Астероид движется под ритмы и мелодии Динозавра Барни — он поет о любви где-то на высших фронтирах, о страсти материи к репликации, о дружбе к прозябающим в нужде миллиардам людей на Тихоокеанском побережье. Я люблю тебя, напевает он в наушниках Эмбер, когда та пытается точно поймать его расположение. Дай мне крепко обнять тебя.

На расстоянии в долю световой секунды Эмбер фиксирует рой программ-курсоров на сигнале, обучает их отслеживать его доплеровское смещение, считывает орбитальные параметры.

— Полная боевая готовность! — объявляет она. Анимированный фиолетовый динозавр выделывает коленца перед ее глазами, размахивая над головой тросточкой с блистающим как алмаз набалдашником. — Да, самое время обниматься, Барни, — астероид на подходе! — Где-то у нее за спиной в межкаскадном стыковочном кольце стучат двигатели, работая на холодном газе и кладя громоздкий фермерский корабль на курс к скалистой поверхности астероида. Смущаясь своему переизбытку энтузиазма, Эмбер позволяет имплантам убрать излишек молекул нейромедиаторов, осадивших синапсы, но так и не успевших дать старт обратному захвату. В свободном полете ни к чему перевозбуждаться. Но все равно Эмбер хочется пройтись на руках, подпрыгнуть до потолка, встать на голову — ведь этот астероид принадлежит ей! Она любит его! Она подарит ему вторую жизнь!

В каюте Эмбер полно таких вещиц, которым, возможно, и не место на космическом корабле — плакаты с популярными у подростков группами, автоматизированная корзина с грязной одеждой, чьи щупальца-анализаторы ползают всюду и подбирают брошенное или помятое (роботы-уборщики редко осмеливаются нагрянуть в подростковую обитель), все такое прочее. На одну из стен многократно спроецирована модель предполагаемого цикла возведения «Поселения-1», огромной сферы с нечеткими контурами и яркой сверкающей сердцевиной (в постройке этой штуки Эмбер принимает самое непосредственное участие). Три или четыре мелкие пластмассовые куколки-очаровашки с кожей пастельных цветов зачарованно рассматривают проекцию на стене, топчась у основания сферы, — когда дело дойдет до построения, экваториальный обхват составит добрый миллион километров. А вот кошке ее отца до модели нет дела — она свернулась калачиком между воздуховодом от кондиционера и платяным шкафчиком и громко храпит.

Отдергивая выцветшую бархатную шторку, что огораживает ее каюту, Эмбер вопит:

— Все получилось! Он теперь полностью мой! Я рулю!

Это уже шестнадцатая космическая скала, захваченная сиротским приютом, но, по сути, первая, отловленная самолично ею — следовательно, совершенно особенная. Эмбер со всего маху наскакивает на дальнюю стену общего зала и отпрыгивает, спугивая одну из тростниковых жаб Оскара, непонятно как сюда попавшую — всей живности надлежит быть в живом уголке. Звуковые ретрансляторы копируют входящий сигнал, размытый шумом эха тысяч детских телешоу, задающих такт одиноким необеспеченным астероидам.

— Вот ты проныра, Эмбер! — хнычет Пьер, когда она загоняет его в угол столовой.

— Ну да! — Она гордо вскидывает голову, не пряча довольную блистательную улыбку. Она знает — нехорошо так рисоваться, но мама далеко, а папа и мачеха едва ли заботятся о чем-то таком. — Я великолепна. Так как там наше пари?

— Ох. — Пьер глубоко засовывает руки в карманы. — У меня сейчас двух миллионов не наберется. Давай как-нибудь потом.

— Что? — Эмбер мгновенно приходит в ярость. — Мы же поспорили!

— Ну, я все прикинул по формуле Байеса: получается, что ты и в этот раз ничего не выкрутишь, так что я вложил всю свою смарт-валюту в торговлю опционами. Если возьму ее назад сейчас, то останусь с носом. Дашь мне еще немного времени?

— Пора бы тебе уже запомнить — опционам доверять нельзя, Пьер. — Она смеряет его уничижительным взглядом, на который способны только подростки. Пьеру двенадцать, он весь усыпан веснушками, ему невдомек, что запарывать сделки — плохо. — Что ж, прощаю тебя на этот раз. Но с тебя кое-что причитается.

— Сколько сверху? — Пьер горестно вздыхает.

— Не в деньгах, дурашка! Будешь моим мальчиком на побегушках, пока не отдашь!

Эмбер злодейски смеется, и Пьер окончательно меркнет лицом.

— Ладно-ладно. Но только не заставляй меня выносить за тебя мусор. Ты ведь не собираешься, правда?..

Добро пожаловать в четвертую декаду. Мыслящая масса Солнечной системы теперь превышает один MIPS на грамм; все еще довольно глупая материя, но уже не безнадежно глупая. Численность человеческой популяции — на пике, попирает отметку в 9 миллиардов, но темпы ее роста вот-вот сделаются отрицательными, а в странах бывшего первого мира средний возраст населения скоро станет пожилым. Человеческое мышление обеспечивает около 10²⁸ MIPS мозговой мощи Солнечной системы. Реальное же мышление в основном осуществляется нимбом из тысячи триллионов процессоров, что окутывают компьютеры из плоти и крови цифровой дымкой вычислений; сами по себе они в десять раз мощнее человеческого мозга, в совокупности — в десять тысяч раз мощнее, и их число удваивается каждые двадцать миллионов секунд. Они достигают 10³³ MIPS и стремятся дальше, хотя до истинного пробуждения Солнечной системы еще далеко.

Технологии приходят и уходят, но даже пять лет назад никто и предсказать не смел, что на пыльных тропинках далекой орбиты Юпитера вдруг появятся чьи-то следы. Союз новейших отраслей промышленности и чудаковатых бизнес-моделей вновь возродил веру в космос; тому поспособствовало и открытие до сих пор не расшифрованных сигналов от инопланетян. Авангард нового времени, нежданный и негаданный, развивает и осваивает новые экологические ниши на рубежах человеческого информационного пространства, в световых минутах и световых часах от ядра. Космическая экспансия, вяло тлевшая с 70-х, разгорается в полную силу.

Эмбер, как и большинство отпрысков постиндустриальной эры на борту сиротского космоприюта «Эрнест Алый», — подросток. У нее, как и у многих других, заложенные еще на геномных началах способности улучшены направленной рекомбинацией в зародышных линиях, но из-за допотопного материнского идеализма Эмбер приходится полагаться то и дело на грубые вычислительные добавочные мощности. Ей не досталась ни модификация теменных извилин, обогащающая кратковременную память, ни взломанная и настроенная на превосходную вербальную проницательность префронтальная кора мозга, но та обойма имплантов, с которой она росла, стала для нее такой же естественной частью организма, как легкие или уши. Половина мыслей Эмбер вынесена за пределы ее черепа, на массивы процессорных узлов, слагающих ее персональный метакортекс и подключенных напрямик к мозгу каналами квантовой запутанности. Все эти дети — юные мутанты, блистательные и своим родителям не просто непонятные, но непостижимо чуждые: разрыв поколений еще глубже, чем в шестидесятые годы двадцатого века, глубже, чем Марианская впадина. Их предки родились в черной полосе двадцать первого столетия, в мире, где непрактичные и громоздкие белые «Шаттлы» считались передовой космической технологией, а кнопки и звуковые сигналы при взаимодействии с компьютером не казались лишней чушью. Одна-единственная космическая станция в их эпоху просто вращалась по низкой околоземной орбите, и идея о том, что можно запросто слетать к Юпитеру, для них столь же нелогична, как для ветерана Первой мировой — идея Всемирной паутины.

Львиная доля пассажиров корабля дала деру от родителей, считавших, что им место в школе, не в состоянии примириться с поколением, не понимающим, как же их дети так сильно превзошли родителей в развитии. К шести годам Эмбер свободно владела девятью языками, из них только двумя человеческими и шестью сериализованными [67]; в семь лет мать отвела ее к школьному психиатру за болтовню на синтетическом языке — и для Эмбер это стало последней каплей: разжившись запрещенным анонимным телефоном, она позвонила отцу. Мать наложила на общение с ним судебный запрет, но ей и в голову не пришло подать заявление о возбуждении дела против нее…

Под плазмой корабельных дюз простирается неохватный океан вихрящихся облаков: оранжевый, коричневый и грязно-серый серпантин лениво окутывает распухший горизонт Юпитера. «Эрнест Алый» ступает на орбиту планеты, ныряя в ее опасное магнитное поле. Вдоль тубулярного корпуса корабля пробегают вспышки статических разрядов, изгибаясь дугами над сиреневым реактивным потоком. Плазменно-ионный двигатель пашет на всю катушку по извергаемой массе; сейчас его удельный импульс почти столь же низок, сколь у термоядерного двигателя, притом скорость разгона частиц плазмы на максимуме. Через час двигатель отключится, и космический приют уйдет в пологий маневр к Ганимеду, ну а потом снова падет на орбиту Амальтеи, четвертой луны Юпитера, почти единственного изобильного месторождения в кольце Госсамера [68].

Приютские — далеко не первые «люди в жестянке», добравшиеся до юпитерианской субсистемы, зато первая негосударственная экспедиция. Сетевой приемник здесь, в этой глуши, сосет через соломинку заскорузлые сопли — вокруг только пара сотен микрозондов с мышиными мозгами и несколько механических динозавров, оставшихся от НАСА или от Европейского космического агентства. Теперь они находятся так далеко от колыбели в Солнечной системе, что немалая часть ячеек памяти в их аппарате связи используется под буферный накопитель информации: доползая до Юпитера, новости порядком стареют.

В компании примерно половины проснувшихся пассажиров Эмбер с восхищением смотрит за этой картиной из общего зала. Конструкционно общие залы представляли собой этакие вытянутые «гильзы» с двойными стеклами, помещенные в центр корабля; стены прошиты трубами, где хранился основной запас корабельной воды, а в одном конце «гильзы» стоит видеоэкран, в реальном времени транслирующий трехмерное изображение плывущей под ними планеты. Торец корабля тщательно уплотнен и заизолирован — так, чтобы между его обитателями и захваченными магнитосферой Юпитера заряженными частицами оказалось как можно больше всего.

— Вот бы там искупаться! — вздыхает Лили. — Только представьте — нырнуть в такое море… — В окне-экране появляется ее аватарка, скользящая в купальнике на серебристого цвета серфинговой доске вниз по километрам вакуума.

— Смотри не подгори, — подкалывает кто-то — надо думать, Кэс; кожа аватарки Лили вдруг краснеет, словно жарящееся мясо; фигурка отчаянно размахивает ручками, будто предупреждая.

— И тебе того же желаю! И окну, в которое ты пролез.

Виртуальный вакуум за окном заполнила возня аватарок — по большей части таких, что были сделаны по образу и подобию человеческому. Они сошлись в потешной битве — так половина детей на борту сбрасывала подсознательный страх перед неизвестным. Ведь за пределами корабля-приюта таилась враждебная окружающая среда — тому порукой был поджаренный аватар Лили.

Эмбер берет инфоблокнот и возвращается к работе. Ей предстояло заполнить кипу бланков и тьму документов, прежде чем экспедиция приступит к работе. В голове у нее — грозная мешанина цифр и фактов. Масса Юпитера — 1,9×10²⁷ кг. Вокруг него обращается двадцать девять лун и примерно двести тысяч мелких тел вроде обломков метеоритов, по размерам превышающих фрагменты колец, ведь Юпитер, как и Сатурн, тоже располагает кольцами, пусть и не столь заметными. В общей сложности сюда добрались шесть больших государственных орбитальных платформ и еще двести семнадцать микрозондов, из коих все, за исключением шести, частно развлекательные. Первую пилотируемую экспедицию снарядили шесть лет назад лаборатории ESA; за ней последовали парочка сумасшедших космических старателей и коммерческая станция, разбросавшая полмиллиона пикозондов по всей юпитерианской системе. Теперь прибыл и «Алый», а вместе с ним еще три судна с человеческим грузом (одно с Марса, а два других — с низкой околоземной). Колонизация будто бы идет полным ходом — если бы не одно «но»: задействовано было как минимум четыре взаимоисключающих Великих Плана касательно того, как нам обустроить старый добрый Юпитер.

Кто-то тыкает в Эмбер пальцем:

— Эй, что творишь?

Она открывает глаза. Перед ней — Сю Ань собственной персоной.

— Домашку разгребаю. Мы тут, конечно, прилетели на Амальтею, но наш банковский счет остался в Рено, поэтому кто-то должен заполнить все бумаги. Моника просила меня с этим помочь. Та еще фигня.

Ань наклоняется поближе к экрану блокнота и всматривается в перевернутый текст.

— Агентство по защите окружающей среды?

— Оно самое. «Предварительный анализ возможного влияния на окружающую среду» — форма 204-б, страница вторая. Мне нужно перечислить все непроточные водоемы в пяти километрах от зоны добычи полезных ископаемых. Если же шахта пролегает ниже уровня грунтовых вод — перечислить все ручьи, водоемы и реки на расстоянии, равном глубине шахты в метрах, умноженной на пятьсот метров, вплоть до максимального расстояния в десять километров ниже по течению в направлении главного уклона местности. Для всех водоемов требуется составить список всех подвергающихся опасности или включенных в списки охраняемых видов птиц, рыб, млекопитающих, рептилий, беспозвоночных или растений, обитающих в пределах десяти километров…

— …от шахты на Амальтее, что обращается на расстоянии 180 тысяч километров от Юпитера, не имеет атмосферы и на поверхности которой можно схватить смертельную дозу облучения всего за полчаса? — Ань покачивает головой — и тут же портит всю игру, хихикая.

Эмбер глядит наверх. На стенке-экране перед ней, где все еще в разгаре виртуальная драка, кто-то — наверное, Ник или Борис — пристал к ее аватарке: сзади ее жмет огромный мультяшный пес с хлопающими ушами и неправдоподобно большим причиндалом, явно намереваясь вступить в цифровой половой контакт.

— Вот мерзавцы! — Стряхивая первоначальное оцепенение, вызванное абсурдностью сцены, Эмбер отшвыривает электронные бланки и выводит на экран новый аватар, придуманный ею накануне вечером. Новичка зовут Спайк, и он — очень злой тип. Снося псу в один удар голову, он мочится ему в трахею (человеческую — зато анатомически правдоподобную), а Эмбер тем временем сканирует окрестности, пытаясь догадаться, кто из этих хохочущих малолетних придурков мог быть автором похотливой псины.

— Дети, остыньте!

Эмбер оборачивается на голос. На звуки всеобщего разгула выходит одна из прото-Франклинов — темнокожая женщина лет двадцати с небольшим.

— Вас уже и пятьсот секунд одних нельзя оставить, чтоб драка не началась?

— Это не драка, а силовой обмен мнениями! — поправляет Эмбер.

— Ну да, ну да. — Франклин со скрещенными руками и чопорно-покровительственным выражением на ее (их!) лице отклоняется назад, зависая в воздухе. — Мы уже слышали эту сказочку. В любом случае, — женщина широким интерактивным жестом очищает экран от детских аватарок, — у меня новость, мерзкие детишки. Нашу заявку утвердили! Как только выключим двигатель и оформим все бумаги, фабрика начнет работу. Пришло время всем показать, из какого теста мы сделаны…

Эмбер вспоминает события пятилетней давности.

Она в каком-то двухэтажном сельском доме где-то на западе. Это временное жилище — на тот срок, пока ее мать проводит аудит на мелкой фабричке, где кропают микросхемы допотопного СБИС-типа [69] для нужд Пентагона — тех, что еще остались после сокращений бюджета. Мать маячит над ней, угрожающе взрослая, в темном костюме и с инфосерьгами в ушах.

— Ты пойдешь в школу, и точка!

Мать — блондинка-мадонна, Снежная Королева, из самых эффективных охотниц за головами, что есть у налогового управления: может вогнать в панику взрослых мужиков-управленцев просто моргнув. А вот Эмбер, встрепанная восьмилетняя оторва, пока еще не умеет давать отпор по-настоящему. И протест ее выглядит жалко.

— Не хочу! — Демоны метакортекса нашептывают ей, что такая реакция небезопасна, и Эмбер уточняет: — Мам, там меня затравят. Я слишком на них не похожа. Кстати, я знаю, ты хочешь, чтобы я общалась с ровесниками, но разве не для этого Интернет? Я прекрасно могу общаться и дома.

И — вот так неожиданность: мать опускается на колени и заглядывает дочери в глаза. Происходит это на ковре в гостиной, декорированной в ретростиле семидесятых годов: сплошной коричневый вельвет и ядовито-оранжевые обои. Домашнюю обслугу-роботов нигде не видать: все попрятались в страхе.

— Послушай, милая. — Голос у матери хрипловатый, насыщенный эмоциональными переливами не менее, чем эфир в ее офисе — духами, скрывающими вонь страха клиентов. — Я знаю, что́ тебе пишет отец, но это все неправда. Тебе нужно общество — физическое общество детей твоего возраста, потому что ты натуральная, а не какой-то искусственный уродец, несмотря на всю головную начинку. А натуральным детям, таким, как ты, нужна компания, иначе они вырастут странными, с отклонениями. Ты ведь так много для меня значишь! Я хочу, чтобы ты выросла счастливой, а этого не произойдет, если не научишься ладить со сверстниками. Ты станешь киберуродцем, Эмбер. Чтобы сохранить душевное здоровье, ты должна ходить в школу, укреплять свою ментальную иммунную систему. То, что нас не убивает, делает нас сильнее, так ведь?

Ее слова — грубый моральный шантаж, просчитываемый на раз-два, манипуляция во всей красе. Но аналитический блок предостерегает Эмбер от резких выпадов, указывая, что эмоциональное состояние матери намекает на вероятность рукоприкладства: ноздри чуть расширены, дыхание учащенное, щеки красные. Эмбер, в союзе с вживленным в мозг блоком и метакортексом распределенных киберагентов, в свои восемь лет уже достаточно взрослая, чтобы моделировать, предвидеть и избегать телесных наказаний, но внешность ребенка провоцирует старших, росших в более примитивную эпоху. Эмбер вздыхает и надувает губки, давая матери понять: соглашаться дочь не желает, но силе — подчиняется.

— Ну ладно! Если ты так хочешь…

Мать встает, ее взгляд обращен куда-то вдаль — наверное, велит «Сатурну» прогреть двигатель и открыть ворота гаража.

— Да, я этого хочу, глупышка. А теперь пойди надень туфли. Заеду за тобой после работы. Кстати, у меня есть для тебя сюрприз: сегодня вечером поедем вместе смотреть новую церковь. — Мать улыбается, но улыбка не находит отклика в ее глазах — это просто сокращение лицевых мышц. Как Эмбер уже усвоила, таким вот образом мать симулирует классическое среднеамериканское воспитание — веря, что таковое пригодится Эмбер где-то в стремительном потоке будущего. Церкви нравятся ей самой ничуть не больше, чем ее дочери, но споры бесполезны. — Ты же будешь хорошей девочкой?..

Имам молится в гироскопически стабилизированной мечети.

Его мечеть не особо велика, и имам в ней — единственный правоверный: он возносит Аллаху молитву каждые семнадцать тысяч двести восемьдесят секунд. Он передает по Сети приглашение на молитву, но в пространстве Юпитера нет других верующих, и откликнуться на его призыв некому. Время в промежутках между молитвами он посвящает неотложным проблемам систем жизнеобеспечения и учебе. Ученик Хадита и специалист по системам, основанным на познании [70], Садек участвует в совместном проекте с другими учениками, создающими пересмотренные и согласованные версии всех известных иснад, чтобы создать основу исследования сути исламской юриспруденции с новой перспективой — той, которая им отчаянно потребуется, если произойдет долгожданный контакт. Если инопланетяне ответят. Может быть, они сумеют разъяснить досадные вопросы, которые терзают ислам в век ускоренного сознания. Уж на плечи Садека, представителя ислама на орбите Юпитера, эти вопросы давят особенно тяжко.

Садек — худой мужчина с коротко остриженными черными волосами и выражением постоянной усталости в глазах: в отличие от команды «Алого», он со своим кораблем один на один. Первоначально его корабль был иранским отделяемым блоком китайской капсулы «Шеньчжоу-В», с китайским же модулем космической станции типа 921, приклепанным на его хвостовую часть. Однако сия несуразная химера, словно созданная в шестидесятых годах двадцатого века — похожая на алюминиевую стрекозу, трахающуюся с банкой «кока-колы», — обрела на носу плазменный парус типа 2М2Р [71], построенный прямо на орбите одним из предприятий «Daewoo»; подгоняемый солнечным ветром, он донес Садека и его тесную космическую станцию до Юпитера всего за четыре месяца. Один тот факт, что Садек сюда добрался, мог сам по себе считаться триумфом веры, однако имам страдал от гнетущего одиночества. Обратив зеркала своей мини-обсерватории к «Эрнесту Алому», он поразился его размерам и продуманности конструкции. Налицо привилегии европейского финансирования, полуавтономных инвестиционных фондов с различными протоколами бизнес-циклов, запустивших прогресс коммерческого освоения космоса. Сам Пророк, да пребудет с ним мир, осудил ростовщичество, но наверняка бы призадумался, глядя на то, как эти капиталистические свиньи демонстрируют свою мощь над БКП [72]…

Закончив молитву, Садек проводит на коврике еще несколько драгоценных минут. В этом окружении ему непросто медитировать: если молча стоять на коленях, начинаешь слышать гудение вентиляторов, обонять запах старых носков и пота, ощущать во рту металлический привкус озона, исходящий от генераторов кислорода «Электрон». Трудно стать ближе к Аллаху в этом подержанном космическом корабле — подачке высокомерной России амбициозному Китаю. В конце концов корабль сей достался истинно верующим, нашедшим ему наилучшее применение. На игрушечной космической станции их эмиссар зашел очень далеко, но кто скажет наверняка, намеревался ли Аллах послать людей жить сюда, на орбиту вокруг распухшей, как красная язва, планеты?

Покачивая головой, Садек сворачивает коврик и ставит его у единственного на весь корабль иллюминатора. Им овладевает тоска по дому — и по детству в душно-запыленном Йезде, и по долголетней учебе в Куме [73]. Он крепит дух свой, обводя взглядом станцию, что ныне ему столь же близка, сколь была когда-то квартирка на четвертом этаже панельного дома, где ютились родители Садека, рабочий автозавода с женой-домохозяйкой. Внутреннее пространство корабля, и без того не большее, чем у школьного автобуса, загромождено от пола до потолка кладовыми отсеками, консолями инструментов и целыми слоями голых труб и кабелей. Около теплообменника, постоянного источника тревоги, в конвективных потоках кружится пара глобул антифриза, две заблудшие в невесомости медузы. На руках Садек отталкивается и плывет по станции, разыскивая пластиковую грушу с герметиком, приготовленную как раз для таких случаев. Найдя, раскатывает кожух с инструментами и велит одному из своих агентов найти подходящую суру из ремонтной инструкции: пора заделать это протекающее сочленение раз и навсегда.

Его ждет где-то час серьезной работы; потом он отведает рагу из сублимированной баранины с чечевичной пастой и отварным рисом, выпьет бутылочку крепкого чая, затем займется проверкой последовательности операций очередного маневрирования на орбите. Быть может, если на то будет воля Аллаха, никаких новых системных сбоев не возникнет, и он посвятит своим исследованиям час или два между вечерней и последней молитвами. А послезавтра, возможно, даже удастся на пару часов расслабиться и посмотреть один из старинных фильмов, которые так его восхищали, помогали проникнуть в чужие культуры. Например, «Аполлон-13». Нелегко быть единственным членом экипажа во время долгой космической миссии, но Садеку еще труднее, потому что ему не с кем поговорить: сигнал до Земли идет целых полчаса. К тому же, насколько ему ведомо, он здесь — единственный правоверный на полмиллиарда километров вокруг.

Эмбер вспоминает, как набрала парижский номер и стала ждать ответа. Женщину на экране телефона она узнала тогда сразу: мать называет ее «отцовской подстилкой» (как-то Эмбер наивным образом полюбопытствовала, что означает «подстилка», и мать влепила ей тумака — не сильного, воспитательной острастки ради).

— Папа там?

Вид у женщины слегка удивленный. Волосы у нее светлые, как и у матери, но явно крашеные, подстриженные очень коротко, по-мужски.

— Oui. В смысле, да. — Она неуверенно улыбается. — Хочешь с ним поговорить?

— Хочу его увидеть. — Эмбер стискивает телефон, как спасательный круг. Моделька — дешевая, одноразовая, этакая игрушка из коробки с хлопьями для завтрака, и его корпус из пластокартона уже начал размягчаться в ее влажной ладошке. — Мама мне не разрешит, тетя Нетти…

— Тише. — Аннет, прожившая с отцом Эмбер вдвое дольше, чем он сам жил с мамой, улыбается. — Ты уверена насчет этого телефона? Твоя мама о нем не знает?

Эмбер оглядывается. В комнате отдыха она сейчас одна — время переменки пока что не подошло, но учителю она сказала, что ей очень нужно выйти.

— Уверена. Вероятность по двадцати наиболее значимым факторам выше нуля целых девяти десятых. — Ее модуль байесового анализа замечает, что точный расчет невозможен, ведь мать еще никогда не ловила ее с одноразовыми телефонами, но… будь что будет. Да и потом, у папы не будет неприятностей, раз он об этом не знает, так ведь?

— Отлично! — Аннет смотрит куда-то в сторону. — Мэнни! Звонок-сюрприз!

На экране появляется папа. Она видит его лицо целиком, и выглядит он моложе, чем в прошлый раз — наверное, перестал носить неуклюжие старинные очки.

— Привет, Эмбер! Ты где там? Мать знает, что ты мне звонишь? — На этом последнем вопросе его голос выдает тревогу.

— Нет, — уверенно отвечает она, — это телефон из пачки хлопьев.

— Уф… Послушай, милая, всегда помни: никогда не звони, если мать может об этом узнать. Иначе она спустит на меня всех своих псов-юристов с ножницами и раскаленными щипцами. Скажет им, будто это я заставил тебя позвонить. Поняла?

— Да, папочка. — Она вздыхает. — Знаешь, почему я звоню?

— Хм! — На секунду он кажется застигнутым врасплох, потом — серьезно кивает. Папа Эмбер нравится: он всегда воспринимает ее слова всерьез. И пусть ей жутко неудобно брать взаймы телефон у одноклассницы или пробивать ходы через мамин сетевой брандмауэр, кусачий не хуже питбуля, игра всегда стоит свеч. — Мои уши в твоем распоряжении. Есть какие-то новости? Как твои дела?

Придется говорить кратко: эти одноразовые телефоны позволяют беседовать лишь в рамках заранее оплаченной суммы, а международный тариф у них просто запредельный, и сигнал окончания разговора может прозвенеть в любую минуту.

— Я хочу вырваться, папа. Я серьезно. Мамуля с каждой неделей становится все более чокнутой: таскает меня по разным церквям, а вчера закатила скандал из-за того, что я разговаривала со своим терминалом. Хочет отвести меня к школьному психологу — а для чего? Я устала ее постоянно слушаться! Не такая уж я и маленькая! Всякий раз, когда я пробиваю брандмауэр, она пытается спустить на меня контекстного ограничителя, из-за него у меня голова болит. Даже думать ясно не выходит! — Совершенно неожиданно для самой себя Эмбер начинает плакать. — Прошу тебя, вытащи меня отсюда!

Изображение отца дрожит, картинка смещается: на экране возникает встревоженная тетя Аннет.

— Ты ведь знаешь, что твой папа ничего не может сделать. Иначе юристы твоей мамы свяжут его по рукам и ногам.

Эмбер шмыгает носом:

— А ты можешь помочь?

— Попробую, — обещает папина подстилка, и на этой ноте телефон подыхает.

Разведывательный дрон «Эрнеста Алого» сбрасывает модуль с инструментами, и тот начинает пятидесятикилометровое контролируемое падение к похожей на картошку скале. На его фоне, как импрессионистская заставка для рабочего экрана безумного космолога, висит огромный прибывающий диск Юпитера. Пьер кусает нижнюю губу, концентрируя разум на управлении модулем.

Эмбер в черном спальном мешке зависает у него над головой, как огромная летучая мышь, рассматривает его стриженные «под горшок» волосы и жилистые руки, лежащие по краям интерактивного рабочего стола. Свобода в это время смены ей — как бальзам на душу. Раб на денек — интереснейший опыт, а заодно и отдых: жизнь на «Эрнесте Алом» настолько заполнена делами, что на бездельничанье времени ни у кого не остается (во всяком случае, пока не будут собраны большие жилые модули «Поселения-1» и пока не раскроется в направлении Земли широкополосная тарелка связи). Они вкладывают все силы в осуществление чрезвычайно сложного плана, разработанного на Земле командой поддержки, дурака валять некогда: проект полагается на беззастенчивую эксплуатацию детского труда — дети расходуют меньше ресурсов. Повзрослев, они станут богачами (но это обстоятельство, впрочем, не останавливает яростные протесты на Земле). Для Эмбер возможность поручить кому-то свою работу в новинку, и она старается не упустить ни единой минуты.

— Эй, подстилка, — лениво интересуется она, — как там твои дела?

— Справляюсь, спасибо, — фыркает Пьер.

Эмбер подмечает, что он все время прячет от нее взгляд. Ему тринадцать — не пора ли начать увлекаться девочками в эти-то золотые годы? Видя, как он тих и сосредоточен, она запускает скрытый агент-зонд разведать его внешние границы. Ни намека на то, что он заметил, но зонд отскакивает, не способный вклиниться в его ментальную защиту.

— Модуль вышел на круизную скорость[74], — неохотно добавляет он, когда двухтонная конструкция из металла, керамики и синтетических алмазов устремляется к поверхности Барни со скоростью 300 км/ч. — И прекрати копаться у меня в мозгах — и без твоих соплей управление на три секунды запаздывает.

— Хочу и копаюсь, мальчик на побегушках. — Эмбер показывает ему язык.

— А если я из-за тебя уроню модуль? — Он обращает к ней серьезный взгляд.

— Ты прикрывай свою задницу, а я уж как-нибудь прикрою свою, — брякает она и тут же заливается густой краской. — Ну ты понял, да?

— Я-то? Я-то — да. — Пьер широко ухмыляется и возвращается к рабочему столу. — Ну а вот насчет тебя я не уверен. На твоем месте я бы следил за языком. Уж больно много ты двусмысленностей выдаешь, и все — сальные и несмешные. Так тебя когда-нибудь примут за взрослую бабу.

— Ты занимайся своим делом, а я займусь своим, — с нажимом произносит Эмбер. — И для начала — доложи-ка обстановку.

— Всё пучком. — Пьер откидывается назад, сплетает пальцы рук, поглядывая на экран. — Модуль продрейфует еще пятьсот секунд, затем на полпути пройдет автокоррекция курса — ну а там уже и тормозные двигатели перед посадкой запустятся. А нам с тобой придется еще час ждать, пока он развернется и начнет разматывать катушку кабеля. Тебе прямо все-все подробности разжевать?

— А то! — Эмбер расправляет спальник на манер крыльев и зависает в воздухе. Сейчас она чувствует себя поистине королевой положения, и напускные строгости-формальности Пьера ее скорее смешат. М-да, похоже, он взаправду к ней неровно дышит.

С интерактивного окна звякает оповещение.

— Тебе письмо, — сообщает Пьер все тем же скучным тоном. — Мне зачитать?

— Какое такое письмо? — На экран выпрыгивает сообщение: змеистый шрифт, строка букв ползет справа налево, совсем как текст в ее корпоративном документе, ныне надежно припрятанном в депозитной ячейке банка в Цюрихе. У нее уходит какое-то время на скан текста грамматическим агентом, способным сладить с арабским, и еще минута — чтобы до нее дошел смысл послания. Когда все эти этапы пройдены, Эмбер разражается руганью — громогласной и долгой.

— Мамка, ну что ты за сволочь такая! Ну зачем так поступать!!!

Корпоративный документ прибыл в огромной коробке курьерской службы «Федерал экспресс», адресованной Эмбер. Произошло это в ее день рождения, когда мать была на работе, и Эмбер запомнила все настолько хорошо, словно это было час назад.

Она помнит, как подняла руку и приложила большой палец к инфоблокноту курьера, ощутив покалывание от идентификаторов, анализирующих ее ДНК. Потом она затащила коробку в комнату. Когда Эмбер потянула за петельку, коробка сама по себе раскрылась, извергнув компактный трехмерный принтер, стопку бумаги листов на двести или триста с текстом, отпечатанным дурацкими старомодными чернилами, и маленькую черно-рыжую в пятнах кошечку с большим символом «@» на боку. Кошка вылезла из коробки, забавно тряся головой и прижимая уши, потянулась — и уставилась на девочку.

— Ты Эмбер? — промурлыкала она.

— Ну да, — робко откликнулась Эмбер. — А ты — от тети Аннет?

— Нет, мать твою, от Зубной Феи. — Кошка подступила поближе и ткнулась головой в ее коленку, измазывая ей весь юбочный подол ароматической железой меж ушей. — Слушай, а тунца на кухне не сыщется?

— Мама не любит морепродукты. — Эмбер развела руками. — Говорит, это все плоды карго-культуры. Кстати, у меня сегодня день рождения!

— Ну с праздничком, мать тебя за ногу. — Кошка зевнула — совсем как настоящая. — Я твой подарочек от папки. Мудозвон уложил меня в спячку и сунул в коробку, чтобы я тебе показала, как работать с другими подарочками. Но послушай моего совета — выкинь этот хлам к хренам собачьим. Добром это все для тебя не кончится…

— А что за остальные подарки? — перебила Эмбер кошку, радостно хлопая в ладоши. — Какой-то новый секретный девайс? Или пистолет, чтобы я застрелила отца Уоллеса?

— Херушки. — Кошка, снова зевнув, свернулась на полу возле принтера. — Это какая-то завиральная бизнес-моделька, призванная вырвать тебя из когтей мамаши. Но советую с этим всем поосторожнее: папец твой говорит, что законность этого дела узко ограничена юрисдикцией. Твоя мама может спалить поляну, если узнает, как оно все работает.

— Ну, блин, все равно — здорово. — Вообще, Эмбер в восторге уже просто потому, что сегодня ее день рождения, мать на работе, а она дома совсем одна, если не считаться с телевизором, настроенным на режим «морального большинства». С тех пор как в арсенал родительницы, способствующий окучиванию Эмбер, добавилась религия, дела пошли ну совсем уж туго. До такой степени туго, что самая лучшая вещь в мире, какую тетя Аннет могла отправить ей, — это какая-то выстроенная отцом афера, позволяющая забрать Эмбер отсюда. Если это не сработает, мама отведет ее в церковь сегодня вечером, и она уверена, что в конечном итоге снова устроит сцену. Терпимость Эмбер к своевольному идиотизму быстро уменьшается, и, хотя создание ее меметического иммунитета вполне может быть настоящей причиной того, что мама навязывает ей это дерьмо — иногда посылы маминых поступков вообще трудно раскусить, — обстановка зримо накалилась с тех пор, как Эмбер исключили из воскресной школы за то, что она энергично защищала теорию эволюции.

Кошка принюхивается, брезгливо тычет лапой в принтер.

— Ну что, — говорит она, — врубай давай.

Эмбер открывает крышку принтера, вынимает блоки упаковочного пенопласта.

Включенный в сеть прибор урчит и веет теплом через решетку в задней стенке; пока формующие головки охлаждаются, он сканирует метрику Эмбер и принимает ее как свою хозяйку.

— Что теперь делать? — спрашивает девочка.

— Найди страницу с заголовком README, потом — по шагам, вперед. — Кошка явно скучает. Жмурясь, она выдает с издевательским французским акцентом: — Лё р’идми имеет указания пур эксекусьон кор’пор’ативного документа. В случае непоняточек обр’атитесь за помощью к ля ИИНеко. — Нахальная зверюга морщит нос, словно сгоняя с него муху. — Предупреждение от Аннет: не доверяй кошке сверх меры, животину эту частенько перепрошивали, так что она очень избалованная. А еще твоя мать настраивала нейросеть у этой штуки еще тогда, когда они с твоим отцом были вместе. Конец предупреждения. Ох, ну и сука же эта парижанка! Клянусь, еще раз встретимся — нассу ей в ящик с трусами, налиняю прямо в биде. — Голос кошки переходит на низкий злобный бубнеж.

— Ну-ну, не куксись. — Эмбер быстро просматривает распечатку с README. Папа ей всегда говорил, что корпоративные документы — орудие мощное, а этот оказался и вовсе экзотикой по любым стандартам: есть некое общество с ограниченной ответственностью, зарегистрированное в Йемене, находящееся на перепутье между шариатом и глобальными мастодонтами от мира юрисдикции. Ухватить суть оказалось нелегко, даже располагая персональной сетью без трех минут разумных цифровых агентов с безлимитным доступом к целым библиотекам международных торговых законов; осмысление далось не без тягот. Эмбер нашла документацию в высшей степени загадочной; ее взволновало отнюдь не то, что половина бумаг была написана на арабском (это бы уладили грамматические агенты), и даже не то, что в тексте было пруд пруди S-выражений и трудно усваиваемых кусков на ЛИСПе [75], а то, что компания, похоже, провозглашала своей целью… рабовладение.

— Что за фигня? — вытаращилась Эмбер на кошку. — Это как понимать?

— Ты меня спрашиваешь? — Кошка злобно прищурилась. — Эту галиматью, по-твоему, я сочинила? Твой отец — тот еще чудачок, а твоя маман его ненавидит только за то, что до сих пор любит, у нее от этого крыша едет, смекаешь? Может, она это дело сублимирует, если те церковные идеи, которыми она тебя потчует, для нее что-то всерьез значат. Твой отец полагает, что она помешалась на контроле над тобой. Как бы то ни было, но, когда он сбежал, она добилась судебного запрета на контакты с тобой, но забыла прикрыть и его подружку, и теперь та купила этот мешок гребаных сюрпризов и послала тебе. В общем, родич твой создал и зарегистрировал эти компании и запрограммировал этот принтер — в отличие от принтера твоей маман, не подрубленный к сетевому фильтру, — исключительно для того, чтобы ты смогла уйти от нее легально, просекаешь? Ты же этого хотела?

Эмбер быстро пролистала вводную часть документа (по большей части написанные на UMLе [76] заунывные графики и схемы), отыскивая суть плана. Йемен — одна из немногих стран, где разом действуют традиционный суннитский закон шариата и устав обществ с ограниченной ответственностью. Владеть рабами там разрешено: подвох скрыт в том, что рабовладелец покупает опцион, гарантийно обеспеченный доходом подписавшего договор работника, причем проценты по сделке растут быстрее, чем несчастная жертва способна их выплачивать, — а компании являются юридическими лицами. Если Эмбер продаст себя в рабство, то компании придется понести юридическую ответственность за ее поступки и содержание.

Остальная часть юридического аппарата — процентов девяносто — является набором изменчивых корпоративных механизмов, созданных на базисе конституций, позволяющих создавать отвечающие полноте Тьюринга уставы компаний, играющих роль номинальных владельцев для рабовладельческого контракта. А на дне всей этой корпоративной игры в наперстки таится трастовый фонд, в котором Эмбер — главнейший акционер и получатель доходов. Став совершеннолетней, она обретет полный контроль над всеми компаниями в структуре и сможет выкупиться из своего рабства, а до той поры ее личный трастовый фонд надзирает за компанией, владеющей ею самой, пресекая попытки перепродать Эмбер кому-то еще. И финальный аккорд: сеть компаний уже провела общий слет акционеров, поручивший срочно доставить имущество трастового фонда в Париж. Билет на самолет в один конец прилагается.

— Мне, наверное, стоит согласиться? — без уверенности в голосе спрашивает у кошки Эмбер. Трудно судить, насколько электронная зверюга умна — копни поглубже, и за всеми ее семантическими схемами наверняка вскроется зияющая пустота, — но пока что доводы с ее стороны звучат как минимум интересно, как максимум убедительно.

Сев, кошка накрыла хвостом лапы.

— Ну, я ничего тебе навязывать не стану. Если дашь согласие — сможешь уехать, жить с отцом, но в случае чего твоя маман запросто завалится к нему верхом на атомной бомбе с кнутом в руке, а тебя просто обвяжут цепями и уволокут обратно ее верные юристики. И, да, хочешь совет? Свяжись с Франклинами и уболтай их принять тебя в космоэкспедицию — уж в космосе-то никто не всучит тебе прошение явиться в суд. Кроме того, у них зреют долгосрочные планы выхода на рынок CETI, чтобы заняться расшифровкой инопланетных посланий. Раз уж хочешь услышать мое искреннее мнение, жизнь в Париже — та еще хрень, а твой сраный предок и его парижаночка — совершенно невыносимые тусовщики. У них в жизни нет времени для ребенка — да что там, даже для кошки вроде меня, если подумать. Из вечера в вечер они только и делают, что шатаются по фэшн-вечеринкам, дискотекам и операм, — словом, по всей этой чепухе для не вполне созревших взрослых. Они тебя только с пути собьют, мелюзга. К черту это — расти рядом с предками, которые берут от жизни не в пример больше тебя.

— Гм. — Эмбер морщит нос, наполовину задетая кошачьим вопиющим интриганством, наполовину понимающая, что тут есть над чем подумать. Вычислительные мощности ее мозга распределяют задачу, перегружая домашнюю сеть: часть анализирует хитроумную карточную пирамиду структур компаний, часть — прикидывает, где план может пролететь, часть раздумывает — с некоторым трепетом — над тем, как здорово будет снова повидаться с папой. Но если у него действительно не будет на нее времени…

— Расскажи-ка о Франклинах. Это семейная пара? — спрашивает она у кошки. Все это время 3D-принтер усердно трудится: из криогенной высоковакуумной рабочей зоны под аккомпанемент негромкого шипения вынимаются последние крохи тепла. Недра машины рождают когерентные пучки атомов из конденсатов Бозе — Эйнштейна [77], парящих в вакууме на границе абсолютного нуля. Выстраивая на них интерференционные структуры, машина создает атомную голограмму, выстраивая идеальную копию какого-либо оригинального предмета, точную на атомном уровне. Никаких нескладных нанотехнологических частей, способных сломаться, перегреться или как-то изменить агрегатное состояние: полчаса — и из принтера появится нечто, клонированное с точностью до индивидуальных квантовых состояний всех атомов. Кошка пододвигается ближе к теплому ветерку из воздуховодов системы охлаждения и как будто сосредотачивается на чем-то своем.

— Боб Франклин умер года за два-три до твоего рождения. Твой предок с ним общие дела вел. Да и мать, кстати, тоже. В общем, он выгрузил бо́льшую часть своего сознания в Сеть, и его последователи-попечители периодически воссоздают придурка путем загрузки в свои импланты. Этакий борганизм, при деньгах и харизме. Фишечка в том, что наш Боб незадолго до смерти вплотную налег на космические программы, а кореш твоего предка разработал для него хитроумную финансовую схему, и теперь они — или он, уж не знаю, как оно там точнее, — замахнулись на постройку космической станции. Ее забросят аж на Юпитер, разберут там на части пару-тройку мелких лун и начнут постройку фабричного обогатительного комплекса по добыче гелия-3. Как раз связано с тем CETI-замутом, я уже про него говорила, но в дальней перспективе оно, конечно, по-всякому может сыграть.

Смысл кошачьей болтовни аккуратно минует уши Эмбер — потом придется выяснить поподробнее, что это за зверь такой, обогатительный фабричный комплекс, добывающий гелий-3, — но сама идея дать деру в космос смотрится классно: форменное приключение! Эмбер обводит взглядом гостиную, и та кажется ей хронокапсулой — мини-мавзолеем со стенами, обшитыми деревом, где увяз глубоко образ той Америки, которой в реальности и не существовало никогда. Тот самый симулякр, в который хотела сбежать ее родительница. Этакая камера Скиннера [78] для дрессировки, превращения дочери в шелковую.

— А на Юпитере интересно? — спрашивает она. — Я знаю, что он — большой и не очень плотный, но там хотя бы весело? Инопланетяне будут?

— Если хочешь когда-нибудь повидать этих ублюдков, уж туда тебе в первую очередь дорога, — протягивает кошка. Принтер, рыгнув, выплевывает фальшивый, но убедительно состаренный паспорт, замысловатую металлическую печать с выгравированной арабской вязью и вакцину широкого спектра действия, созданную под иммунную систему Эмбер. — Прилепи вакцину себе на руку, подпиши три верхних экземпляра контракта, положи все в конверт и шевели батонами — нам еще на самолет успеть надо.

Судебный иск настигает Садека за обедом.

Сидя в одиночестве в тесной, заполненной гудением каморке своей станции, Садек просматривает документ. Он написан на крайне неуклюжем арабском, налицо грубый машинный перевод. Истица — американка, женщина, что особо чудно́,– христианской веры. В сущности, ее иск — та еще нелепица. Садек доедает хлеб, убирает за собой и моет тарелку и только после сосредотачивается на сути послания. Какой-то глупый розыгрыш? Похоже, нет; будучи одним-единственным кади за пределами марсианской орбиты, Садек обладает уникальной квалификацией, чтобы услышать обращение, да и случай — тот самый, когда справедливость всяко необходима.

Женщина, ведущая богобоязненную жизнь, — конечно, не истинно верная, но в какой-то степени смиренная и интуитивно чувствующая веру, — лишилась единственной дочери из-за махинаций мужа, бросившего ее несколько лет назад. То, что женщина растила дочку в одиночестве, поражает Садека — как поражает любая огорчительная черта европейского быта, — но когда он читает краткий свод бесчестных дел ее бывшего мужа, то соглашается, что иногда нужно выбрать из двух зол меньшее, — любого ребенка, взращенного подобным проходимцем, ждала бы печальная судьба. И этот человек лишил истицу дочери, причем незаконным методом — не взяв дитя в дом, не предприняв попытки заняться воспитанием, а просто хитроумно поработив по западным юридическим традициям и зашвырнув во тьму дальнего космоса, где ребенка используют в качестве слуги прогресса сомнительные силы самозваного «прогресса». Те самые силы, коим Садек, посланец уммы на юпитерианской орбите, призван всячески противостоять.

Садек в задумчивости приглаживает короткую бородку. История скверная, но как он может помочь?

— Компьютер, — диктует он, — пиши ответ истице: сочувствую вашим страданиям, но не вижу способа помочь вам. Ваше сердце взывает о помощи пред Богом, благословенно имя Его, но это, несомненно, дело для светских властей Дар-аль-Харба [79]. — Он делает паузу и прикидывает: взаправду ли это так? В голове вращаются юридические шестерни. — Если бы истица смогла отыскать способ, при помощи которого шариат мог бы обеспечить над ее дочерью главенство, то я возьмусь за дело об ее вызволении из рабства, к вящей славе Господней, благословенно имя Его, и ради Пророка, да пребудет с ним мир. Конец письма, подпись, отправление.

Расстегнув ремни, удерживающие его за столом, Садек воспаряет и барражирует в направлении дальней стены своего тесного жилья. Пульт управления телескопом втиснут между ультразвуковой прачечной и патронами с гидроксидом лития, очищающими воздух от углекислоты. Пульт уже включен: Садек проводил общее исследование внутреннего кольца, ища признаки водяного льда; за несколько секунд он подключает к контроллеру телескопа систему навигации-слежения и дает ему команду искать большой иностранный корабль неверных. В голове настойчиво бьется тревожная мысль: вдруг им что-то было в письме той женщины упущено? Оно же пришло с несколькими приложениями огромного размера — стоило бы с ними ознакомиться. Садек рассеянно просматривает сводку новостей с Земли, присылаемых наставниками, и терпеливо ждет, когда телескоп разыщет крупицу света, внутри которой томится в порабощении дочь несчастной истицы.

Стоит начать с ними диалог — и пусть все непростые вопросы сами себе ответят. Если у него выйдет убедить их, что планы неосуществимы, не будет нужды воздевать меч войны, защищая праведных от Вавилонской башни последних дней, какую намереваются возвести неверные. И если эта женщина, Памела, не солгала, Садеку не придется кончать свои дни здесь, в межпланетном холоде, вдали от престарелых родителей, брата, коллег и друзей; за одно это он будет ей весьма благодарен, потому что в глубине своего сердца он знает — в нем куда больше от ученого, нежели от воина.

— Извините, но борг усваивает иск, — отвечает секретарь. — Подождите еще минутку.

— Скотство. — Эмбер смаргивает спрайт-автоответчик Бинарной Бетти с глаз долой и окидывает свою каюту недовольным взглядом. — Прошлый век какой-то! За кого они себя держат?

— За дока Роберта Франклина, — вворачивает кошка. — Проигрышное суждение, если хочешь знать мое мнение. Боб был так одержим своей идейкой, что теперь из него вырос целый хиппарский групповой разум, по которому он размазан.

— Умолкни уже! — рычит Эмбер, но тут же раскаивается. — Прости. — Она отращивает автономную нить с полным парасимпатическим нервным контролем и отдает ей команду успокоить себя. Отращивает еще парочку, чтобы стать экспертом по шариатским законам. Она понимает, что перетягивает на себя слишком широкую полосу слабого приютского канала связи и это время ей потом придется отработать, но иного выхода нет, мать зашла слишком далеко — на сей раз это война.

Вылетев из каюты, Эмбер несется вдоль центральной оси обитаемого модуля — вся из себя бунтующая ракета в поисках достойной для вымещения гнева цели. Вот бы сейчас задать кому-нибудь жару, ух!

Но тело уже велит ей остыть и сосчитать до десяти. На задворках метакортекса агент по сборке информации утешительно потчует ее собранными знаниями, и Эмбер уже не чувствует себя заступившей за грань отчаяния. Да, она рассердилась, раздосадовалась, чуть утратила самообладание, но не более. Примерно так же она себя чувствовала, когда мама заметила, что она слишком сдружилась с Дженни Морган, — и перевела ее в новую школу в другом районе. Мама сказала тогда, что получила на работе новое назначение, но Эмбер-то знала, что та сама о нем попросила — лишь бы и дальше держать дочь в зависимости. Мать — помешанная на контроле психопатка, еще с тех самых пор, когда была вынуждена примириться с уходом отца; именно тогда она начала запускать коготки в Эмбер, но это не далось легко, потому что Эмбер умна и до мозга костей напичкана электроникой. Но теперь мамуля снова отыскала способ достать ее — даже у Юпитера. Эмбер попросту с ума бы сошла от ярости, не удерживай крышку над бурлящим котлом эмоций помощники в ее мозгу.

И Эмбер, вместо того чтобы срываться на кошке или безуспешно трезвонить через Бинарную Бетти, отправляется на охоту за борганизмом в его логово — в биопространстве.

Всего на борту «Эрнеста Алого» шестнадцать боргов-взрослых — насельников руин посмертного образа Боба Франклина. Они одолжили часть мощностей своих мозгов тому, что наука смогла воскресить из разума покойного интернет-миллиардера, самого первого Бодхисатвы эры выгрузок сознания (разумеется, если закрыть глаза на колонию лангустов). Наставница у них — женщина по имени Моника: пластичная и кареглазая, с растровыми имплантами в роговице и холодной сардонической манерой разговора, способной язвить чужие «эго» не хуже ветра в пустыне. Воссоздавать Боба у нее получается лучше других, кроме, пожалуй, стремного парня, зовущего себя Джеком. Но Моника хотя бы не тупит, если становится снова самой собой, а вот Джек, в отличие от нее, на людях вообще не являет себя. Видимо, поэтому именно ее, а не его провозгласили лидером экспедиции.

Эмбер отыскивает Монику в четвертой теплице — та колдует над водным фильтром, в котором поселились головастики. Ее фигура почти не видна под огромным раструбом, и только полосы липучки от ее набора инструментов тянутся наружу, колыхаясь на ветерке подобно неким сухопутным водорослям синего цвета.

— Эй, Моника! Найдется минутка? — окликнула ее Эмбер.

— Конечно, и даже не одна. Не подсобишь? Подай-ка компенсаторный гаечный ключ и шестигранник номер шесть.

— Сейчас. — Эмбер ловит одно из синих щупалец и исследует все вшитые в него лузы и кармашки. Некая конструкция из батареек, сервоприводов, маховикового противовеса и лазерного гироскопа собирается в ее руках сама собой, и Эмбер, пожав плечами, вручает результат скрытой раструбом Монике. — Вот.

— Ты пришла поговорить о своем обращении в иную веру, да?

— Именно! Не хочу я никуда обращаться. Плевать мне, что там хочет вывернуть мама, — я не мусульманка и никогда ею не буду! И судья не посмеет меня тронуть — у него на это никаких прав нет. — Пыл в ее голосе борется с неуверенностью.

Под отстойником фильтра что-то звякает.

— Лови! — Из-под раструба вылетает пластиковый мешок, ощетинившийся крепежом. — Я тут пока зачищу кое-что…

Эмбер хватает мешок, но слишком поздно понимает, что тот полон болтающихся в водной среде головастиков. Слизистые ленты, напичканные крошечными, похожими на запятые тварюшками, разлетаются по всему помещению — и рикошетят от стен дождем лягушачьего конфетти.

— Ой!

Моника наконец выбирается из-под трубы. Оглядывается и вздыхает:

— Ну вот еще чего не хватало…

Она отталкивается от того, что в общественном сознании считается полом, тянет из фильеры полосу впитывающей бумаги, сжимает в комок и закупоривает вентиляционную решетку над дренажом. Вооруженные контейнерами для сборки биоматериала Моника и Эмбер управляются с головастиками — к тому моменту, как все отловлены, фильера рычит и щелкает, вырабатывая целлюлозу из баков с водорослями в полосы чистой бумаги.

— Не знаешь, как сюда попала жаба? — спрашивает Моника, сдувая прядь со лба.

— Не-а. Но я видела одну в общем отсеке — за смену до конца последнего цикла. Она там прыгала повсюду, я ее поймала и подбросила обратно Оскару, он же в них души не чает!

— Придется с ним обсудить этот вопрос. — Моника смеряет раструб хмурым взглядом. — Я сейчас залезу обратно и водворю фильтр на место. Хочешь, подключу Боба?

— Гм-м… — Эмбер раздумывает. — Не уверена. Решай сама.

— Ладно, вот тебе Боб. — Черты Моники смягчаются на мгновение, а потом обретают исключительную решительность. — Что ж, смотрю, у тебя есть выбор. Хотя мать обложила со всех сторон, верно?

— Так и есть, — отвечает Эмбер понуро.

— Ясно. Считай, что я идиот, и расскажи обо всем подробно с самого начала.

Эмбер, держась за трубу, проползает немного и опускает голову, чтобы та оказалась поближе к Монике/Бобу, парящей в невесомости.

— Я сбежала из дома. Мать меня буквально в угол зажала — у нее были родительские права, а у отца нет. Поэтому папа помог мне продать себя в рабство компании. Компанией владеет трастовый фонд, а я стану его владельцем, когда достигну совершеннолетия. Так как сейчас я движимое имущество компании, она указывает мне, что юридически следует делать. Однако одновременно была основана и холдинговая компания, приказы которой отдаю я. Поэтому я в определенной степени самостоятельна. Правильно?

— Узнаю почерк Манфреда, — отзывается Моника/Боб. Ее голос с северо-английским акцентом, обретя ту ироничную вальяжность возрастного IT-специалиста из Силиконовой долины, уходит в едва ли не средиземноморское звучание.

— Проблема в том, что бо́льшая часть стран не признает рабства. А в других, которые его признают, нет эквивалента компаний с ограниченной ответственностью, не говоря уже о таких, которые могут управляться другой фирмой из-за границы. Папа выбрал Йемен — там есть дурацкая разновидность шариатских законов, у страны дерьмовая репутация по части прав человека, но они соответствуют уровню юридических стандартов, принятых в Евросоюзе, и ведут дела через турецкий законодательный брандмауэр. Так вот, формально я, пожалуй, янычарка, у которой христианка мать, что делает меня неверной христианкой-рабыней исламской компании. Но теперь эта стерва отошла в шиизм. Обычно мусульмане считают, что если отец был мусульманином, то и дети тоже мусульмане, то есть религия наследуется по отцовской линии. Но она подбирала секту очень тщательно и взяла такую, что исповедует прогрессивный взгляд на права женщин — они нечто вроде исламских либеральных конструктивистов! По своим временам Пророк ведь на голову опережал современников, и они считают, что нужно следовать его примеру — хотя бы в отношении равенства полов. Как бы то ни было, теперь мать может утверждать, что я мусульманка, и по йеменским законам со мной следует обращаться как с мусульманской собственностью компании. А их законы весьма неохотно допускают рабство мусульман. Суть не в том, что у меня есть права как таковые, а в том, что мое пасторальное благополучие становится предметом ответственности местного имама, и… — Эмбер беспомощно поводит плечами.

— А он еще не пытался заставить тебя жить по каким-то новым правилам? — уточняет Моника/Боб. — Не намеревался ограничить твою свободу воли или воздействовать на твое сознание? Скажем, включить тебе подавители полового поведения?

— Пока нет, — хмуро признает Эмбер. — Но он не лыком шит. Вполне возможно, что он использует мать и меня заодно как способ добраться до всех нас. Допустим, подаст на нас арбитражный иск, что-нибудь в этом духе. Или даже хуже! Прикажет мне полностью прогнуться под свои специфические толкования шариата. У них разрешены импланты, но требуется непременное концептуальное фильтрование. А если мне подрубят эту фигню, я в нее в итоге поверю!

— Так почему бы просто не отречься? — Моника плавно отплывает назад.

— Две причины. — Эмбер делает глубокий вдох. — Можно отречься от ислама — так я стану вероотступницей и автоматом аннулирую договор с холдингом, но тогда я попаду в лапы матери и стану от нее зависеть. Можно заявить, что документ не имеет юридической силы, потому что я была в США, когда подписала его, а рабство там вне закона, но и тогда мать сцапает меня, потому что я несовершеннолетняя. И даже если я замотаюсь в тряпки и стану вести себя очень по-мусульмански, мать, хоть и не имея надо мной власти, будет иметь — по закону — доступ к концептуальному фильтрованию. О, Боб, она все очень хорошо продумала!

— О да. — Развернувшись, Моника опускается на пол. С ее лица на Эмбер глядят глаза Боба. — Что ж, твои проблемы я выслушал. Теперь попробуй придумать, как бы в таком случае поступил твой отец. Он каждый день, еще до завтрака, выдавал на-гора с десяток отменных идей — это и сделало его знаменитым. Мать загнала тебя в угол — придумай, как от нее улизнуть!

— Ладно. — Эмбер обнимает толстый гидропонный трубопровод, будто спасательный круг. — Тут у нас юридический парадокс, ловушка, созданная из законов. Допустим, смогу я поговорить с судьей… хотя смысл? Она наверняка имеет и на него влияние. — Эмбер щурится. — Эй, Боб. — Выпуская трубу, она отталкивается от нее и воспаряет. Волосы струятся за ней, словно шлейф кометы. — Как надо действовать, чтобы заиметь себе новую юрисдикцию?

Моника отвечает с улыбкой:

— Ну, если мне не изменяет память, самый верный способ — произвести захват каких-нибудь территорий и объявить их своими угодьями. У меня есть друзья, с которыми тебе будет не лишним познакомиться. Они не очень-то коммуникабельные, да и сигнал отсюда до них идет с задержкой в два часа… Но, думаю, на твой вопрос они ответили уже очень давно. А почему бы тебе сначала не поговорить с имамом? Узнать, что у него на уме. Возможно, он тебя удивит. В конце концов, он мотался здесь еще до того, как твоя мамуля решила использовать его влияние против тебя…

«Алый» завис на тридцатикилометровой орбите, вращаясь вокруг талии похожей на картофельный клубень Амальтеи. Склоны горы Ликтос, возвышающейся на десяток километров над эквипотенциальной средней отметкой, кишат дронами.

Укладывая на склоны прозрачные листы, они вздымают облака красной сульфатной пыли. В такой близости от Юпитера, всего в 180 тысячах километров от вихрящегося ада его облаков, газовый гигант занимает половину неба изменчивым циферблатом: Амальтея обращается вокруг своего хозяина менее чем за двенадцать часов. Противорадиационные экраны «Алого» работают на полную мощность, окутывая корабль короной волнистой плазмы. Радио в таких условиях бесполезно, и люди-шахтеры управляют своими дронами через сложную сеть лазерных лучей. Дроны покрупнее разматывают катушки толстого электрического кабеля севернее и южнее места посадки: когда цепь замкнется, она станет петлей, пронизывающей магнитное поле Юпитера и генерирующей электрический ток, а также чуть замедляющей орбитальный момент Амальтеи.

Эмбер вздыхает и уже в шестой раз за последний час бросает взгляд на веб-камеру, закрепленную на стене каюты. Она сняла все плакаты и велела игрушкам убраться по своим местам. Через 33,33 минуты крошечный иранский кораблик поднимется над отрогом Моштари — настанет время для разговора с учителем. По правде говоря, на этот самый момент Эмбер всяко не молится. Если там окажется какой-нибудь старый седой болван самого закоснелого и фундаменталистского толка, то проблем не избежать. На Западе неуважение к старшим уже поколениями было неотъемлемой частью подросткового опыта, и межкультурная ветка, по которой она получала сведения об исламе, подсказала ей, что не все культуры были в восторге от такого отношения. А если молодой, умный, изворотливый… тогда совсем пиши пропало. Когда Эмбер было восемь лет, она провела ревизию «Укрощения строптивой» — сейчас ей совершенно не улыбается сыграть главную роль в собственном (межкультурном) варианте этого произведения.

Снова вздохнув, она окликает:

— Пьер!

— Да? — Его голос несется снизу: он сидит у двери аварийного отсека и плавными движениями рук-ног управляет роботом-шахтером на поверхности объекта Барни. Робот похож на протяженную многоножку, очень медленно, на цыпочках, пробирающуюся по микрогравитационным условиям. Длина объекта не превышает полукилометра по самой длинной оси, а поверхность астероида покрывает вязкая коричневая корка углеводородов и сернистых соединений, сдутых с Ио юпитерианскими ветрами. — Я уже на подходе.

— Смотри у меня. — Эмбер глядит на экран. — Сто двадцать секунд до следующего импульса. — Если быть честной, грузовую капсулу на экране она украла, но Боб сказал, что если вернуть ее на место, то ничего страшного не произойдет. Правда, она не сможет этого сделать до тех пор, пока капсула не доберется до объекта Барни и они с Пьером не найдут достаточное количество водяного льда, чтобы ее заправить. — Нашел что-нибудь?

— Пока ничего особенного. Есть ледяная жила возле одного из полюсов — грязная, зато льда не менее тысячи тонн. А вся поверхность хрупкая из-за смолы. И знаешь что, Эмбер? В этом оранжевом дерьме полным-полно фуллеренов.

Эмбер ухмыляется своему отражению на экране. Это хорошая новость. Как только направляемая ею капсула совершит посадку, Пьер поможет проложить сверхпроводящие кабели вдоль длинной оси объекта Барни. Петля получится длиной лишь в полтора километра и даст всего киловатт двадцать мощности, но конденсационный фабрикатор, также находящийся в капсуле, использует эту энергию для превращения коры Барни в полезный продукт со скоростью примерно два грамма в секунду. Используя бесплатные чертежи, предоставленные Сообществом свободных структур, через двести тысяч секунд они получат систему из шестидесяти четырех 3D-принтеров, дающих структурированную материю со скоростью, ограниченной только доступной энергией. Они начнут с большой палатки-купола и кислородно-азотной смеси для дыхания, закончат мощным сетевым кэшем и каналом прямой широкополосной связи с Землей. Через миллион секунд на руках у Эмбер окажется полностью снаряженная и обеспеченная всем необходимым колония на одного человека.

Экран начинает мигать.

— Черт! Брысь, Пьер! — Входящий вызов требовательно пульсирует. — Алло? Кто это?

На экран выводится образ тесной, весьма в стиле двадцатого столетия, космической капсулы. В капсуле — молодой мужчина лет двадцати пяти или чуть больше, с загорелым лицом, коротко остриженными волосами и бородой. На нем комбинезон цвета оливкового масла — стандартный наряд под скафандр. Он парит между терминалом телеоператорной стыковки и фотографией Каабы в Мекке, оправленной в золоченую рамку.

— Добрый вечер, — серьезно произносит он. — Я сейчас говорю с Эмбер Масх?

— Эм, ну да, это я. — Эмбер во все глаза таращится на незнакомца, ни капельки, по ее мнению, не похожего на зловещий душный образ аятоллы в черной накидке. — А вы кто?

— Я — доктор Садек Хурасани. Надеюсь, я вам не мешаю? Можете говорить со мной?

Он кажется столь взволнованным, что Эмбер на автомате отвечает кивком.

— Конечно. Это моя мать вас впутала? — Они общаются на английском, и Эмбер вдруг осознает: у Садека хорошая дикция и странно высокопарная, с легкими запинками, речь — значит, он не пользуется грамматическим модулем: выучил язык сам, самым тяжелым способом. — Если да, держите ухо востро. Формально она не лжет, но всегда выворачивает все так, чтобы другие люди делали то, что ей нужно.

— Да, всё так. — Пауза. Их все еще разделяет расстояние в световую секунду; даже и такая пустяковая задержка не проходит бесследно. — Что ж… вы уверены, что о матери следует говорить в подобном тоне?

Эмбер, набрав в грудь побольше воздуха, выдает:

— Взрослые хотя бы могут развестись. Если бы я могла от нее сбежать как-то — уже б давно сбежала. Она… — Эмбер запинается, беспомощно подыскивая нужное слово. — Вы послушайте. Она из тех, кто не умеет проигрывать. И если ей грозит поражение, уж она-то непременно все выкрутит так, чтобы соперника раздавила юридическая лавина, — вот как она поступила со мной. Неужели непонятно?

— Не уверен, что все понял, — глядя на нее с сомнением, отвечает доктор Хурасани. — Может, мне сначала объяснить, почему я обратился к вам?

— Не вопрос, валяйте. — Эмбер поражает отношение Садека к ней: он разговаривает с ней как со взрослой. Такое новое ощущение! Общаясь с человеком старше двадцати лет, да притом не одним из борганизма Боба, она почти позволяет себе забыть, что за спиной Хурасани все еще маячит зловещая материнская тень.

— Я инженер. Кроме того, я изучаю фикх, юриспруденцию. Фактически я достаточно квалифицирован, чтобы быть судьей. Правда, я пока младший по рангу судья, но это все равно тяжелая ответственность. Ваша мать, да пребудет с ней мир, подала мне прошение. Вы об этом знаете?

— Да. — Эмбер напряглась. — Но она вам врет обо мне. Вернее, искажает факты.

— Гм. — Садек задумчиво приглаживает бороду. — Что ж, это мне и надлежит уяснить, верно? Ваша мать вверила себя воле Божьей, и вы — ребенок мусульманки, и она потому заявляет…

— Она просто использует вас как свое оружие! — обрывает его Эмбер. — Я ж в рабство продалась, только бы от нее подальше оказаться, понимаете? Я стала рабыней компании, а она пытается изменить правила, чтобы вернуть меня. И знаете что? Я не верю, что ее хоть на секунду заинтересовала ваша религия — ей нужна только я!

— Но материнская любовь…

— Да о какой любви речь! — выпаливает Эмбер. — Ей нужна только власть!

Выражение лица Садека ожесточается:

— Вы мыслите как неверная. Я хочу установить истину, поэтому спросите себя: чем поспособствует нахальство вашим же интересам? — Он секунду молчит и продолжает, но уже без негодующих нот в голосе. — У вас действительно было столь плохое детство из-за нее? — Пауза, заминка. — Вы поймите, мне нужны ответы на эти вопросы, чтобы я понял, какое решение будет верней всего.

— Моя мать… — Эмбер замолкает. Мглистое облако обращений к памяти клубится в ее сознании. Запросы расходятся в пространство вокруг ядра ее мозга, как протуберанцы. Активируя набор синтаксических анализаторов сети и фильтров классов, она превращает память в визуальные образы, изображения и исторгает их в крохотный мозг веб-камеры. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Иные из этих воспоминаний настолько болезненны, что Эмбер, не удержавшись, зажмуривается.

Мать в полном боевом офисном облачении, склонившаяся над Эмбер и обещающая ей вырвать ее лексические импланты, если она и дальше будет учить грамматику с ними. Мать, извещающая Эмбер, что они снова переезжают, и за руку уводящая ее прямо из школы, прочь от друзей, которые только-только начали ей нравиться. Мать, застукавшая на телефонном звонке отцу, рвущая телефон пополам, отвешивающая звонкие пощечины. Мать, утаскивающая ее за руку в церковь. — Моя мать… очень любит контроль.

— Вот как. — Взгляд Садека затуманивается. — Вот, значит, какие чувства вы питаете к ней. И давно у вас так много… нет, простите, что спрашиваю. Вы, несомненно, знаете толк в имплантах. А бабушки, дедушки — вы с ними общались?..

— Бабушки-дедушки? — Эмбер шмыгает носом. — Родители матери умерли. Отцовские — еще живы, но с ним не общаются. Моя мать им больше по нраву. Для них я сущий ужас. Я слишком много знаю. О налоговых категориях и потребительских профилях, о всяком другом таком. Я могла вести вскрытие и анализ big data прямо у себя в голове, когда мне было четыре. Я устроена совсем не так, как маленькие дети во времена их детства, но им-то невдомек, что времена меняются. Вы ведь знаете, что старики нас на дух не переносят? Иные церкви только так и зарабатывают — проводят обряды экзорцизма по просьбам тех взрослых, что думают, что в их детей вселился дьявол.

— Что ж. — Садек снова рассеянно теребит бороду. — Должен сказать, мне еще многое предстоит узнать. Но вы же поняли, что ваша мать приняла ислам? Это значит, вы тоже — мусульманка. По закону родители имеют право выступать от вашего лица до достижения совершеннолетия.

— Я не мусульманка… и не ребенок. — Эмбер смотрит на экран. Кажется, в ее голове вырисовывается что-то толковое. Кажется, ее голову вдруг отягощают идеи, целый ворох, и все — прочнее камня и раза в два древнее времени. — Я никому не принадлежу. Что ваши законы говорят о людях, рожденных с имплантами? Что они говорят о тех, кто хочет жить вечно? Я, гражданин судья, не верю ни в одного бога. Не верю в пределы и ограничения, и потому мать не может — физически — заставлять меня делать то, чего я не желаю. Не смеет представлять мои интересы.

— Мне необходимо все обдумать, — молвит Садек с видом врача, размышляющего над диагнозом. Он смотрит прямо Эмбер в глаза. — Вскоре я свяжусь с вами снова. А пока — помните: если захотите поговорить, я к вашим услугам. Если вы решите, что я могу что-то сделать в интересах смягчения душевной вашей боли, — только скажите. Да пребудет же мир с вами и со всеми, кто дорог вам.

— И вам не хворать, — хмуро откликается Эмбер и разрывает связь. — А это еще что? — Еще один сигнал, мигающий на экране, привлекает ее внимание.

— Думаю, это посадочный модуль, — подсказывает Пьер. — Он еще не сел?

Она резко развернулась к нему.

— Эй, я же ясно тебе тогда сказала — брысь!

— Я бы пропустил все шоу. — Он ехидно ухмыляется. — У Эмбер-то новый дружок! Ну погоди, скоро всем разболтаю.

Один суточный цикл сменяет другой, и одолженный 3D-принтер, брошенный Эмбер и Пьером на поверхность объекта Барни, извергает все новые растровые атомные рисунки и атомные сети квантового плетения, становящиеся управляющими схемами и каркасами новых принтеров. Здесь нет неуклюжих наносборщиков, роботов размером с вирус, что сортировали бы деловито молекулы, — одни лишь квантовые чары атомарной голографии, рождающие модулированные конденсаты Бозе — Эйнштейна, слагающиеся в причудливые кружевные сверхпроводящие структуры. По петлям кабелей, пронизывающих магнитное поле Юпитера и медленно превращающих орбитальный момент астероида в энергию, струится электричество. Маленькие роботы копошатся в оранжевом грунте, добывая для фракционной установки сырье. Машинный сад Эмбер постепенно расцветает, сам себя же развертывает в соответствии со схемой, разработанной учениками ремесленного училища в Польше, почти не требуя человеческого участия.

В вышине на орбите Амальтеи плодятся и взаимодействуют сложные финансовые инструменты. Разработанные с конкретной целью упрощения торговых операций между инопланетными разумными существами (обнаруженными, как все полагали, восемь лет назад в рамках проекта SETI), они так же успешно играют роль фискальных брандмауэров космических колоний. Банковские счета «Эрнеста Алого», калифорнийские и кубинские, успешно растут — с момента входа в близ-юпитерианское пространство приют застолбил примерно сто гигатонн скальных обломков и небольшую луну, вполне соответствующую определению «суверенный планетоид» по типологии Международной астрономической комиссии. Борганизм усердно работает, направляя детский труд на добычу юпитерианского гелия-3, — его участники столь сосредоточены на этой задаче, что бо́льшую часть времени пользуются собственными личностями, не утруждаясь запуском Боба, дающего им один на всех мессианский порыв.

В световом получасе отсюда усталая Земля то спит, то снова пробуждается в циклах своей древней орбитальной динамики. В Каире теологический институт обсуждает дары, принесенные нанотехнологиями: если использовать репликатор для изготовления копии полоски бекона, точной вплоть до молекулярного уровня, но никогда не находившейся в свиной туше, то считать ли такой продукт нехаляльным? Если разум правоверного скопирован в памяти вычислительной машины путем симуляции всех мозговых синапсов, то является ли теперь компьютер мусульманином? А если нет, то почему? И если да, то каковы его права и обязанности? Религиозные бунты на Борнео лишь подчеркивают всю остроту этих технотеологических вопросов.

Другие бунты — в Барселоне, Мадриде, Бирмингеме, Марселе — выносят на повестку дня социальный хаос, рожденный дешевыми процедурами по обращению старения вспять. «Ликвидаторы зомби» (обозленные толпы молодежи, выступающие против геронтократии Европы, лишившейся своих седин) стоят на том, что люди, родившиеся до сверхсетевого периода, не способные обращаться с имплантами, не являются истинно разумными. Злость молодежи уравнивается лишь гневом динамичных семидесятилетних из поколения «бэби-бума», чьи тела частично восстановлены, но разумы так и остались в более медленном и более предсказуемом столетии. Псевдомолодые «бумеры» ощущают себя преданными, вынужденными вернуться на рынок труда, но не способными тягаться с ускоренной уймой имплантов культурой нового века; их добытый тяжким трудом опыт дефляционное время сделало безнадежно устаревшим.

Бангладешское экономическое чудо стало типичным для новой эпохи. Нацию захлестнула волна дешевой и неподконтрольной биоиндустриализации с темпом роста, превышающим двадцать процентов: бывшие рисоводы теперь снимают урожаи пластика и разводят коров для переработки молока в шелк, а их дети изучают морскую культуру и проектируют дамбы. Мобильные телефоны имеются у восьмидесяти процентов населения, а грамотность поднялась до девяноста процентов, и беднейшая прежде страна наконец-то вырвалась из своего исторического инфраструктурного капкана и начала развиваться. Еще одно поколение, и они станут богаче, чем Япония.

Радикально новые экономические теории строятся вокруг пропускной способности, скорости света как фундаментальном ограничении на минимальную задержку передачи данных и идеях CETI, проекта по связям с внеземными цивилизациями. Космологи и квантовые физики строят причудливую теоретическую основу для решения задачи о релятивистском распространении финансовых инструментов. Пространство, вмещающее информацию, и структура, ее обрабатывающая, приобретают ценность, а пассивная материя вроде золота обесценивается. Выродившиеся ядра традиционных фондовых бирж вышли в свободное падение, дымовые трубы микро– и био– нанопроцессоров шатаются и обрушаются — землю сотрясает поступь репликаторов и самомодифицирующихся идей. Наследники новой эры смахивают на новую волну варваров-контактеров, которые закладывают свое будущее на тысячелетие против шанса получить подарок от залетного инопланетного разума. Некогда атлант силиконового века «Майкрософт» окончательно сползает в небытие.

С прорывом в австралийской глуши «зеленой слизи» — грубого биомеханического репликатора, жрущего все на своем пути, — удалось сладить ковровыми бомбардировками вакуумными бомбами. ВВС США латают и приводят в рабочее состояние две эскадрильи В-52, передав их в распоряжение постоянного комитета ООН по самореплицирующимся видам оружия; CNN выявили, что один из пилотов-добровольцев с телом двадцатилетнего юноши и пустым пенсионным счетом уже когда-то летал на этих бомбардировщиках над Лаосом и Камбоджей. Эти новости затмили объявление Всемирной организации здравоохранения об окончании пандемии ВИЧ — после более чем полувека нетерпимости, паники и миллионов смертей.

— Ровно дыши! Тренировки помнишь? Если пульс подскочит или во рту пересохнет — бери передышку минут на пять.

— Заткнись, Неко. Я тут вообще-то сосредоточиться пробую. — Эмбер возится с титановым карабином, стараясь продеть в него стропу. Ей мешают толстые перчатки. Есть высокоорбитальные скафандры — простые легкие одежки для жизнеобеспечения; но здесь, в недрах радиационного пояса Юпитера, ей пришлось обрядиться в лунный спецкостюм «Орлан-ДМ», состоящий, как лук, из тринадцати слоев. Перчатки у такой штуки, понятное дело, жесткие; но обстановочка снаружи — поистине чернобыльская: яростная метель из альфа-частиц и секущих протонов. Без защиты тут делать нечего.

— Уф, получилось. — Эмбер крепко затягивает ремень, дергает, проверяя, карабин и переходит к следующему крепежу, стараясь не смотреть вниз, потому что стена, к которой она цепляется, не снабжена снизу полом. В двух метрах внизу все просто обрывается, и до ближайшей твердой земли — сто километров.

А твердь поет ей дурацкую песенку:

Она опускает ноги на торчащую из стены платформу (этакий карниз для суицидника) — металлизированные липучки держат крепко, можно разворачиваться до тех пор, пока не окажется снаружи голова. Ее капсула весила что-то около пяти тонн — чуть побольше, чем старый «Союз», — была под завязку набита чувствительным к внешним условиям оборудованием, которое ей понадобится на поверхности, и увенчана большой усиленной антенной.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь? — спрашивает чей-то голос через интерком.

— Ну само собой, я… — Эмбер запинается. Списанная из научно-производственного объединения «Energiya» стальная баба, полная запутанных трубопроводов, не умеет в широкополосную связь, а в одиночестве накатывают клаустрофобия и беспомощность. Некие части сознания тут просто не работают. Давным-давно, когда Эмбер было четыре, мать сводила ее в известный пещерный комплекс где-то на Западе. Стоило гиду выключить свет на глубине полкилометра под землей, как она завопила от страха и удивления, когда к ней прильнул мрак. Теперь пугал, правда, не мрак, а отсутствие мысли. Потому что на сотню километров ниже нее не было разумов, и даже на поверхности копошились лишь тупицы-роботы. Казалось, что все, делающее Вселенную дружественной средой для разумных приматов, сосредоточено внутри огромного корабля, зависшего где-то позади нее, и она с трудом давит в себе желание сбросить стропы и вскарабкаться обратно по пуповине, все еще соединяющей капсулу с «Эрнестом Алым».

Все будет в порядке, форсирует Эмбер утешительную мысль. Хоть и остаются в ней кое-какие сомнения, надо хотя бы поверить. Когда уходишь из дома, всегда волнуешься — я же об этом читала.

Странный пронзительный свист, коснувшийся ушей, заставил ее похолодеть. Чудной звук оборвался внезапно… и через малый временной интервал повторился. Напряженная, Эмбер все-таки узнала его — сопела такая разговорчивая в прошлом кошка, свернувшаяся в тепле герметичной части капсулы.

— Ну, поехали, — говорит она. — Пора трогать нашу телегу.

Анализатор речи стыковочного устройства «Алого» признает за ней право раздавать команды и аккуратно выпускает капсулу. Из сопел вырываются струйки газа, по стенкам проходит низкочастотная вибрация, и Эмбер наконец-то отправляется в путь.

— Ну что, Эмбер, как полет? — слышит она знакомый голос — и смаргивает. Она летит уже полторы тысячи секунд — почти полчаса.

— А сам-то как? Много аристократов успел казнить, Робес-Пьер?

— Хо-хо! — Пауза. — Кстати, я отсюда вижу твою голову.

— И как она смотрится? — В горле застрял комок, и она не может понять отчего. Пьер, вероятно, подключился к одной из маленьких обзорных камер, разбросанных по корпусу большого материнского корабля. И наблюдает за тем, как она падает.

— Да как обычно — нормально, — лаконично отвечает он. Снова пауза, но уже дольше. — Знаешь, это все так потрясно. Кстати, Сю Ань привет тебе передает.

— Привет, Сю Ань, — отвечает Эмбер, подавляя желание извернуться и глянуть вверх, — вверх относительно ее ног, а не вектора движения, — чтобы проверить, виден ли корабль.

— Привет, — робко отзывается Сю Ань. — Ты такая храбрая!

— Но все равно не могу обскакать тебя в шахматы. — Эмбер хмурится. Сю Ань и эти ее суперводоросли. Оскар — и его жабы, они же фармацевтические фабрики. Другие, кого она знала три года, на кого почти не обращала внимания, никогда не думая, что станет по ним скучать. — Слушай, а ты потом заглянешь ко мне в гости?

— В гости? — с сомнением спрашивает Сю Ань. — А когда у тебя все готово будет?

— Долго ждать не придется. — С производительностью 4 килограмма структурированной материи в минуту принтеры на поверхности уже выдали ей материалы для постройки многих нужных штук: жилого купола, оборудования фермы для выращивания водорослей и креветок, ковшового конвейера, чтобы накрыть все добро защищающим слоем грунта, и шлюзовой камеры. Все это уже лежит внизу, ждет ее заселения в новый дом. — Как только участники борганизма вернутся с Амальтеи — так сразу.

— Эй, так они что, отправляются туда? Откуда тебе известно?

— А ты сама у них спроси. — На самом деле «Алый» собрался встряхнуться и поднять свою орбиту до самых внешних лун во многом именно ради нее. Эмбер хочет побыть в одиночестве и тишине как минимум пару миллионов секунд — и сообщество Франклина ей оказывает огромную честь.

— Ты, как всегда, впереди планеты всей, — говорит Пьер; его восхищение не спрятать даже под помехами на линии связи.

— Ты тоже хорош, — отвечает она — слишком уж поспешно. — Как налажу у себя цикл жизнеобеспечения — залетай в гости.

— Непременно! — отвечает он. Красный свет заливает бок капсулы рядом с ее головой, и она смотрит вверх как раз вовремя, чтобы увидеть, как вспыхивает ярко-синяя лазерная линия приводного фонаря «Эрнеста Алого».

Восемнадцать миллионов секунд — почти десятая часть года Юпитера — пролетают.

Имам задумчиво теребит бороду, разглядывая экран диспетчера. Пилотируемые суда нынче заявляются в систему Юпитера каждый цикл — на орбите становится тесновато. На момент его прибытия тут и двухсот-то человек не было, а теперь население вполне тянет на небольшой городок. Как показывает карта зоны сближения на дорожном мониторе, бо́льшая часть людей обитает в центре. Имам делает глубокий вдох, пытаясь не замечать вездесущий запах нестираных носков, и сосредотачивается на карте.

— Компьютер, что там с моим коридором? — вопрошает он.

— Данные по коридору: продолжительность окна до начала маневра сближения — 695 секунд с настоящего момента. Максимальная скорость: 10 метров в секунду в пределах десятикилометровой зоны, снижается до 2 метров в секунду в радиусе одного километра. Загружаю карту запрещенных векторов тяги. — На карте вспыхивают малиновым сектора, отгороженные, чтобы выхлоп двигателей не повредил другие аппараты в зоне сближения.

Садек вздыхает.

— Сближаемся с использованием системы «Kurs». Надеюсь, она у них поддерживается?

— Система поддержки наведения и стыковки «Kurs» доступна до уровня оболочки три.

— Хвала Пророку, да пребудет с ним мир. — Садек проходится по меню подсистемы наводки, устанавливая эмулятор пусть старенькой, но чрезвычайно надежной стыковочной системы «Союзов». Наконец-то он сможет покинуть корабль. Он оглядывается не веря: прожил в этой консервной банке два года — и вот уже совсем скоро ее оставит. Происходящее до сих пор кажется ему сном.

С кратким всхрапом оживает бортовое радио:

— Браво Один-один, это имперская диспетчерская. Необходим вербальный контакт, прием.

Садек чуть вздрагивает от удивления. Голос звучит нечеловечески — в скором темпе и с механическими синтезированными интонациями, как и у многих слуг Ее Величества.

— Браво Один-один — диспетчерской. Я вас слушаю, прием.

— Браво Один-один, вам назначена посадочная зона в четвертом туннеле, люк дельта. Система «Kurs» активирована. Удостоверьтесь, что ваше управление установлено на 7–4-0 и переключено на наши команды.

Уткнувшись в экран, Садек наскоро проверяет настройки стыковочной системы.

— Диспетчерская, всё, как вы сказали.

— Браво Один-один, оставайтесь на связи.

Следующий час, пока диспетчерская направляет его суденышко на посадку, идет издевательски медленно. Оранжевая пыль застилает единственный иллюминатор. За один километр до посадки Садек принимается спешно закрывать полки и шкафчики, запирая на замок все, что могло упасть. Когда с этим покончено, он расстилает коврик на полу перед консолью и молится с закрытыми глазами минут десять. Его тревожит отнюдь не посадка, а то, что ждет его после нее.

Владения Ее Величества простираются перед потрепанным модулем, как покрытая ржавчиной снежинка диаметром в полкилометра. Ее сердцевина погребена в рыхлом снежке сероватых обломков, и она лениво машет хрупкими руками в сторону гнутого оранжевого горизонта. Тонкие волоски, фрактально ветвящиеся до молекулярного уровня, отщепляются от главных коллекторных плеч через равные промежутки времени. Гроздь стручков, похожих на виноград без косточек, цепляется за корни массивного сооружения. Он уже видит окутанные искрящейся плазмой огромные стальные петли генератора, поднимающиеся с обоих полюсов снежинки; кольца Юпитера образуют радугу из черноты, встающую позади них.

Наконец потрепанная космическая станция находится на последнем подходе. Садек внимательно наблюдает за данными симулятора «Kurs», выводя их прямо в поле зрения. Есть вид с внешней камеры на скалу и «виноград». Когда обзор расширяется к выпуклому потолку корабля, он облизывает губы, готовый перейти на ручное управление и снова развернуться; но скорость снижения замедляется, и к тому времени, когда он достаточно близко, чтоб узреть царапины на блестящем металлическом стыковочном конусе впереди судна, она измеряется сантиметрами в секунду. Раздается легкий хлопок, затем приходит дрожь, за ней — рябь. Защелки на стыковочном кольце срабатывают — посадка завершена.

Садек снова глубоко вздыхает и пытается встать. Здесь есть гравитация, но не очень большая: ходить невозможно. Собираясь направиться к панели жизнеобеспечения, он тут же замирает, услышав шум с дальнего конца стыковочного узла. Повернувшись, он как раз успевает увидеть, как люк открывается ему навстречу, дыша облаком пара, а затем…

Ее Императорское Величество сидит в тронном зале, угрюмо теребя новый перстень с печаткой, подаренный ей личным конюшим. Это комок структурированного углерода массой почти пятьдесят граммов, расположенный в простой полосе добытого астероидами иридия. Он сверкает сине-фиолетовыми бликами своих внутренних лазеров, потому что, помимо того, что он является частью государственных драгоценностей, он также служит оптическим роутером, частью промышленной инфраструктуры управления, которую она строит здесь, у края Солнечной системы. Ее Величество носит простые черные армейские брюки и фуфайку, сотканную из тончайшего паучьего шелка, но ноги у нее босые: ее вкус в одежде проще всего описать как «молодежный». Но некоторые стили так или иначе попросту непрактичны в условиях микрогравитации. Будучи монархом, она носит корону. И у нее есть кошка — или искусственная тварь, которой снится, что она кошка, — спящая на спинке императорского трона.

Фрейлина (по совместительству — инженер гидропоники) провожает Садека до двери и оставляет его.

— Если тебе что-нибудь понадобится, пожалуйста, скажи, — застенчиво говорит она, затем кланяется хозяйке и семенит прочь.

Садек подходит к трону, садится на пол, выложенный простыми плитами из черного композита, — трон растет из центра этой обыденности, подобно экзотическому цветку, — и ждет, когда же его заметят.

— Доктор Хурасани, полагаю? — Она улыбается ему, но это не невинная улыбка дитя и не понимающий оскал взрослого, просто — теплое приветствие. — Приветствую в моих владениях. Пожалуйста, не стесняйтесь пользоваться всем, что вам необходимо, и я желаю вам очень приятного пребывания.

Садек хранит серьезность. Императрица молода, ее лицо все еще отмечено детской округлостью, к тому же при микрогравитации почти все лица напоминают полную луну. Но тот, кто сочтет ее юной и незрелой, допустит грубую ошибку.

— Я благодарен Вашему Величеству за снисходительность, — бормочет он. Позади нее стены сверкают как бриллианты, словно светящийся калейдоскоп. Это уже самая большая офшорная — или внепланетная — гавань данных в человеческом космосе. Ее корона, больше похожая на компактный шлем, который покрывает верхнюю и заднюю части головы, также блестит и отбрасывает дифракционные радуги, но бо́льшая часть его излучения находится в ближнем ультрафиолете, невидимом за исключением слабого светящегося нимба, который он создает вокруг ее головы.

— Присаживайтесь, — предлагает она жестом. С потолка слетает, распускаясь, дутое кресло и разворачивается в ее сторону, приглашающе раскрытое. — Вы, верно, устали: управляться с кораблем в одиночку утомительно. — Она сочувственно прищуривается, как будто бы вспоминая. — Тем более два года кряду… случай почти беспрецедентный.

— Ваше Величество слишком добры ко мне. — Садек мостится в кресле, кладет локти на гибкие подлокотники и смотрит на королеву. — Полагаю, ваши усилия принесли плоды?

Она разводит руками:

— Я продаю самый ценный товар, которого всегда не хватает на любом пограничье… — Мимолетная улыбка касается ее губ. — Здесь ведь не Дикий Запад, верно?

— Справедливость не может быть продана, — жестко парирует Садек. Затем секунду спустя добавляет: — Прошу прощения, не намеревался вас оскорбить. Я собирался сказать одно: пусть вы и заявляете, что ваша цель — верховенство закона, то, что вы продаете, является и должно быть чем-то другим. Справедливость без Бога, проданная тому, кто больше заплатит, — это не справедливость.

Королева кивает.

— Если оставить в стороне упоминание о Боге, то согласна: я не могу ею торговать. Зато могу продать участие в справедливой системе. Новый рубеж оказался гораздо теснее, не так ли? Нашим телам могут понадобиться месяцы на путешествие между мирами, однако нашим спорам и аргументам для этого нужны лишь секунды или минуты. До тех пор пока все соглашаются подчиняться моим решениям, физическое принуждение может подождать до момента, когда нарушителя закона можно будет коснуться. И все согласны с тем, что моей правовой системе легче подчиняться, что она лучше приспособлена для условий космоса, чем любая земная. — В ее голос проникают вызывающе-стальные нотки, а нимб становится ярче. Ему откликаются свечением стены тронного зала.

Пять миллиардов входных битов в секунду. Если не больше. Садек восхищен, ведь на голове Ее Величества красуется истинное инженерное чудо, пусть даже и упрятанное по большей части в стены и пол огромного здания.

— Есть законы, открытые нам Пророком, и законы, которые мы можем установить, разбирая его намерения. Есть и другие формы законов, в соответствии с которыми живут люди, и различные интерпретации Закона Божьего даже среди тех, кто изучает Его Слово. И как же при отсутствии Слова Пророка вы можете устанавливать моральные границы?

— Гм-м…

Она постукивает пальцами по подлокотнику трона, и сердце Садека проваливается в пятки. Он наслушался всех этих историй у рейдеров-перехватчиков, корсаров из советов директоров, признанных мастеров «зеленого шантажа», знающих все те земные законы, из которых произошла здешняя адская законодательная смесь, как свои пять пальцев… Она может обрести субъективный год опыта всего за минуту. Может извлечь воспоминания из кортикальных имплантов и заставить тебя снова и снова переживать в своем кошмарно мощном симуляторе пространства моменты своих худших ошибок. Она — королева. Она — первый человек, обретший во владении такое количество массы и энергии, которого хватило, чтобы обогнать весь мир в императивных технологиях. Она — первая держательница персональной юрисдикции, и она же — первая, кто, пользуясь этим, объявила легальными определенные эксперименты, открывающие к исследованию все перекрестки и дальние просторы в царстве массы, энергии и информации. Она — форс-мажор, неодолимое обстоятельство: теперь даже информационные солдаты Пентагона признают автономию Империи Кольца. Тело, сидящее перед Садеком на троне, на самом деле содержит лишь малую часть ее личности. Она никоим образом не является первой выгрузкой, ни частичной, ни полной, но она — первый удар того шторма, что разыграется, когда высокомерные достигнут своей цели и смогут разбирать на части планеты и превращать их массы в мозги. А он только что усомнился в нравственности ее предвидения.

Императрица поджимает губы… затем широко и хищно улыбается. Кошка на спинке ее трона садится и потягивается, поглядывая на Садека искоса.

— Знаете, мне впервые за несколько недель попеняли, что я личность — так себе. Часом не общались снова с моей мамашей, доктор Хурасани?

Пришел черед Садека неловко развести руками.

— Я подготовил судебное решение.

— Вот как. — Ее Величество с наигранным равнодушием крутит-вертит на пальце огромное бриллиантовое кольцо. И именно она, слегка нервничая, смотрит ему в глаза. Хотя что он может сделать, чтобы заставить ее подчиниться решению?

— Ее мотивы нечисты, — коротко объявляет Садек.

— Это значит?..

Садек делает глубокий вдох:

— Да.

Эмбер Масх улыбается:

— Значит, можно поставить точку?

— Только если вы сумеете мне доказать, что способны поступать по совести даже при отсутствии Божественного Откровения.

Ее реакция застает доктора Хурасани врасплох.

— Ну разумеется! Это следующий номер моей программы: получение Божественного Откровения.

— Что? От… инопланетян?

Кошка, цокая коготками, аккуратно спускается Ее Величеству на колени и ждет, когда ее соизволят погладить.

— Ага, — говорит Эмбер. — Я ведь завоевала доверие Фонда Франклина настолько, что он одолжил мне средства на постройку этого замка вовсе не в обмен на оформление кое-каких документов. Мы ведь уже много лет знаем, что у инопланетян существует целая Сеть по обмену информационными пакетами, и мы всего лишь берем крошки с барского стола. Как выяснилось, неподалеку отсюда, в реальном пространстве, находится узел этой Сети. Гелий-3, независимая юрисдикция, тяжелая промышленность на Ио — у всей этой активности есть цель.

Садек облизнул неожиданно пересохшие губы:

— И вы намереваетесь передать им ответ по узконаправленному лучу?

— Нет, мы поступим гораздо лучше: отправимся к ним с визитом. Сократим цикл обмена сигналами до реального времени. Мы прибыли сюда, чтобы построить звездолет и набрать для него команду, даже если ради этого придется выпотрошить всю систему Юпитера.

Кошка зевает и таращится на имама хитрыми глазками.

— Эта глупая девчонка хочет привезти свою совесть на встречу с кем-то настолько умным, что он вполне может оказаться богом, — сообщает она. — И вы нам подходите. У нас только что открылась вакансия корабельного теолога. Полагаю, я не смогу вас убедить отказаться от такого предложения?