буферного поля петли, подергивая усиками. Существовать в реальном мире они не смогли бы, но физическая модель здесь была видоизменена, позволяя им передвигаться и дышать — особой милостью.

Эмбер, вступая в огромную приемную залу, презрительно фыркает.

— Ничего этой кошатине доверить нельзя, — ворчит она.

— Это что, не твоя идея? — вопрошает Сю Ань, пробираясь мимо статисток-фрейлин и пытаясь не упустить из рук подол Эмбер. В проходе по обеим сторонам торчат гвардейцы, образуя живой коридор, где ничто не препятствует королевскому продвижению.

— Дать кошке похозяйничать? Моя, — раздраженно отвечает Эмбер. — Но вот слать ей же, этой кошке, под хвост целостность — совсем не моя! Я не потерплю подобного!

— Никогда не видела смысла в этом средневековом антураже, — замечает Сю Ань. — Сингулярности не избежишь, прячась в прошлом.

Пьер, следуя за королевой на некотором расстоянии, качает головой, понимая, что лучше не затевать ссору с Эмбер из-за ее представления о театральных декорациях.

— Этот «средневековый антураж» стильно выглядит, — с нажимом выдает Эмбер, стоя перед своим троном и ожидая, пока рассядутся перед ней фрейлины. Грациозно садится — спина прямая как линейка, пышные юбки вздымаются облаками. Ее платье представляет собой замысловатую скульптуру, которая использует человеческое тело внутри в качестве опоры. — Он производит впечатление на деревенщину и выглядит убедительно для средств массовой информации. Плюс некое соборное традиционное чувство. Антураж намекает на политические глубины страха и отвращения, присущие деятельности моего двора, как бы говорит людям — не связывайтесь с ней. Он напоминает нам, откуда мы пришли… и ничего не говорит о том, куда мы идем.

— Но вся эта чепуха не имеет никакого значения для группы инопланетных лангустов, разве не так? У них нет культурного бэкграунда, позволяющего все это уразуметь. — Сю Ань занимает свое место позади трона. Эмбер бросает взгляд на Пьера и машет ему рукой.

Пьер оглядывается кругом, ища реальных людей, а не пустые лица статистов, чья роль — придавать пейзажу дополнительную биологическую текстуру. Вон там, в красном платье, кажется, Донна-журналистка? И вон там тоже, со стрижкой покороче, в костюме мужчины: везде шныряет, проныра. А вон там, позади епископа, — Борис.

— Ну хоть ты ей скажи, — умоляет его Сю Ань.

— Не могу, — разводит руками Пьер. — Мы ведь пытаемся установить контакт, верно? Но мы не хотим слишком много выдавать о том, кто мы есть и как мы мыслим. Уловка с историческим дистанцированием не позволит им узнать о нас слишком много — фазовое пространство технологических культур, которые могли бы произойти от предъявляемых нами истоков, слишком велико, чтобы с легкостью вычислить единственно верный исход. Так что пусть и дальше используют врученных нами лангустов как посредников, а больше мы им не выдадим. Постарайся оставаться в образе герцогини пятнадцатого века — это не чья-то прихоть, а вопрос национальной безопасности.

— Вот как. — Сю Ань хмурится, когда лакей спешит поставить за ней складной стул, и поворачивается лицом к огромному красно-золотому ковру, тянущемуся до самого порога. Трубят фанфары, распахиваются двери — делегация ракообразных заходит внутрь.

Лангусты огромные, как волки, черные, колючие и зловещие. Их монохромная хитиновая броня дико контрастирует на фоне пестрых одежд человеческого столпотворения. Усы — большие и острые, как шпаги, — шевелятся, сканируя обстановку. Впрочем, невзирая на устрашающий вид, лангусты явно чувствуют себя неуверенно: их глазные стебли клонятся то в одну, то в другую сторону, хвостища неуклюже волочатся по полу вслед за неохотно переставляемыми суставчатыми ногами.

Самый первый в делегации лангуст останавливается рядом с троном и таращится на Эмбер, припав к полу.

— Я не соответствовать, — жалуется он. — Нет жидкого дигидроген-монооксида, и ваш вид не так представлял первичный контакт. Непоследовательность, объясните?

— Добро пожаловать на «Странствующий Цирк» — космический линкор человечества, — спокойно отвечает Эмбер. — Я рада видеть, что ваш переводчик работает как следует. Да, вы правы — водной среды здесь нет. Лангусты обычно не нуждаются в ней, когда приходят к нам. А мы, люди, не являемся водными обитателями. Могу я спросить, кто вы такие, когда не носите тел, одолженных у ракообразных?

Пришелец явно смущен. Второй лангуст встает на дыбы и постукивает длиннющими костистыми усиками. Солдаты в живом коридоре крепче сжимают копья, но напряжение достаточно быстро спадает.

— Мы — вунши, — достаточно ясно представляется первый лангуст. — Таков для вас био-совместный слой перевода. Основан на карте, полученной из вашего местоположения двести триллионов световых километров назад.

[Он хочет сказать — двадцать лет назад], шепчет Пьер в частный канал, открытый всем реальным людям в зале аудиенции. [Они не различают единицы измерения времени и пространства — это говорит нам о чем-нибудь?]

[Особо ни о чем], откликается Сю Ань.

— Мы — вунши! — повторяет лангуст. — Мы пришли для обмена интересом. Есть ли у вас то, что нужно нам?

Эмбер морщит лоб. Пьеру видно, как сильно выросла тактовая частота ее мыслей.

— Это невежливый вопрос, — наконец тихо говорит она.

Лапы лангустов нервно скребут по каменному полу. Щелкают их ротовые придатки.

— Вы приемлете наш слой-перевод? — спрашивает вожак.

— Вы про передачу, которую отправили нам двести пятьдесят триллионов световых километров назад? — уточняет Эмбер.

— Верно! — выпаливает лангуст, совершая какие-то странные приседания на своих суставчатых ногах. — Мы вам передавали.

— Мы не можем интегрировать эту сеть, — мягко отвечает Эмбер, и Пьер заставляет себя сохранять невозмутимое выражение лица. (Вряд ли лангусты уже наловчились читать язык человеческого тела, но они, несомненно, будут как-то документировать все, что происходит здесь, для дальнейшего анализа.) — Она происходит от совершенно другого вида. Цель нашего визита сюда состоит в том, чтобы соединить наш вид с сетью. Мы хотим обмениваться полезной информацией со многими другими видами.

Лангусты сразу заволновались.

— Вы не можете это сделать! Вы же не обозначение непереводимого понятия!

Эмбер удивленно воздевает руку.

— Вы сказали «обозначение непереводимого понятия»? Не уверена, что поняла вас, — можно перефразировать?

— Мы, как и вы, — не обозначение непереводимого понятия. Сеть предназначена для обозначения непереводимого понятия. Мы в сравнении с непереводимым представлением 1 — как одноклеточный организм по сравнению с нами. Мы, вы: не умеем в непереводимое представление 2. Попытка произвести торговлю с обозначением непереводимого понятия равнозначно смерти либо превращению в непереводимое представление 1!

Эмбер щелкает пальцами, и время останавливает свой ход. Она смотрит на Сю Ань, Пьера и остальных приближенных.

— Как это понимать?

ИИНеко, до сей поры невидимая, проявляется на ковровой дорожке у трона.

— В точности — никак. У них швах с семантикой, поэтому макросы так обозначились.

— С семантикой? В смысле? — спрашивает Сю Ань.

Кошка широко, по-чеширски, ухмыляется, и ее образ начинает таять.

— Погоди! — вскрикивает Эмбер.

Неко исчезает, не обращая на нее внимания, но после себя оставляет некий нечеткий след. Этот след — карта нагрузки на лингвистическую нейросеть, трехмерная и запутанная.

— Непереводимое представление 1 при проекции в грамматическую сеть лангустов — это что-то вроде понятия Бога, перегруженное атрибутами мистицизма и дзен-образной непостижимости, — несется из пустоты кошачий голос. — Но, если хотите знать мое мнение, думаю, имеется в виду оптимизированная выгрузка, обладающая самосознанием, которая функционирует гораздо быстрее, чем в мерах реального времени. Ее вунши принимают за божество и нам то же самое навязывают. Есть желающие подчиниться?

— Вот ведь жулье! — негодующе бормочет Эмбер. — Громкими метаграмматическими словесами прикрываются, думая, что на нас, новичков в этом районе, это подействует — и мы купимся.

— Скорее всего. — ИИНеко отворачивается и начинает вылизывать бок.

— Что же нам теперь делать? — спрашивает Сю Ань.

— Что делать? — Эмбер изгибает подведенную карандашом бровь и улыбается, мигом снимая со своего образа лет десять. — Пудрить им мозги! — Она щелкает пальцами снова, и время возобновляет ход. Не заметно никаких нарушений целостности ситуации — разве что ИИНеко все еще торчит у подножия трона. Зверюга поднимает голову и бросает на королеву злобный взгляд.

— Мы понимаем ваше беспокойство, — спокойно говорит Эмбер, — но мы же снабдили вас физиологическими моделями и нейронной архитектурой тел, которые вы носите! Мы хотим общаться. Почему бы вам не показать свое настоящее «я» или свой реальный язык?

— Это торговый язык! — протестует лангуст номер один. — Вунши есть метаболически изменчивая коалиция из большого числа миров. Единообразный интерфейс отсутствует. Проще соответствовать одному плану и говорить на одном языке, что оптимизирован для вашего понимания!

— Так-так. — Эмбер подается вперед. — Давайте посмотрим, правильно ли я поняла вас — вы коалиция особей нескольких видов, предпочитаете использовать обобщенную модель пользовательского интерфейса, которую мы вам прислали, предлагаете нам модуль языка, который в ходу у вас? И вы хотите наладить с нами торговые отношения?

— Обмен интересами! — подчеркивает вунш, все приседая на своих костистых лапах. — Мы можем дать вам многое! Чувство идентичности с тысячью цивилизаций! Безопасные проходы к сотням сетевых архивов, приспособленных для тех, кто не является обозначением непереводимого понятия! Практичное управление всеми рисками коммуникации! Техники манипулирования материей на молекулярном уровне! Решение алгоритмических итерационных систем, основанных на квантовой запутанности!

[Мечут перед нами старомодные нанотехнологии и яркие стекляшки], говорит Пьер в переговорный канал. [Насколько отсталыми они нас возомнили?]

[Переборщили мы с физической моделью], добавляет Борис. [Они, похоже, думают, что эта средневековая реальность всамделишная, а мы — просто прилипалы на хвостах у могущественной расы лангустов].

Эмбер изображает улыбку.

— Все это очень интересно, — заверяет она делегатов-вуншей. — Я как раз назначила пару представителей для ведения дальнейших переговоров с вами. Переговоры пройдут в формате конкурса в пределах моего двора. Представляю вашему вниманию Пьера Наке [90], моего личного коммерческого представителя. Кроме того, возможно, вы захотите заключить сделку с Адамом Глашвицем, независимым дельцом, на данном собрании отсутствующим. Остальные предложения могут быть представлены в назначенном порядке, если стартовые условия вас устраивают.

— Устраивают, — откликается лангуст номер один. — Мы устали и дезориентированы долгим переходом через врата в это место. Можем возобновить переговоры позже?

— О да. — Эмбер кивает. Парламентский церемониймейстер, безмозглый, но весьма колоритный статист, управляемый ее паучьей сетью личностных нитей, выводит резкую ноту на своей трубе. Первая аудиенция подходит к концу.

За рубежами светового конуса «Странствующего Цирка», по другую сторону бездны между маленьким передвижным царством Эмбер и закрученной в водоворотах времени Империей, формируется новая, особая реальность.

Добро пожаловать в момент максимального изменения.

Около десяти миллиардов человек живут в Солнечной системе, и разум каждого из них окружен экзокортексом распределенных агентов; нити личности выплетаются прямо из их голов, чтобы бежать по облакам полезного тумана — бесконечно гибким вычислительным ресурсам, тонким, как аэрогель, — в котором они живут. Туманные глубины полны частиц с высокой пропускной способностью; бо́льшая часть биосферы Земли законсервирована и сохранена для дальнейшего изучения. На каждого живого человека приходится тысяча миллионов программных агентов, несущих информацию в самые далекие уголки адресного пространства сознания.

Солнце, которое долгое время было ничем не примечательным слегка изменчивым карликом класса G2, исчезло в поглощающем его сером облаке почти полностью — за исключением узкого пояса вокруг плоскости эклиптики. Солнечный свет падает, не изменяясь, на внутренние планеты — за исключением Меркурия, который больше не существует: планета полностью демонтирована и превращена в солнечные высокотемпературные нанокомпьютеры. Куда более яркий свет озаряет Венеру, отныне окруженную сверкающими папоротниками из углеродных кристаллов, которые накачивают угловой момент в едва вращающуюся планету через огромные сверхпроводящие петли, намотанные вокруг ее экватора. Эта планета тоже должна быть демонтирована. Юпитер, Нептун, Уран — всех их ждет та же участь, но задача по уничтожению газовых гигантов займет гораздо больше времени, чем разборка небольших скалистых тел внутренней системы.

Десять миллиардов жителей этой радикально изменившейся звездной формации все еще помнят, что они были людьми; почти половина из них существовала до наступления нового тысячелетия. Некоторые из них и остаются людьми, не затронутыми стремлением к мета-эволюции, заменившей суматошные дарвиновские изменения целенаправленным телеологическим прогрессом. Они обретаются в закрытых поселениях и горных фортах, молясь и проклиная нечестивых нарушителей естественного порядка вещей. Но восемь из каждых десяти живых людей включены в фазовый переход. Это самая всеобъемлющая революция в человеческой истории со времен открытия речи.

Планету то и дело лихорадит от утечек серой слизи — нанорепликаторов, вышедших из-под контроля, но их успешно сдерживает иммунная система планетарного масштаба, когда-то бывшая Всемирной организацией здравоохранения. Более странные катастрофы угрожают фабрикам бозонной сборки в облаке Оорта. Фабрики антиматерии парят над солнечными полюсами. Солнечная система проявляет все симптомы вышедшего из-под контроля всплеска интеллекта — лавинообразные отклонения, столь же естественные для технологической цивилизации, сколь проблемы с кожей у человеческого подростка.

Экономическая карта планеты изменилась до неузнаваемости. И капитализм, и коммунизм, враждующие идеологические дети индустриального мировоззрения, так же устарели, как и божественное право королей: компании живы, а мертвые люди тоже могут вернуться к жизни. Глобализм и трайбализм подошли к завершению, разойдясь соответственно в однородную интероперабельность и радиус Шварцшильда [91] по части изолированности. Существа, которые пока помнят, что были людьми, планируют деконструкцию Юпитера и создание титанических масштабов имитационного пространства, расширяющего среду обитания, доступную в пределах Солнечной системы. Если преобразовать всю незвездную массу Солнечной системы в процессоры, среда вместит столько же человеческих разумов, сколько цивилизация с планетой, на орбите которой находится десять миллиардов человек, вокруг каждой звезды в галактике.

Более зрелая версия Эмбер все еще обитает внизу, в бурлящем хаосе пространства близ Юпитера; жив также и Пьер, хотя он переместился на несколько световых часов дальше, поближе к Нептуну. Никто не может сказать, вспоминает ли она иногда о своем релятивистском близнеце. В каком-то смысле это не имеет значения, потому что к тому времени, когда «Странствующий Цирк» вернется на орбиту Юпитера, для мыслящих на большой скорости людей, вернувшихся домой, пройдет ровно столько же субъективного времени, сколько и в реальной Вселенной — между указанным моментом и концом эры звездообразования, спустя многие миллиарды лет.

— Как ваш корабельный теолог, заявляю — никакие они не боги.

Эмбер терпеливо кивает. Она внимательно наблюдает за Садеком.

Садек сердито кашляет.

— Скажи ей, Борис.

Борис откидывает свой стул назад и поворачивается к королеве.

— Он прав, Эмбер. Они торговцы, и к тому же не очень умные. Трудно разобраться в их семиотике, пока они прячутся за моделью лангуста, которую мы отгрузили в их направлении двадцать лет назад, но они определенно не крестоносцы и определенно не человеческого происхождения. И не трансгуманистического. Я думаю, что это кучка тупых деревенщин, урвавших в свое распоряжение игрушки, оставленные кем-то гораздо более умным. Они — как те фракции отверженных на Земле. Представь себе — они просыпаются однажды утром и понимают, что все остальные ушли в Великую среду загрузки в небе. Оставив их наедине с планетой. Как вы думаете, что они делают со всем миром, с гаджетами, о которые спотыкаются? Некоторые будут разбивать все, что им попадется, но другие не так глупы. Но они мыслят мелко. Как барахольщики. Весь их экономический прогноз — просто игра с отрицательной суммой. Вряд ли они отправились в гости к инопланетянам, чтобы улучшиться и вознестись, — скорее уж чтобы стянуть что-нибудь ценное.

Эмбер встает и идет к окнам в передней части мостика. В черных джинсах и толстом свитере она едва ли похожа на феодальную королеву, роль которой играет для туристов.

— Брать их на борт было большим риском. Мне это совсем не нравится.

— Сколько ангелов может танцевать на булавочной головке? — Садек лихо улыбается. — У нас есть ответ. Но они могут даже не осознавать, что танцуют с нами. Это не те боги, которых вы боялись найти.

— Не те. — Эмбер вздыхает. — Они не слишком отличаются от нас. Мы ведь не особо-то хорошо приспособлены к этой среде, не так ли? Мы влачим телесные образы за собой, полагаясь на псевдореальности, которые можем сопоставить с нашими человеческими чувствами. Мы — эмуляции, а вовсе не туземцы от мира искусственных интеллектов. Где, кстати, Сю Ань?

— Могу разыскать ее. — Борис хмурится.

— Я попросила ее проанализировать время прибытия инопланетян, — припозднилась с объяснениями Эмбер. — Они близко — слишком близко. И явились с завидной скоростью — стоило нам только тронуть роутер. Думаю, теории ИИНеко ошибочны. Настоящие хозяева сети, к которой мы подключились, вероятно, используют для связи протоколы куда более высокого уровня; разумные информационные пакеты для создания эффективных шлюзов коммуникации. Эти «вунши» же, судя по всему, скрываются в засаде для новичков, чтобы потом их как-то использовать. Этакие извращенцы, прячущиеся за школьными воротами, — вот кто они такие. Не хочу подставляться им до того, как мы наладим контакт с реальным чуждым разумом!

— Возможно, у нас нет особого выбора, — замечает Садек. — Если проницательности у них, как вы подозреваете, нет, они могут испугаться, если вы измените их окружение. Или даже напасть на нас. Я сомневаюсь, что они вообще понимают, как создали зараженную метаграмму, которую передали обратно в наш адрес; она для них — всего лишь инструмент по приманке простодушных инопланетян, облегчающий процесс переговоров. Кто знает, где они им разжились?

— Грамматическое оружие. — Борис медленно поворачивается. — Встройте пропаганду в свою программу перевода, если вы хотите установить выгодные торговые отношения. Как мило. Неужели эти парни никогда не слышали об оруэлловском новоязе?

— Видимо, нет, — медленно произносит Эмбер, делая паузу на мгновение, чтобы через видеопоток запустить книгу и все три киноверсии «1984», а затем и межавторский цикл романов-продолжений. Она неловко вздрагивает, заново интегрируя воспоминания. — Ох, не самая приятная картина. Напоминает мне… — Она щелкает пальцами, вспоминая папин любимый мультсериал «Дилберт» [92].

— Дружелюбный фашизм, — говорит Садек. — «Кто бы ни был у нас у руля — это все не имеет значения». Таких сказок я наслушался еще у родителей, пока рос в революцию. Не питать сомнений в себе — значит отравлять душу, и эти чужаки хотят навязать нам свою уверенность.

— Думаю, надо проведать Пьера, — объявляет во всеуслышание Эмбер. — Что-то мне не хочется, чтобы они его первым отравили. — Она позволяет себе ухмылочку: — Это ведь моя работа.

Журналистка Донна пребывает везде одновременно. Удобное умение — позволяет вести беспристрастное освещение новостей, ведь можно брать интервью одновременно у всех сторон конфликта.

Прямо сейчас одна из Донн сидит в баре с Аланом Глашвицем, который, очевидно, еще не осознал, что может добровольно модулировать уровень дегидрогеназы этанола, и который, следовательно, близок к тому, чтобы напиться до бесчувствия. Она способствует этому процессу: ей увлекательно наблюдать за этим озлобленным молодым человеком, потерявшим свою молодость из-за беглого процесса самосовершенствования.

— Я полноправный партнер, — объявляет он с горечью, — в «Глашвиц и его „я“». Вот я — одно из этих «я». Мы все партнеры, но только Глашвиц Первый обладает хоть каким-то влиянием. Старый ублюдок — если бы я знал, что вырасту таким, то сбежал бы и влился в какую-нибудь коммуну хиппи-антиглобалистов. — Осушая стакан, он щелкает пальцами, требуя наполнить тот снова, до краев. — Я просто проснулся однажды утром и обнаружил, что меня воскресила моя прежняя сущность. Он сказал, что ценит мой юношеский задор и оптимистические перспективы, а затем предложил мне миноритарную долю с опционами на акции, на которые уйдет пять лет. Ублюдок.

— Расскажи мне об этом, — сочувственно просит Донна. — Мы все тут идиопатические типы, но среди нас пока еще не было ни одного мультиплекса.

— Чертовски верно. — В руках Глашвица появляется еще одна бутылка «Будвайзера». — Только что я стою в этой парижской квартире и вижу полное унижение от переодетого в девку коммунистического мудака по имени Масх и его скользкой французской сучки-менеджера, а в следующий момент я уже лежу на ковре перед столом моего альтер эго и он предлагает мне работу младшего партнера. Прошло уже семнадцать лет, и вот вся эта дикая чепуха, которую вытворял этот парень Масх, — обычная деловая практика, а я уже вшестером занимаюсь в приемной исследованиями, потому что я сам в версии 1.0 никому не доверяю серьезные дела. Унижение — вот как это называется.

— Именно поэтому ты здесь. — Донна выжидает, пока он сделает большой глоток из бутылки.

— Ну да. Это лучше, чем работать на самого себя, скажу я тебе, — это не то же самое, что быть самозанятым. Знаешь, как порой ощущается отвращение к своей же работе? Это все действительно дерьмово, когда видишь себя со стороны, опытного, поднаторевшего. Ты не просто далек от его клиентской базы — ты, блин, далек от него и от самого себя, вот что получается. Так что я вернулся в колледж и зубрил законы искусственного интеллекта и этики, юриспруденцию загрузки и рекурсивный деликт. А потом вызвался приехать сюда добровольно. Он все еще ведет дела Памелы, и я подумал… — Глашвиц пожал плечами.

— Кто-нибудь из твоих дельта-личностей препятствовал? — спрашивает Донна, рожая еще горстку привидений, чтобы сфокусироваться на интервьюируемом со всех сторон. На мгновение она задумывается, разумно ли это. Глашвиц опасен — власть, которую он имеет над матерью Эмбер, принудившая ее подписать ему доверенность, намекает на сумрачное прошлое, полное темных тайн. Может быть, в ее постоянных судебных тяжбах кроется нечто большее, чем простая семейная вражда?

Лик Глашвица в кадре — этюд, исследующий множественность перспектив.

— Один пытался, — бросает он пренебрежительно: один из видоискателей Донны тут же фиксирует презрительное подергивание его щеки. — Я оставил его в холодильнике, у себя в квартире. Подумал, пройдет какое-то время, прежде чем кто-нибудь заметит. Это не убийство — я-то сам все еще здесь, верно? — и я не собираюсь заявлять о правонарушении гражданского характера против себя самого. Выйдет леворекурсивный судебный процесс, если я сделаю это сам с собой.

— А что думаешь про инопланетян и грядущую дуэль? — подкидывает новую тему для разговора Донна.

Глашвиц усмехается.

— Маленькая стерва-королева похожа на своего отца, не так ли? Он тоже ублюдок. Фильтр конкурентного отбора, который она навязала, — это зло. Он покалечит ее общество, если она будет придерживаться его слишком долго, но в краткосрочной перспективе это главное преимущество. Так что она хочет, чтобы я торговался за свою жизнь, и я не могу предъявить ей формальные претензии, если только не смогу превзойти ее любовничка, эту шпану из Марселя. Но он еще не знает, что у меня есть преимущество. Полное раскрытие информации. — Он пьяно салютует бутылкой. — Видишь ли, я знаю эту кошку. Ту, что с коричневым знаком «@» на боку, сечешь? Раньше она принадлежала старику Манфреду, ублюдку. Вот увидишь. Ее мама, Памела, бывшая жена Манфреда, она мой клиент в этом деле. И она дала мне ключи от доступа к этой зверюге. Полный… ик!.. контроль. Ухватив ее за мозги и сняв этот проклятый слой перевода, стыренный у этих мафиози из CETI@home, я смогу говорить с пришельцами прямо.

Пьяный и футуршокированный, Алан Глашвиц явно вскочил на своего конька.

— Я достану их дерьмо… и дизассемблирую его. За дизассемблированием — будущее промышленности, сечешь?

— Дизассемблирование? — уточняет Донна, наблюдая за ним с брезгливым восторгом из-под маски абсолютной объективности.

— Черт возьми, да! Сингулярность в самом разгаре, она всегда влечет дисбаланс. Там, где есть дисбаланс, кто-то всегда наживается, разбирая останки. Слушай, знал я как-то одного ик… экономиста, вот кем он был. Работал на еврофедералов, латексный фетишист. Он как-то говорил мне о фабрике где-то в Брюсселе. Там была линия разборки, конвейер — кладешь дорогущий сервер прям в коробке на один конец, его достают из коробки, а после рабочие его развинчивают, выковыривают диски, память, процессоры, всю-всю начинку. Раскладывают по коробочкам, клеят ценники, все остальное в помойку — на хрен оно кому упало… Дело в том, что производитель заламывал так много за запчасти, что выгоднее им было купить целую машину и раздербанить ее. Разнести на составляющие — и потом эти составляющие продать. Черт побери, они же сорвали куш за изобретательность! Они уже тогда знали: за дизассемблированием — будущее.

— А что случилось с фабрикой? — спрашивает Донна, не в силах отвести взгляд.

Глашвиц салютует пустой бутылью звездной радуге, протянутой через весь потолок.

— А, да кому какое дело? Закрылись… ик… лет десять назад. Закон Мура победил, и рыночек помер. Но дизассемблирование… конвейерный каннибализм… это же дорога в будущее! Возьми старый актив и вдохни в него новую жизнь. Вот увидишь, это золотые горы. — Он ухмыляется, его взгляд теряет от алчности осмысленность. — Вот как я с этими космическими лангустами поступлю. Выучу их суржик, ну а потом… потом они так и не поймут, что их свалило.

Крохотный звездолет дрейфует на высокой орбите над мутным коричневым киселем атмосферы. Здесь, глубоко в гравитационном колодце Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56, он — пылинка, застрявшая между двумя источниками света: сверкающим сапфировым лучом двигательных лазеров Эмбер на орбите Юпитера и изумрудным блеском самого роутера — гипертороида, свитого из странной материи.

На мостике «Странствующего Цирка», где обычно собираются для кооперативной работы над закрытыми данными, в эти дни никогда не бывает пусто. Пьер проводит здесь все больше времени: он счел мостик удобным полигоном для оттачивания своей торговой кампании и настройки арбитражных макросов. Покуда Донна в баре выведывает нюансы стратегии мультиплексного адвоката, Пьер в своем неоморфном обличье — две головы и шесть рук, сверкающие жидким металлом, — с нечеловеческой прытью тасует тензорные карты плотности информационного трафика, окружающего ворох нагих сингулярностей роутера.

В пустоте помещения за мостиком что-то мелькает — значит, Сю Ань все время была там. С минуту она наблюдает за Пьером в молчаливой задумчивости.

— У тебя найдется минутка?

Образ Пьера множится — одно привидение продолжает корпеть над информационной панелью, другое поворачивается, скрещивает руки на груди и ждет, когда она заговорит.

— Я знаю, ты занят, — начинает она и замолкает. — Неужели это так важно?

— Очень важно. — Пьер расплывается, заново синхронизируя свои дубли. — От роутера отходят четыре червоточины — ты знала? Каждая дает излучение порядка 10¹¹ кельвинов, и каждая длина волны несет соединения для передачи данных, мультиплексированные, со стеком протоколов, который по меньшей мере одиннадцать слоев глубиной, но может быть и больше — на это указывают признаки самоподобия в заголовках фреймов. Ты знаешь, сколько это в пересчете на данные? Примерно в 10¹² раз больше нашего широкополосного восходящего канала из дома. Но в сравнении с тем, что бытует по ту сторону роутера… — Пьер качает головой.

— Там — что-то даже больше?

— Невообразимо больше. Эти червоточины — простые каналы с низкой пропускной способностью по сравнению с теми умами, к которым они подключаются. — Образ Пьера в который раз расплывается перед ней, не в силах оставаться на месте, не в силах отключить внимание от передней панели. Он встревожен или взбудоражен? Сю Ань не может определить наверняка. У Пьера иногда эти два состояния неразличимы. Он легко поддается эмоциям.

— Я думаю, что у нас есть общий план ответа на парадокс Ферми. Трансценденты — существа высшего порядка со сверхчеловеческим интеллектом — не проходят через этот роутер, так как им не хватает пропускной способности. Попытка прогрузиться через одну из этих червоточин сродни выгрузке сверхразума в тельце плодовой мушки; это, конечно, если мои предположения о них верны. Маршрут на скорости медленнее световой им тоже не доступен — не возьмешь с собой достаточно компьютронных мощностей. Если…

Пьера снова понесло. Но, прежде чем он успевает расплыться, Сю Ань подходит и кладет руки ему на плечи.

— Пьер, успокойся. Отвлекись. Освободи свой разум.

— Я не могу! — Она видит — он не на шутку взволнован. — Я должен придумать какую-то торговую стратегию получше, чтобы снять Эмбер с крючка этого иска, а затем сказать ей, чтобы она вытащила нас отсюда! Находиться так близко к роутеру — слишком опасно, и дело тут даже не в этих вуншах!

— Остановись!

Он приостанавливает множественность своего присутствия, сосредотачивается лишь на одной личности, на здесь-и-сейчас.

— Что такое?..

— Так-то лучше. — Сю Ань медленно обходит Пьера по кругу. — Тебе бы научиться со стрессом справляться…

— Стресс! — фыркает Пьер. Он пожимает плечами — впечатляющий жест, когда у тебя три пары лопаток. — От стресса, если нужно, я могу отрешиться. Стресс — лишь побочный эффект нашей формы существования: в киберпространстве мы прибегаем к физическим симуляциям, неспособные испытать новую среду в «сыром» виде, как она есть. Что же ты хочешь от меня, Сю Ань? Только честно. Я так занят, мне нужно создать торговую сеть…

— У нас сейчас большие проблемы с вуншами, даже если ты думаешь, что с ними все не так сложно, — терпеливо объясняет Сю Ань. — Борис считает их паразитами, игроками с отрицательной суммой, которые выслеживают новичков вроде нас. А Глашвиц, сдается мне, намерен заключить с ними сделку. Эмбер предлагает полностью изолировать этих пройдох и поговорить с кем-то, кто по-настоящему будет слушать.

— Если кто-то будет, — язвительно замечает Пьер. — Какие еще крупицы мудрости к нам снизошли с вершины трона?

Сю Ань делает глубокий вдох. Он просто выводит меня из себя, осознает она, и вот что хуже всего — он сам это не понимает. Выводит из себя… оставаясь притом весьма милым малым.

— Значит, создаешь торговую сеть? — спрашивает она.

— Именно так. Из юридически ориентированных клеточных автоматов, аж с двумя различными валютными стандартами для покупки приоритета качества обслуживания и пропускной способности. Половина функционала вытряхнута из ИИНеко. Цена падает с расстоянием — так, как будто все понятие денег было введено, чтобы способствовать развитию сетей дальнего сообщения. Если я смогу подключиться первым, пока Глашвиц будет лезть со своими предложениями интеллектуальной собственности по смехотворным ценам…

— Он не собирается никуда лезть, Пьер, — говорит она как можно мягче. — Да услышь ты меня, наконец — Глашвица заинтересовали вунши! Он намерен предложить им сделку. Эмбер хочет, чтобы ты их игнорировал. Понял хоть это?

— Понял. — Как раз в этот момент один из колоколов связи издает раскатистое «бом». — Ого, это уже интересно.

— Что такое? — Образ Сю Ань вытягивает шею, и та превращается в некое подобие не то змеиной, не то жирафьей; все для того, чтобы заглянуть в окно в другой реальностный слой, раскрывшееся в воздухе прямо перед ними.

— Нам звонок от… — Пьер не договаривает — просто извлекает из экрана материализовавшееся представление, аккуратно завернутое в облатку серебристого света, и передает его Сю Ань. — Примерно в двухстах световых годах отсюда! Кое-кто хочет поговорить. — Он улыбается. Снова раздается звон — теперь уже с главного пульта рабочей станции. — И снова здравствуйте. Интересно, что там написано.

Направить второе сообщение в переводчик — секундное дело. Однако поначалу оно почему-то не подлежит переводу. Какая-то странная и разрушительная интерференция в нейросети поддельных лангустов чуть было не размолола сообщение в фарш — Пьер едва успевает отыскать и устранить ее.

— Любопытно! — комментирует он.

— Не спорю. — Сю Ань позволяет своей шее вернуться в нормальное состояние. — Я пойду расскажу об этом Эмбер.

— Да, тут не отвертеться, — с тревогой в голосе соглашается Пьер. Он глядит ей прямо в глаза, но того, что она надеется увидеть в его взгляде, попросту нет — притом что теперь эмоции не упрятаны на самое дно. — Я не удивлен, что их переводчик не захотел передать это сообщение целиком.

— Это намеренно искаженная грамматика, — бормочет Сю Ань, — и в этот раз нам без шуток угрожают.

Она с хлопком телепортируется в направлении приемной залы Эмбер. Судя по всему, у вуншей на редкость дурная репутация по ту сторону роутера, и Эмбер должна узнать об этом.

Глашвиц, борясь с сосущим чувством под ложечкой, наклоняется к лангусту номер один. В реальном мире после беседы в баре прошла всего килосекунда, но за прошедшее субъективное время адвокат успел отменить похмелье, отточить свой план и перейти к действиям. Причем — отправившись прямо в Тюильри.

— Вам солгали, — говорит он тихим доверительным голосом, надеясь про себя, что вытрясенные из матери Эмбер ключи доступа к Неко дадут ему шанс контролировать и созданную кошкой виртуальную вселенную.

— Солгали? Контекст низведен в прошлом, подвержен грамматической коррупции? Лингвистическое зло?

— Последнее. — Глашвицу приходится находиться гораздо ближе к двухметровому виртуальному лангусту, чем хотелось бы, но он все равно ловит кайф от происходящего. Объяснять простофиле, как его одурачили, — всегда удовольствие, особенно если он, пойманный, сидит в клетке, а у тебя есть ключи. — Они не сказали вам правды об этой системе.

— Мы получили заверения, — ясным голосом говорит лангуст номер один. Придатки у его ротового аппарата сходятся-расходятся, но сам голос звучит напрямую в голове. — Вы не опубликовали ваш фенотип, почему?

— Эта информация стоит денег, — говорит Глашвиц. — Но я могу дать вам ее в кредит.

Следует краткий спор. Достигается соглашение о спорном обменном курсе, метрика доверия для оценки ответов кое-как оговаривается.

— Разгласите все, — настаивает вунш-парламентер.

— В том мире, откуда мы явились, есть много разумных видов, — говорит адвокат. — Та форма, которую вы носите, принадлежит лишь одному из них — тем, кто решил уйти от вида, первым воспользовавшегося открывшимся инструментарием. Я тоже представитель этого вида. Некоторые виды созданы искусственно, но мы все торгуем информацией ради собственной выгоды.

— Отрадно слышать, — заверяет его лангуст. — Мы любим покупать виды.

— Покупаете виды, значит? — Глашвиц чуть склоняет голову.

— Мы неутолимо жаждем быть не теми, кем являемся, — говорит ракообразное. — Мы ищем новые чувства, удивление! Плоть разлагается, дерево гниет. Мы ищем новое чуждое бытие. Отдай нам соматический тип, отдай свои мысли — и живи внутри наших грез.

— Думаю, тут можно что-нибудь устроить, — рассуждает Глашвиц. — Значит, людьми стать хотите… то есть получить в кредит право временно быть людьми, так? Но откуда такое желание?

— Непереводимое представление 3 сулит непереводимое представление 4. Так велел нам Бог.

— Ладно, приму на веру. Так какова ваша истинная форма?

— Жди — и ты увидишь, — говорит лангуст и мелко трясется.

— Что это с вами?

— Жди.

Лангуст дрожит и дергается. Под прочным хитиновым панцирем мелькают формы, еле заметные, но весьма неприятные на вид.

— Мы желаем вашей поддержки, — объясняет лангуст; почему-то его голос звучит как из-под подушки. — Желаем наладить прямые торговые цепи. Физические посланники, так?

— Так-так! То, что нужно! — восторженно восклицает Глашвиц. Вот же оно — то, что он так долго искал! Вот оно, то соревновательное преимущество, что докажет Эмбер в ею же установленном порядке дуэльных испытаний, что дела его — приоритетнее некуда! На нечто подобное он и надеялся. — Заключим соглашение напрямую, без этой интерфейсной облатки?

— Идет.

Голос лангуста вырождается в поскрипывающую тишину. Под панцирем что-то так и ходит ходуном. До ушей Глашвица вдруг доносятся шаги по гравийной дорожке позади.

— Что вы здесь делаете? — спрашивает он недовольно, оглядываясь за спину.

Перед ним — Пьер, снова в стандартном человеческом облике, с мечом на поясе и с массивным шестизарядным револьвером в руке.

— Эй!

— Адвокат, отойди от пришельца! — Пьер предупредительно поднимает оружие.

Глашвиц снова смотрит на лангуста номер один. С ракообразным происходит что-то очень странное: оно уменьшилось вполовину, подобравшись, его угрожающе потряхивает. Внутри панциря вызревает нечто темное, наливаясь чернотой, глубиной и текстурой.

— Как привилегированный советник, — говорит Глашвиц, делая глубокий вдох, — как представитель этого иноземного существа, выражаю свой решительный протест…

Лангуст безо всякого предупреждения вдруг встает на дыбы и бросается вперед. Его тяжелые шипастые лапы впиваются Глашвицу в плечи.

— Ай! — Адвокат пытается вывернуться, но лангуст уже нависает над ним, раззявив хелицеры. Плечо адвоката, сдавленное в чудовищных хитиновых объятиях, вдруг ломается с тошнотворным хрустом. Глашвиц, раскрыв рот, собирается закричать, но не успевает: четыре ротовых придатка обхватывают его голову и подтягивают к алчно щелкающим жвалам.

Пьер бросается в сторону в попытке найти линию огня, не проходящую через тело адвоката, но лангуст явно ему помогать не собирается. Рак разворачивается, прижимаясь к трепыхающемуся телу Глашвица, и раскалывает голову адвоката как орех. Мерзкий запах накатывает волной — физическая модель, похоже, поломалась, степень реализма взлетела гораздо выше нормы.

— Черт! — шепотом ругается Пьер. Он фиксирует палец на спусковом крючке, жмет — кроме тихого щелчка проворачиваемого барабана, ничего за этим не следует. Влажный хруст не стихает — лангуст перемалывает лицо адвоката в кашу и, судорожно сглатывая, и плечи, и голову одним махом втягивает в желудок-мельницу. Пьер беспомощно смотрит на увесистый револьвер в руке.

— Твою ж дивизию… — Глянув на лангуста в последний раз, он разворачивается и со всех ног мчит к ближайшей стене. В саду для аудиенций остались еще раки, и ничто их не сдерживает.

[Эмбер! Тревога!], кричит Пьер в личный канал. [У нас в Лувре — враг!]

Лангуст, сцапавший Глашвица, отпускает тело и вновь, припав на лапы, содрогается. Пьер в отчаянии дергает спусковой крючок — барабан прокручивается вхолостую, и нет времени даже на то, чтобы проверить, есть ли в нем вообще патроны.

[Они взломали биофизическую модель], передает Пьер, разглядывая лангустов, и при виде их бесчинств его охватывает потрясение. Я ведь могу тут и умереть, осознает он, и эта версия меня может кануть в Лету навсегда.

Панцирь лангуста, дрожащего над окровавленными человеческими останками, вдруг раскалывается надвое, как грецкий орех. Из окровавленного нутра показывается гуманоид в позе эмбриона с бледно-поблескивающей влажной кожей. Он распрямляется, осматривая происходящее кругом пустыми, ярко-синими глазами, его чуть пошатывает. Рот новоявленного чудовища раскрывается, давая дорогу клокочущему шипящему звуку.

Пьер вскоре понимает, почему существо на вид кажется ему знакомым.

— А ты-то что здесь делаешь? — вскрикивает он.

Обнаженная женщина поворачивается к нему. Она — точь-в-точь копия Памелы, той самой опальной матери Эмбер, только руки у этой версии оканчиваются клешнями.

— Справедливость! — шипит она и шагает к нему, пошатываясь и клацая.

Пьер со всей силы выжимает неудобный скользкий крючок, и револьвер внезапно на это реагирует — раскатывается хлесткий выстрел, из револьверного дула вырывается дым, отдача едва не выбивает локоть из сустава. Копия Памелы переламывается пополам, из ее спины бьет фонтан крови; но прострел буквально за считаные секунды срастается — и вот она уже стоит снова, рыча и плюясь, явно намереваясь возобновить атаку.

— Вот говорил я Эмбер, в «Матрице» защищаться и то проще было бы, — бормочет себе под нос Пьер, отбрасывая револьвер и обнажая меч. Иноземная дрянь надвигается, выставив перед собой оканчивающиеся клешнями руки.

— Справедливость, — повторяет она.

— Ты не можешь быть той самой Памелой Масх! — протестует Пьер, чувствуя спиной, что упирается в стену. Теперь между ним и монструозной женщиной-лангустом — только длина меча, плюс-минус фут. — Памела Масх — в женском монастыре в Армении. Бьюсь об заклад, ты достала образ из памяти Глашвица — он же на нее работал!

Клешни щелкают у него чуть ли не перед самым лицом.

— Партнерство в инвестициях! — скрежещет чудовищный гибрид. — Пост директора и мозги на завтрак!

— Врешь, не возьмешь! — огрызается Пьер.

Женщина-лангуст бросается в сторону, пробуя обойти его оборону. Прыгает на него, но не угадывает верный маневр и насаживается на острие меча, продолжая алчно стричь клешнями. Пьер, обдирая мышцы спины о шершавую кирпичную стену, вытягивает сталь из фальшивой плоти взломанной биофизической модельки и наотмашь рубит чудовище-вунша по шее. Отдача от ударов выворачивает запястье, но он продолжает атаковать, и по сторонам разлетаются кровавые брызги. Кровь заливает меч, рубашку и что-то круглое на искромсанной шее, непрестанно работающее челюстями и не желающее умирать. Пьер смотрит на все это — и чувствует, как его мутит.

[Где все, черт побери?], отправляет он по внутреннему каналу. [Враг в Лувре!]

Он выпрямляется, судорожно втягивая воздух, чувствуя себя живым — перепуганным и смятенным, и притом — почти что веселым. Кругом, заглушая птичье пение, трещат сбрасываемые панцири — вунши принимают новые формы, наверняка еще более смертоносные.

[Похоже, им не очень-то удается контроль над виртуальными средами], добавляет Пьер. [Быть может, мы для них уже сродни «непереводимому представлению 1»].

[Не беспокойся, я отключила входной канал], приходит от Сю Ань. [То есть больше их не последует — локализованы. Мы отфильтровываем пакетные данные вторжения].

Из скорлупок лангустов вылупляются мужчины и женщины с пустыми глазами, все — в черных засаленных униформах. Они неуклюже носятся по землям царского дворца, ни дать ни взять сбитые с толку захватчики-гугеноты. За спиной Пьера что-то вспыхивает, и неподалеку материализуется Борис.

— Где враги, кого рубить? — спрашивает он бодро, взмахивая катаной — штукой очень древней, но все такой же смертоносной.

— Да вон же они. Пошли вместе. — Пьер выкручивает настройку подавителя эмоций на опасно высокий уровень. Рефлексы естественного отвращения почти отключаются, и он временно превращается в убийцу-социопата. Он шествует к только что вылупившейся твари, покрытой белым пушком, мяукающей и таращащейся на него огромными пустыми черными глазами, и приканчивает. Борис отворачивается, но тут какая-то тварь размером побольше делает свою последнюю ошибку, набрасываясь на него, — и он мигом разрубает ее пополам. Иные вунши пытаются отбиваться, когда Пьер и Борис приходят по их души, но к их услугам остается лишь их анатомия, смесь человеческой и ракообразной. Челюсти и жвалы не способны выстоять против мечей и кинжалов, и на землю льется ихор — кровь человеколангустов.

— Давай разветвимся, — предлагает Борис. — Пора с ними кончать.

Пьер на автомате кивает — из-за фильтров для него мало что имеет значение, кроме раскаленного огонька искусственной ярости, — и они разветвляются, пользуясь одним из бессчетных стратегических преимуществ карманной вселенной как полигона. Подмога им не требуется — пришельцы отдали все внимание атаке биофизической модели, вынудив вселенную имитировать реальность так точно, как только возможно, и совсем не приняли в расчет возможность более тонких методов ведения войны в виртуальном пространстве.

Осознание себя как единого целого возвращается к Пьеру лишь в приемной зале — он стоит, опершись на трон Эмбер, и его руки, лицо и одежда заляпаны кровавой мешаниной. Они с Борисом остались одни. Высокочастотный фильтр травматического опыта не шлет в долговременную память ужасы сечи в распараллеленных воплощениях, и Пьер с трудом помнит, что же только что произошло.

— Вроде все чисто! — громко объявляет он. — Что теперь?

— Ждем прихода Екатерины Медичи, — говорит кошка, материализуясь прямо перед ним чеширской усмешкой. — Заметил, что Эмбер в любых обстоятельствах отыщет способ спихнуть вину на мать?

Пьер бросает взгляд на кровавое месиво на тропинке снаружи, где первая женщина-лангуст напала на Глашвица.

— Думаю, я уже сделал это за нее. — Он вспоминает действие в третьем лице, удалив весь субъективный довесок из записи. — Семейное сходство было поразительным.

[Надеюсь, оно только внешности касается], бормочет ветвь воспоминаний Пьера, где образ все-таки задержался, но он удаляет ее, стирая резню из восприятия навсегда.

— Скажи королеве, что я готов говорить, — объявляет он.

Добро пожаловать в нисходящий склон на дальней стороне кривой ускорения прогресса.

В Солнечной системе Земля вращается по пыльному туннелю в космосе. Солнечный свет все еще достигает родного мира, но большая часть остального выхода звезды была отдана растущим концентрическим оболочкам компьютрония, сделанным из обломков самых внутренних планет.

Два миллиарда или около того в основном немодифицированных людей существуют в обломках фазового перехода, не понимая, почему огромная суперкультура, которую они так возрождали, затихла. Мало информации просачивается через их фундаменталистские брандмауэры, но то, что там есть, показывает тревожную картину общества, где больше нет тел. Надутая ветром мгла образует аэрогелевые башни размером больше циклонов, удаляя последние следы физической человеческой цивилизации с большей части Европы и североамериканских побережий. Анклавы все жмутся за своими стенами и удивляются чудесам и предзнаменованиям, бродящим по пустыне постиндустриальной цивилизации, ошибочно принимая технологическое ускорение за коллапс.

Туманные оболочки компьютрония, что окружают солнце, — концентрические облака нанокомпьютеров размером с рисовые зерна, питаемые солнечным светом, вращающиеся в оболочках, подобных упакованным слоям матрешки, — все еще незрелы: они удерживают едва ли тысячную часть физической планетной массы системы, однако уже поддерживают классическую вычислительную плотность 10⁴² MIPS — этого хватило бы на миллиард цивилизаций, таких же сложных, как та, что существовала непосредственно перед Великой перестройкой. Конверсия еще не достигла газовых гигантов, и некоторые скудные анклавы внешней системы остаются независимыми — Империум Кольца Эмбер все еще существует как отдельная сущность и будет существовать еще несколько лет, но внутренние планеты Солнечной системы, за исключением Земли, были колонизированы более тщательно, чем могла бы предполагать любая стародавняя гипотеза НАСА с начала космической эры.

Находясь вне ускоренной цивилизации, невозможно узнать, что происходит внутри. Проблема заключается в пропускной способности: в то время как можно передавать данные и получать их, само количество вычислений, происходящих в виртуальных пространствах ускорения, затмевает любого внешнего наблюдателя. Внутри этого роя разумы в триллион или более раз сложнее, чем человечество, мыслят так же далеко за пределами человеческого воображения, как микропроцессор за пределами червя-нематоды. Миллионы случайных человеческих цивилизаций цветут на вселенских ландшафтах, спрятанных в уголке этого мирового разума. Смерть уже упразднена, жизнь — торжествует. Расцветают тысячи идеологий, человеческая природа приспосабливается там, где это необходимо. Экология мышления формируется в кембрийском взрыве идей: ибо Солнечная система наконец восходит к осознанности, и разум больше не ограничен простыми килотоннами серого жира, укрытого в хрупких человеческих черепах.

Бесцветные зеленые идеи, плывущие в яростном сне где-то посреди техноускорения, вспоминают о крошечном межзвездном корабле, запущенном годы назад, — и уделяют ему внимание. Вскоре, как осознают они, корабль прибудет в свой пункт назначения и сможет стать посредником в многовековом диалоге. Начинаются споры о доступе к межзвездным активам Эмбер, и Империи Кольца еще на некоторое время обеспечено процветание.

Но скоро операционное программное обеспечение на человеческой стороне сетевого канала потребует обновления.

Зал для аудиенций на «Странствующем Цирке» переполнен. Все пассажиры — кроме замороженного адвоката и пришельцев-варваров — здесь присутствуют. Они только что закончили просмотр записей о том, что произошло в Тюильри, о роковом последнем разговоре Глашвица с вуншами, завершившемся борьбой не на жизнь, а на смерть. Теперь пришло время принимать решения.

— Я не говорю, что вы должны следовать за мной, — обращается Эмбер к своему двору. — Просто мы пришли сюда именно за этим. Мы установили, что существует достаточная пропускная способность для передачи людей и необходимых для их запуска вспомогательных виртуальных машин; у нас имеются некоторые оценки уровня доброй воли в сети за роутером — как минимум нам свободно предоставили сводку о неблагонадежности вуншей. Я предлагаю скопировать меня и отправить на разведку на ту сторону червоточины. Более того, я собираюсь приостановить свою деятельность на этой стороне и передать ее тому экземпляру, который вернется, если не последует длительная пауза. Надолго ли — я еще не решила. Кто со мной?

Пьер стоит за ее троном, положив руки на спинку. Глядя поверх ее головы на кошку, лежащую у нее на коленях, он уверен, что видит, как та смотрит на него прищурившись. Забавно, думает он. Мы говорим о том, чтобы прыгнуть в кроличью нору и доверить свою личность тому, кто живет на другом конце — после того, как столкнулись с этими вуншами. Есть ли смысл?

— Простите, пожалуйста, но я не дурак, — говорит Борис. — Это территория парадокса Ферми, не так ли? Мгновенная сеть существует, проходима, с пропускной способностью, адекватной человеческому эквиваленту разума. А где же инопланетные гости, где же их визиты в нашей истории? Должна быть какая-то причина их отсутствия. Думаю, подожду здесь и посмотрю, что вернется, а уж потом решу, пить ваш холодный яд или нет.

— Я наполовину решил передаться без резервного копирования, — говорит кто-то из задних рядов, — ну и ладно, ширины полосы только на полоумных и хватит. — Вяленький смех одобряет шуточку: слабая решимость идти сквозь роутер нуждается в поддержке.

— Я за Бориса, — говорит Сю Ань. Она смотрит на Пьера, ловит его взгляд: вдруг ему многое становится ясно. Он слегка покачивает головой. У тебя никогда не было шанса — я принадлежу Эмбер, думает он, но стирает эту мысль, прежде чем послать ей. Может быть, в другой ситуации его проблемы с королевским droit de seigneur [93] раздулись бы еще больше, расколов его решимость; может быть, в другом мире это уже произошло? — По-моему, это очень опрометчиво, — торопливо добавляет она. — Мы слишком мало знаем о пост-сингулярных цивилизациях.

— Это не сингулярность, — язвительно говорит Эмбер. — Всего лишь короткий всплеск ускорения. Как космологическая инфляция.

— Масштабирующая сознания, а после сглаживающая неоднородности и отличия в их изначальной структуре, — мурлыкает кошка. — Кстати, как дела с моим правом голоса?

— Оно у тебя есть. — Эмбер вздыхает и смотрит через плечо. — Пьер?..

— Я с тобой, — отвечает он с дрогнувшим сердцем.

Она ослепительно улыбается:

— Ну тогда… не согласятся ли те, кто говорит «нет», покинуть вселенную?

Внезапно зал для аудиенций наполовину опустел.

— Я установлю сторожевой таймер на миллиард секунд в будущее, что перезапустит нас с этого момента, если вдруг роутер не вернет никого назад в промежуточное время, — серьезно объявляет Эмбер, глядя в полные решимости лица аватарок тех, кто остался. И тут удивляется: — О, Садек! Никогда бы не подумала, что ты на такое решишься.

Он отвечает — без улыбки:

— Разве был бы я верен своей вере, если бы не был готов донести слова Мухаммеда, мир ему, тем, кто, возможно, никогда не слышал его имени?

Эмбер задумчиво кивает.

— Погнали, — настойчиво говорит Пьер. — Нельзя же вечно откладывать это дело.

— Какой же ты испорченный, — жалуется ИИНеко.

— О’кей. — Эмбер кивает. — Давайте сделаем это.

Она нажимает воображаемый выключатель, и время останавливается.

В дальнем конце червоточины, на расстоянии двух сотен световых лет в реальном пространстве, когерентные фотоны начинают воплощать в своем танце историю сущности человеческой — пред совокупностью чувств зрителей. И все спокойно на орбите вокруг Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56, — по крайней мере, пока…