Джек Кузнечик, скок-поскок, несется через запад и восток, сверкая синими огнями на пальцах своих ног. В правой руке, выпростанной вперед для сохранения равновесия, он сжимает украденные воспоминания одного простофили. Жертва остается позади — сидеть на холодных булыжниках мостовой, не понимать, что только что произошло, и таращиться вослед убегающему юноше. Толпы туристов эффективно блокируют обзор, да и в любом случае — не сможет простофиля угнаться за похитителем. Амнезия жертвы наскока — так это называет полиция. А для Джека Кузнечика жертва наскока — просто еще одна добыча, обеспечивающая топливом его русские армейские сапоги-скороходы боевой модели.

Ограбленный сидит на мостовой, ухватившись за ноющие виски. Что со мной произошло? — пробует понять он. Вселенная для него — яркое, размытое не пойми что, забитое прыткими формами и громкими звуками. Вживленные в уши регистраторы непрестанно перезагружаются, впадая с интервалом в восемьсот миллисекунд в панику, порожденную осознанием собственного одиночества в локальной сети — без утешительной поддержки со стороны хаба [45], могущего разумно направить входной сенсорный сигнал. Два мобильных телефона хамовато препираются, оспаривая право на пропускную способность его сети и на его память… куда-то пропавшую.

Высокий блондин, сжимающий в руках электрическую бензопилу, обернутую в розовую пупырчатую пленку, с любопытством наклоняется к нему:

— Ты кто такой?

— Я? — Он качает головой; движение причиняет ему боль. — Кто такой? — Кровяное давление ограбленного упало, пульс участился, уровень кортизола повысился: целая свора биометрических показателей сигналит о том, что он вот-вот впадет в шок, и вживленный в его тело медицинский монитор бьет тревогу.

— Думаю, вам нужна скорая помощь, — объявляет какая-то женщина и бормочет куда-то в лацкан пальто: — Телефон, вызови скорую. — Она указывает на ограбленного пальцем, передавая геоданные, и уходит вместе с блондином, сунувшим бензопилу под мышку. И это типичное поведение мигрантов с юга в Северных Афинах: они всегда настороже, как мышки-полевки, и не рискуют вмешиваться во что-либо подозрительное. Ограбленный вновь покачивает головой, зажмурившись, когда стайка девиц на мощных турбомоторных роликах проносится мимо него, закладывая лихие виражи. Над мостом где-то на северной стороне начинает надрываться сирена.

Кто я такой? — спрашивает он себя.

— Я — Манфред, — выдает он ошеломленно. Он смотрит вверх, на бронзовую статую мужчины на коне, нависшую над толпой, суетящейся на этом оживленном углу улицы. Кто-то облепил ее голографическими граффити, и теперь у мужчины вместо лица — ворох щупалец, а на табличке, где должно красоваться имя увековеченного, задорно мигают два слова: КТУЛХУ ГРЯДЕТ.

Я Манфред. Меня зовут Манфред… а дальше как? Не помню. Что с моей памятью?

Престарелые малайзийские туристы тычут в него пальцами с открытой палубы катящегося мимо автобуса. Ужас и нетерпение гложут его изнутри. Я куда-то хотел попасть, вспоминает он, но зачем? Это ведь было важно, жуть как важно… но никак не выходит припомнить, что именно. Он собирался с кем-то встретиться — имя вертится на кончике языка, но прийти на ум не способно.

Добро пожаловать в канун третьего десятилетия: время хаоса, характеризующегося тотальной депрессией в космической отрасли.

Бо́льшая часть мыслящей силы на планете теперь производится, а не рождается; на каждого человека приходится десять микропроцессоров, и их число удваивается каждые четырнадцать месяцев. Рост населения в развивающихся странах застопорился, уровень рождаемости упал ниже уровня воспроизводства населения. В США самые дальновидные политики ищут способы обеспечить свои права на зарождающуюся базу ИИ.

Освоение космоса все еще находится в тупике на пороге второй рецессии века. Малайзийское правительство объявило целью размещение имамата на Марсе в ближайшие десять лет, но едва ли у них что-нибудь получится, да и сама цель слишком абсурдна, за нее никто не хватается.

Общество Космических Поселенцев все еще силится заинтересовать «Дисней» покупкой рекламных прав на свой проект колонии в точке Лагранжа L5 [46]. Обществу невдомек, что там уже есть колония — и населена она не людьми. Калифорнийские лангусты, выгруженные сознания первого поколения, живут там в шатком симбиозе с устаревшими экспертными системами, и на борту предприятия по добыче полезных ископаемых, созданного Фондом Франклина, кипит бурная жизнь. Между тем бюджетные сокращения в китайских космоагентствах ставят под вопрос дальнейшее существование лунной базы Мао. Никто, судя по всему, не придумал еще, как вывести прибыль за пределы геосинхронной орбиты.

Два года назад Лаборатория реактивного движения, Европейское Космическое агентство и колония лангустов на комете Хруничев-7 получили сигналы искусственного происхождения из-за пределов Солнечной системы. Мало кто об этом знает, а знающих сей факт не особо-то и волнует. Если человечество не способно достичь даже Марса, есть ли разница, что происходит где-то еще — на сто триллионов километров дальше?

Портрет растраченной юности.

Джеку семнадцать лет и одиннадцать месяцев. Он никогда не встречался со своим отцом; ребенок незапланированный, и папа успел убиться в аварии на стройплощадке до того, как Общество Опеки взыскало с него алименты. Мать воспитывала его в льготной двухкомнатной квартирушке в Хоуике. Она работала в колл-центре, когда он был молод, но тот быстро закрылся — всех живых сотрудников заменили программным обеспечением. Теперь ее место — на выкладке товаров в магазинчике при бизнес-хостеле, куда залетные бизнесмены, приходящие и уходящие, как туристы в фестивальный сезон, заскакивают на виртуальные конференции, но и на этой работе скоро не нужны будут люди.

Мать отправила Джека в местную религиозную школу, откуда его постоянно выкидывали. С двенадцати лет он — сорвавшийся с цепи пес. К тринадцати годам на руке у него уже красуется электронный браслет — последствия условно-досрочного помилования за магазинную кражу; в четырнадцать он сломал ключицу в аварии, катаясь на угнанных колесах. Суровый шериф-пресвитер упек Джека в Свободную Пресвитерианскую церковь Шотландии, но та лишь забила последний гвоздь в крышку гроба его образовательных перспектив — оторванными от реальности догмами и незаконными порками.

На сегодняшний день Джек — выпускник трудной школы ухода от видеонаблюдения, мастерски пишущий сочинения на тему: «Правдоподобное алиби». Плотность среды Джеку только на руку: если вы собираетесь ограбить кого-то, проверните дельце там, где так много свидетелей, что никто не сможет возложить вину на вас. Но экспертные системы полиции у него на хвосте. Если он будет продолжать в том же духе, через четыре месяца статистическая корреляция перешагнет порог безусловной статистической значимости, а это убедит даже такое же ворье в числе присяжных, как и он сам, что он виновен как черт. Четыре года в тюряге — вот что тогда Джеку светит.

Но Джеку неведомо ни в чем суть гауссовой кривой, ни в чем доказательная сила критерия согласия Пирсона [47], и, когда он цепляет на нос увесистые «умные очки», сорванные с простофили-туриста, пялившегося на статую на Северном мосту, будущее все еще сияет яркими красками. Когда очки пересказывают ему, что видел тот простофиля, когда шепот метакортекса изливается ему в уши, улыбка Джека делается шире прежней.

— Заскочить на стрелку да обстряпать сделку, — скороговоркой выдают очки. — Если встретишь борг [48] – разыграй аккорд. — Его периферийное зрение заполняют причудливые графики зловещих тонов, смахивающие на галлюцинации заправского наркомана.

— Кто ты у нас такой, черт побери? — спрашивает Джек, заинтригованный всем этим живописным мельтешением инфопотоков и иконок.

— Я — твой картезианский театр, а ты — мой дирижер, — страстно бубнят «умные очки». — Доу Джонс упал на пятнадцать пунктов, Индекс Федеративного доверия поднялся на три вверх. Входящая рассылка: опровержение причинно-следственной связи между снижением общественного контроля за длиной юбок и формой бороды и появлением множественной устойчивости к антибиотикам среди грамотрицательных бактерий — принять, отклонить?

— Я справлюсь, — бормочет Джек, когда поток образов обрушивается на его глазные яблоки и пробивается сквозь уши, как суперэго бестелесного гиганта — коим, собственно, добыча и является! Очки и поясная сумка, сорванные с туриста, начинены таким обилием электроники, что на ней одной смог бы функционировать весь интернет начала века. Они снабжены прорвой пропускной способности и полны распределенных процессорных ядер. Они способны одновременно обслужить миллиард любомудрых поисковых запросов. В них запрятан легион электронных агентов высокого уровня, образующих в совокупности огромный пласт личности их владельца, гения и пост-человека, бездефицитного магната, ныне специализирующегося на политике эмансипации искусственного интеллекта. Делая дела, тот парень катализировал ценность всего и вся, и из-под копыт этого самца Золотой Антилопы били золотые ручейки. Теперь же он — один из тех политических закулисных нападающих, которые строят коалиции там, где никто другой не может найти точки соприкосновения. И Джек украл его воспоминания. Микрокамеры, встроенные в оправу очков, звукозаписывающая аппаратура в наушниках, голографический видеокэш в сумке — все распределено и рассортировано по облачным хранилищам. При расходе 4 терабайта в месяц хранение таких объемов влетает в копеечку. Что делает конкретно это хранилище необычным, так это то, что его владелец — Манфред — перекрестно индексировал инфопотоки со своими агентами. Выгрузка человеческого сознания пока что не является практикуемой технологией, но Манфред Масх уже приблизился к ней вплотную.

В каком-то смысле очки — и есть Манфред, независимый от владельца глазных яблок за их линзами. И это весьма озадаченный Манфред! Но он берет ноги в руки и, несмотря на странную пустоту в голове, нарушенную лишь робким запросом о запчастях к русским армейским скороходам, оправляется и следует на запланированную им встречу на другом конце города.

Тем временем на совсем другой встрече отсутствие Манфреда уже заметили.

— Что-то не так. Что-то точно не так, — твердит Аннет. Поднимая на лоб «умные очки» с тонировкой, она трет уставший левый глаз. По всему ее виду понятно — она волнуется. — Почему он не заходит в чат? Знает же, что у нас запланирован брифинг. Разве не странно?

Джанни кивает и откидывается на спинку кресла, глядя на нее из-за стола. Он тычет пальцем в полированную столешницу из розового дерева. Поверхность плывет, обращаясь в иную странную структуру, генерирующую случайные точечные стереоизограммы — тип сообщений, доступный только его пониманию.

— Он приехал в Шотландию ради меня, — произносит Джанни через мгновение. — Я не знаю его точного местонахождения — таковы гарантии конфиденциальности, — но если ты как его доверенное лицо прибудешь туда, уверен, разберешься с легкостью. Он собирался пообщаться с людьми из Фонда Франклина — лицом к лицу, один со всеми…

Офисный переводчик пусть и хорош, но обеспечить идеальную синхронизацию губ в реальном времени при переходе с итальянского на французский не способен. Ей с трудом удается разбирать слова, потому что они запаздывают — как в криво дублированном видео. Ее дорогие, недавно установленные имплантаты еще не подключены напрямую к речевым центрам, поэтому пока не получается подгрузить в мозг углубленный грамматический пул итальянского языка. Способ, которым они общаются сейчас, — лучший из всех доступных на рынке; VR-среда смоделирована тщательно, но разрушить языковой барьер полностью она не может. Есть и отвлекающие факторы — неестественная граница раздела между розовым деревом и черным камнем прямо в центре стола да причудливые порывы ветра, совсем не соответствующие комнате зримых размеров.

— Что же произошло? Голосовая почта что-то брешет, но выходит неубедительно.

На лице Джанни — неподдельная тревога.

— Манфред порой срывается обстряпывать всякие дела, никого не ставя в известность заранее. Но что-то мне это все не нравится. Хоть кому-то из нас он бы рассказал. — С той самой памятной встречи в Риме, когда Джанни предложил ему работу, Масх стал одним из ключевых членов его команды, тем человеком, что встречается с людьми и решает их проблемы. Потерять его сейчас — заплатить слишком много, да и к тому же он друг.

— Не нравится мне все это, — повторяет Аннет, поднимаясь с места. — Если не выйдет на связь в ближайшее время, я…

— Ты пойдешь и приведешь его.

— Oui. — Тень улыбки скользит по ее лицу, однако быстро сменяется тревогой. — Но что же могло случиться?

— Что угодно — или же ничего. — Джанни пожимает плечами. — Так или иначе, мы без него как без рук. — Он бросает на нее предостерегающий взгляд: — И без тебя тоже. Так что не позволяй боргам добраться до тебя. Или до него.

— Не волнуйся, я просто притащу его сюда любой ценой. — Она проходит мимо стола и бросает удивленный взгляд на пылесос, зачем-то спрятавшийся под ним. — Au revoir.

— Чао!

Когда она покидает свой кабинет, министр за ее спиной растворяется в большой, на всю дальнюю стену, тускло-серой панели дисплея. Джанни в Риме, а Аннет — в Париже. Маркус в Дюссельдорфе, а Ив — во Вроцлаве. Есть и другие, сидящие в своих цифровых камерах, разбросанных по всему Старому Свету, и пусть живыми рукопожатиями никак не обменяться, болтать при таком раскладе они все еще могут. Многоуровневая шифровка каналов связи — не помеха для взаимного доверия и взаимных же подколок.

Джанни пытается вырваться из региональной политики в европейские национальные дела: их работа — его избирательной команды то есть — состоит в том, чтобы выбить ему пост представителя по делам искусственного разума в комиссии Конфедерации. Если им это удастся, они смогут расширить границы постчеловеческого мира в дальний космос и далекое будущее. Потеря одной из ключевых фигур их команды, штатного футуролога и дипломата, чертовски выгодна некоторым лицам: у стен есть уши, и не все мозги, которые числятся за этими ушами, — человеческие.

Аннет взволнована гораздо больше, чем позволила себе выказать на глазах Джанни. Что-то не похоже на Манфреда — столь длительный невыход на связь, да еще и с ней. И его агент-секретарь отгородился от нее глухой стеной — вот это уж точно не лезет ни в какие ворота. Два последних года ее апартаменты служили Масху если не домом, то ближайшим его аналогом. Вчера вечером он отлучился, сказав, что обернется за одну ночь, и пропал. Дело точно пахнет керосином.

Может, это происки его бывшей жены? — думает Аннет. Едва ли — от Памелы уже давно не было никаких вестей, кроме язвительных открыток, отправляемых ею из года в год по случаю дня рождения дочери, с которой Манфред никогда не встречался. Решила поквитаться музыкальная мафия? Ассоциация авторских прав прислала посылку с бомбой или отравляющим газом? Нет уж — случись что-то подобное, его медицинский монитор бил бы громкую тревогу.

Аннет устроила все так, чтобы Манфред пребывал на безопасном расстоянии от всех этих похитителей интеллектуальной собственности. Она оказала ему крепкую поддержку, и он в ответ помог ей обрести свой собственный путь. Аннет тихо радуется всякий раз, когда думает, сколь многого они достигли вместе. И именно поэтому ее волнение сейчас перехлестывает через край. Сторожевые псы не подняли шум…

Аннет вызывает такси до аэропорта имени Шарля де Голля. Ко времени прибытия она успевает задействовать свою парламентскую карту и забронировать место в премиум-классе на ближайший аэробус до Тернхауса, аэропорта в Эдинбурге, заказать гостиницу и такси. Самолет взмывает над Ла-Маншем — и тут до нее доходит значение последних слов Джанни. Не имел ли итальянец в виду, что Фонд Франклина мог чем-то угрожать Масху?

В приемном покое больницы есть зал ожидания с зелеными пластиковыми креслами типа «ковшик», украшенный детскими рисунками, вернее, их объемными голограммами, что льнут к стенам, смахивая на сюрреалистичные построения из блоков «Лего». Тишина здесь царит абсолютная: вся доступная пропускная способность сети отдана медицинским мониторам. Плачут дети, надрываются сирены прибывающих экипажей скорой помощи, разговаривают друг с другом люди, но для Манфреда здесь тихо, как на дне колодца. Как будто он затянулся чем-то крепким, только без чувства эйфории и благополучия. В углу коридора торговцы соколиным кебабом (наверняка наверченным из голубятины) толклись близ закованных в цепи ржавых терминалов для приема добровольных пожертвований. За синими спальными мешками хронических больных, уложенными рядком у сестринского поста, неусыпно бдели камеры видеонаблюдения. Без привычного информационного гула в голове Манфред чувствует себя напуганным и потерянным.

— Я не могу зарегистрировать вас без подписания согласия на обработку данных, — твердит ему медсестра, поднося старомодный планшет с перечнем правил на экране к самому его носу. Услуги социального здравоохранения все еще бесплатны, но уже предприняты шаги по снижению частоты скандалов: подпишите здесь и здесь, или не видать вам врача как своих ушей.

Манфред затуманенным взглядом смотрит на нос медсестры, красный и слегка воспаленный от гуляющей по больнице инфекции. Его телефоны снова ссорятся, и он не может вспомнить почему; они обычно не ведут себя так, должно быть, чего-то не хватает, но думать об этом трудно.

— Почему я здесь? — спрашивает он в третий раз.

— Да распишитесь уже! — Ему в руку суют ручку. Он сосредотачивается на бумажке и резко распрямляется, когда в дело вступают въевшиеся в подкорку принципы.

— Но этот документ противоречит правам человека! Тут сказано, что вторая сторона обязуется не разглашать любую информацию о пациентах, процедурах и примененных методах любой третьей стороне, то есть средствам массовой информации, под страхом конфискации оказанных услуг, согласно разделу № 2 акта о реформации здравоохранения. Я не могу подписать это! Вы можете конфисковать мою левую почку, если я напишу в Сети о том, сколько дней пробыл в больнице!

— Ну и не подписывайте. — Медсестра-индианка пожимает плечами, оправляет сари и удаляется. — Всего наилучшего.

Манфред достает запасной телефон и смотрит на его дисплей.

— Что-то тут не так. — Клавиатура пищит, когда он с трудом вводит коды операций. Он попадает в X.25 PAD [49] и смутно припоминает, что может откопать через него: главным образом давно неактуальные недра внутренней сети системы здравоохранения. Его мозг выдает ошибку загрузки: воспоминания угасают где-то на кончиках пальцев, перед самым моментом просветления. До одури неприятное чувство — мозг подобен древнему движку с залитыми свечами зажигания, который все проскальзывает и проскальзывает, будучи не в силах завести машину.

Продавец кебаба возле ряда пластиковых кресел, на котором расположился Манфред, кидает кубик специй на свой гриль: тот начинает чадить синеватым дымком с запахом пряностей и каннабиса, умиротворяя и пробуждая аппетит. Манфред дважды шмыгает носом, затем, пошатываясь, поднимается на ноги и отправляется на поиски туалета. Он бубнит в свои наручные часы:

— Алло, Гватемала? Принеси мне, пожалуйста, дозы. Нажмите на мое дерево мемов, я в замешательстве. Вот черт. Кто я такой? Что случилось? Почему все расплывается? Я не могу найти свои очки!..

Пестрая компания покидает отделение для больных проказой — сплошь мужчины и женщины в старомодных нарядах: в темно-красных костюмах — первые, в очень длинных платьях — вторые. Все они носят электрически-голубые одноразовые перчатки и медицинские маски. Над ними витают шумы и потрескивания зашифрованного потока обмена данными, и Манфред по наитию плетется вслед за ними. Все они покидают отделение интенсивной терапии через выход для инвалидов-колясочников — две леди и три джентльмена, в хвосте у которых помятый и прибитый лишенец двадцать первого века.

Какие они все молодые, проносится туманная мысль в голове Манфреда. Где ИИНеко? Она бы точно во всем разобралась — будь ей это интересно, конечно.

— Думаю, нам стоит вернуться в клуб, — говорит один из юных кавалеров.

— О да! Конечно! — щебечет его невысокая белокурая спутница, аплодируя. Кажется, до нее дошло, что она так и не сняла голубые перчатки, и она раздраженно стаскивает эти анахронизмы, обнажая кружево проводов от позиционных сенсоров. — Зря проехались, как мне кажется. Если нужный нам человек здесь, не вижу простого способа разыскать его без нарушения врачебной тайны и больших денежных затрат.

— Бедняжки, — бормочет другая женщина, оглядываясь на лепрозорий. — Недостойная смерть им уготована.

— Да сами во всем виноваты! — отмахивается один из кавалеров. На вид ему двадцать с хвостиком, он обладатель густых бакенбард и таких манер, будто он стал отцом крупной семьи гораздо раньше уместного на то возраста. Он постукивает тростью по мостовой в такт своим словам, видимо стремясь наделить их весом. Компания берет курс на Медоус [50] и на пешеходном переходе чуть медлит, пропуская процессию велосипедистов и одинокую рикшу. — Не следили за лекарствами — не уследили и за собственным иммунитетом.

Манфред, захваченный думами о фрактальной структуре опавшей листвы, замирает и обследует траву. Затем, спохватившись, выныривает из омута мыслей и, споткнувшись пару раз на ровном месте, поспешает за компанией, едва не угодив под колеса автобуса с маховыми двигателями, битком набитого туристами. Думаю, нам стоит вернуться в клуб, — вертится в голове. Его подошвы пружинят от тротуара, глухо шаркают по результатам вегетативной эволюции протяженностью в три миллиарда лет. Что-то в этой компании его притягивает. Он чувствует странную тоску, некий информационный тропизм [51]. Вот и все, что от него, по сути, осталось — инстинктивная жажда знаний.

Высокая темноволосая женщина подбирает свои длинные юбки, чтобы они не попали в грязь. Масх мимолетно созерцает радужные нижние юбки — переливаются, как бензин в луже воды над парой старомодных армейских сапог. Значит, эти чудные люди — не путешественники во времени из Викторианской эпохи. Я пришел сюда на встречу с… имя вот-вот слетит с языка! Почти вспомнил. Масх чувствует, что оно каким-то образом связано с этими людьми.

Компания пересекает Медоус по обсаженной деревьями дорожке и останавливается у фасада здания девятнадцатого века с широкими ступенями, взбегающими прямо к двери с латунным дверным молоточком, отполированным до блеска. Они поднимаются ко входу — и мужчина с бакенбардами медлит на пороге и поворачивается лицом к Манфреду.

— Вы от самой больницы за нами топаете, — добродушно замечает он. — Не желаете ли войти? Может, у нас есть то, что вам нужно.

Манфред покорно поднимается по лестнице. Коленки у него трясутся — он до одури боится того, о чем позабыл.

Аннет тем временем допрашивает питомицу Манфреда.

— Когда ты в последний раз видела папочку?

ИИНеко отворачивает морду и самозабвенно вылизывает внутреннюю сторону левой лапы. Ее мех — точь-в-точь как настоящий: густой, шелковистый и красивый. Мех и можно было бы принять за настоящий — с поправкой на клеймо на ее боку, куда вшит для оптического распознавания сетевой адрес компании-производителя.

И все-таки это робот, а не кошка. Во рту у нее нет слюны, в грудной клетке — легких.

— Уходи, — говорит питомица капризно. — Не видишь, я занята.

— Когда ты в последний раз видела Манфреда Масха? — не отступает Аннет.

— Я не знаю. Полиция не знает. Медицинские службы не знают. Его нет в сети, он не отвечает на звонки. Может быть, ты мне скажешь, где он?

Как только Аннет добралась до зоны прилета и проверила интерфейс бронирования отелей на терминале, ей понадобилось ровно восемнадцать минут, чтобы найти нужный: она знала предпочтения Мэнни. Немного больше времени ушло на то, чтобы убедить консьержа впустить ее в номер. Но робокошка оказалась упрямее, чем она ожидала.

— ИИ «Неко» модели 2-άλφα нуждается в регулярных простоях для технического обслуживания, — надменно выдает питомица. — Ты не могла об этом не знать, когда покупала мне эту оболочку. Ты чего ждала — 99,999 % аптайма [52] от куска мяса? Брысь, я в раздумьях. — Язычок кошки водит по коже, потом замирает: микроскопические зонды на его нижней стороне заменяют выпавшие за сегодня волоски.

Аннет вздыхает. У Манфреда ушли годы на апгрейд этой игрушки, да и его бывшая, Памела, приложила к ней руку, немало полазав в свое время по настройкам нейросети. У кошки нынешняя оболочка — третья по счету, и с каждой заменой ее поистине котская несговорчивость дает о себе знать все сильнее, прирастая в правдоподобии. Не ровен час, это чудо потребует себе лоток и повадится блевать на ковер.

— Команда высокого приоритета, — произносит Аннет. — Загрузи в мой картезианский театр полный журнал событий за последние восемь часов.

Кошка вздрагивает и зло сверкает глазами в ее сторону.

— Вот же стерва мясная, — шипит она и застывает на месте. Воздушную среду номера захлестывает незримый тайфун пакетов данных. И Аннет, и ИИНеко при себе имеют сверхширокополосные оптические ретрансляторы распределенного спектра — со стороны видно лишь, как глаза кошки и кольцо на пальце Аннет мерцают ярко-голубым светом в процессе обмена информацией. Через несколько секунд Аннет кивает и водит по воздуху пальцами, листая лог в видимом одной лишь ей журнале. ИИНеко обиженно шипит на нее, потом встает и уходит, высоко задрав хвост.

— Все чудесатее и чудесатее, — мычит себе под нос Аннет, сплетая пальцы и давя на потайные контактные точки на костяшках пальцев и запястье. Вздохнув, протирает глаза. — Значит, он ушел отсюда сам. И всё вроде бы в порядке. Эй, кошка! Он не сказал, к кому собрался?

Питомица устроилась в столбике солнечного света, падающего через высокое окно, — подзаряжаясь и демонстративно показывая Аннет спину.

— Merde [53], если ты не хочешь помочь хозяину…

— Поищи на Грассмаркете [54], — огрызается зверюга. — Он вроде говорил, что наметил встречу с Фондом Франклина где-то неподалеку. Много пользы ему от них будет…

Юноша в подержанной китайской военной форме и ужасно дорогих «умных очках» вскакивает на мокрое гранитное крыльцо здания. Табличка на дверях извещает, что прямо здесь располагается хостел Армии Спасения. Юноша стучится в дверь, и его голос едва ли различим за ревом барражирующей неподалеку, над родовым замком, парочки МиГов, сделанных Клубом реконструкции холодной войны.

— Отворяйте, паскуды! У меня к вам дельце!

В щели, прорезанной в двери на уровне глаз, появляется пара линз видеокамер.

— Кто ты и что тебе нужно? — со скрипом вопрошает динамик. По стандарту Армии Спасения, такие новшества не положены, но христианство в Шотландии уже несколько десятилетий кряду непопулярно, и, чтобы окончательно не перейти в разряд древностей, церковь, занимающая здание, по-видимому, пытается следовать духу времени.

— Я Масх! — провозглашает он. — Мои электронные агенты уже отправили тебе все необходимые сведения! Я здесь с одним предложением, от которого нельзя отказаться! — Во всяком случае, такой текст ему подсказывают очки; на деле же сказанное им звучит следующим образом: Я Маск, маи электроная угинты уже атправели тиби вси ниабхадимая свидания. Я здась с аднем придлажанеем, ат катарага низзя атказаться! Увы, «умным очкам» не хватило времени поработать над акцентом. А их новый владелец так преисполнен собственной важности, что прищелкивает пальцами и аж пританцовывает от нетерпения на верхней ступеньке.

— Ну хорошо. Один момент. — У человека по ту сторону громкоговорителя настолько хлесткий морнингсайдский акцент, что он умудряется казаться бо́льшим англичанином, чем сам король, будучи при этом простолюдином-шотландцем. Дверь отворяется — и Масх оказывается лицом к лицу с высоким и слегка бледным типом в твидовом костюме, видавшем лучшие времена, с пасторским воротничком, вырезанным из прозрачной печатной платы. Его лик практически скрыт за парой «умных очков» крайне устаревшей модели. — Так кто вы такой, говорите?

— Я Масх! Манфред Масх! Я здесь с отличным предложением. У меня есть план по улучшению финансового положения вашей церкви. Я сделаю вас богатыми! — Очки подсказывают ему, что говорить, — и он говорит.

Мужчина в дверном проеме чуть склоняет голову набок, очки сканируют гостя с ног до головы. Масх нетерпеливо подпрыгивает, и его скороходы плюются синим остаточным выхлопом.

— Вы уверены, что пришли по адресу? — подозрительно спрашивает мужчина.

— Да! Конечно же, да!

— Ну что ж, тогда заходите, садитесь и рассказывайте, что к чему.

Масх врывается в комнату, широко открыв свой мозг для роя круговых диаграмм и кривых роста — образов, рождающихся в причудливом фазовом пространстве его ПО для корпоративного управления.

— У меня есть идея, в которую вы, быть может, не сразу поверите, — декламирует он, скользя мимо досок информации, где на манер экзотических бабочек распяты на булавках церковные объявления, перешагивая через свернутые ковры и стопки оставшихся после распродажи лэптопов, проходя мимо церковного радиотелескопа, который служит еще и птичьей кормушкой и поилкой в саду миссис Мюрхаус. — Вы здесь пять лет, и по вашим счетам я заключаю, что церковный доход преступно мал. Его едва ли хватает на погашение аренды, но вы ведь акционер шотландской атомной станции, верно? Бо́льшая часть религиозных фондов заполнены благодаря щедрому пожертвованию одной из ваших прихожанок перед отходом к точке Омега [55], верно?

— Хм. — Священник бросает на него строгий взгляд. — Не имею права делиться с кем-либо сведениями об эсхатологических инвестициях церкви. Но откуда вы все это взяли?

Они каким-то образом оказались в покоях настоятеля. Над спинкой видавшего виды офисного кресла висит огромный гобелен в раме, изображающий рушащийся космос в час Конца Времен: мертвые галактические скопления с эсхатическими сферами Дайсона летят навстречу друг другу и Большому Сжатию [56]. Святой Типлер Астрофизик с одобрением взирает на эту картину сверху, кольцо квазаров образует нимб вокруг его августейшей главы. Плакаты возглашают строфы Нового Евангелия: «Космология — свет, сомнения — тьма» и «Да пребудьте вечно в моем световом конусе» [57].

— Может, вам что-нибудь принести? Чашку чая, зарядку для девайса? — вопрошает у гостя настоятель.

— Кристаллический мет? — с надеждой спрашивает Масх и глупо улыбается, таращась на виновато мотающего головой священника. — А, не валнайтесь. Я только шуткую. — Подавшись с хищным видом вперед, он выдает полушепотом, с придыханием: — А я, между прочим, я все знаю о ваших спекуляциях с фьючерсами на плутоний. — Он многозначительно стучит пальцем по оправе краденых «умных очков». — Эти штуки не просто оперируют инфой, они над ней ду-у-у-умают. И я знаю, куда подевались все деньги.

— Так что ты предлагаешь? — спрашивает настоятель ледяным тоном, без благостных ноток, что звучали прежде. — Мне теперь придется отредактировать воспоминания из-за тебя, грешник. Я-то думал, что совсем об этом забыл. И теперь какие-то мои частицы не сольются в конце времен со Всевышним — из-за тебя, опять же.

— Не сымай рубаху, падре, — смысл спасать сарай, когда хата погорела? Ты ж сечешь, что друзя твои все равно ни фига не секают, а?

— Что тебе нужно?

— Лады. — Огорченный Масх отстраняется. — У меня есть… — Он запинается, и по его лицу расползается крайнее замешательство. — У меня есть… лангусты! — наконец-то объявляет он. — Искусственно выведенные и выгруженные в Сеть лангусты, согласные работать на твоих заводах по обогащению урана. — Он смущается еще больше, и очки уже едва ли контролируют его речь. — Слушай, тут такая маза, вы же в люди выйдете со мной, и дяньжат поимеете, и еще вот… — Новая пауза. — И с налогами проблем не будет. Смотрите, эти лангусты — у них устойчивость к нейтрино. Нет, быть такого не может. Я их продавать не собираюсь — можете использовать… — Его лицо кривит гримаса отвращения. — Задаром можете использовать?!

Примерно через тридцать секунд, вставая с крыльца Первой реформистской церкви Типлера Астрофизика, человек, который мог бы быть Масхом, задается вопросом: может быть, это дерьмо с большими финансами не такое простое, как может показаться? Агенты в его очках задаются вопросом, улучшат ли положение уроки красноречия, но далеко не все из наличествующих интеллектуальных предустановок столь оптимистичны.

И снова — к историческим перспективам. В это десятилетие они почти клинические.

Несколько тысяч стариков из поколения «детородного бума» стекаются в Тегеран на Вудсток 4.0. Европа отчаянно пытается импортировать восточноевропейских медсестер и помощников по уходу на дому; в Японии целые сельскохозяйственные деревни лежат в руинах, фермерские профсоюзы высосаны досуха, а города поглощают людей, как жилые черные дыры.

Слух распространяется по закрытым сообществам пожилых людей на американском Среднем Западе, неся за собой хаос и беспорядки: старение вызвано закодированным в геном млекопитающих медленным вирусом, который эволюция не отсеяла, и богатенькие Буратино сидят на правах на вакцину. Как обычно, Чарльзу Дарвину вменяют больше, чем следует. Менее громкие, но более реалистичные методы лечения старости — восстановление теломер и снижение содержания гексозоденатурированного белка — доступны в частных клиниках тем, кто готов отказаться от своей пенсии. Прогресс, как и ожидается, вскоре нарастит темп, так как основные патенты в области генной инженерии начинают истекать; фонд свободных хромосом уже опубликовал манифест, призывающий к созданию генома, свободного от интеллектуальной собственности, с улучшенными заменами всех обычно дефектных экзонов.

Эксперименты по оцифровке и запуску нейронного программного обеспечения под эмуляцией хорошо известны; некоторые радикальные либертарианцы утверждают, что, когда технология созреет, смерть — с ее драконовским сокращением прав собственности и избирательных прав — станет самой большой проблемой в гражданском кодексе.

За небольшую доплату большинство ветеринарных страховых полисов теперь покрывают клонирование домашних животных в случае их непредвиденной и мучительной смерти. Клонирование человека, по никому не ясным причинам, по-прежнему является незаконным в большинстве высокоразвитых стран — однако на обязательном аборте идентичных близнецов почему-то почти никто не настаивает.

Некоторые товары дорожают: цена сырой нефти побила восемьдесят евро за баррель и неумолимо растет. Что-то, напротив, дешевеет: те же компьютеры, например. Любители распечатывают причудливые фанатские архитектуры процессоров на своих домашних 3D-принтерах; люди среднего возраста подтирают зад диагностической туалетной бумагой, которая может сказать, что у них там с уровнем холестерина.

Последними жертвами марширующего прогресса стали магазины элитной одежды, унитазы, туалеты, боевые танки и первое поколение квантовых компьютеров. Новинки десятилетия — доступные улучшенные иммунные системы, мозговые имплантаты, которые подключаются прямо к органу Хомского и разговаривают со своими владельцами через их собственные речевые центры, тем самым подпитывая укоренившуюся в обществе повальную паранойю насчет лимбического спама. Нанотехнологии раздробились на дюжину разрозненных дисциплин, скептики предсказывают их скорый конец. Философы уступили квалию [58] инженерам, и текущая трудоемкая задача в области искусственного интеллекта — заставить программное обеспечение испытывать смущение.

До управляемого термоядерного синтеза, конечно, еще целых полвека.

Беженцы из Викторианской эпохи превращаются в форменных готов прямо на глазах у испытывающего культурный шок Манфреда.

— Ты какой-то потерянный, — замечает Моника и с любопытством склоняется к нему. — И, кстати, что у тебя с глазами?

— Я плохо вижу, — пробует объяснить Манфред. Все расплывается, и голоса, которые по обыкновению беспрестанно трещат в его голове, не оставили после себя ничего, кроме сокрушительной тишины. — Похоже, меня ограбили. У меня украли… — Он щупает бока: в области поясницы чего-то не хватает.

Моника — высокая женщина, которую он впервые заприметил в больнице, — входит в комнату. Ее домашнее облачение — это что-то обтягивающее и с радужными переливами; она заявляет, что это распределенное дополнение ее нейроэктодерма, и от самих слов ему не по себе. Без своей костюмно-драматической экипировки Моника — взрослая женщина родом из двадцать первого века, рожденная или декантированная в эпоху миллениумного «детородного бума». Она машет пальцами перед лицом Манфреда:

— Сколько?

— Два. — Манфред пытается собрать мозги в кучку. — А что…

— Сотрясения мозга нет, — заключает она. У нее карие глаза, на дне зрачков мерцают янтарные растры. Это контактные линзы? Манфред недоумевает. Его мысли трагически замедлились, словно бы отекли. Вроде опьянения, но куда менее приятно: не получается обдумать что-то сразу с нескольких точек зрения. Таким раньше было сознание? Скверное ощущение… очень медленное.

Моника отворачивается от него:

— «Медлайн» говорит, что ты скоро поправишься. Главная твоя беда — идентичность утратил. У тебя где-нибудь есть бэкап, резервная копия?

— Вот. — Алан, все еще в цилиндре и при бакенбардах, протягивает Манфреду «умные очки». — Возьми, они тебе сейчас пригодятся. — Его цилиндр покачивается, будто под ним припрятано что-то живое.

— О! Спасибо. — Манфред тянется к очкам с чувством жалкой благодарности. Едва те у него на носу, проходит серия тестов — интерфейс нашептывает вопросы и отслеживает фокусировку его глаз. Уже через минуту убранство комнаты, где он находится, обретает четкость, — очки создают синтетическое изображение, компенсируя его близорукость. Есть и выход в Сеть, пусть и ограниченный — Масх замечает это, и все его существо охватывает теплое чувство облегчения.

— Вы не возражаете, если я сделаю звонок? — спрашивает он. — Хочу поискать бэкап.

— Конечно, ни в чем себе не отказывай. — Алан выскальзывает за дверь; Моника же садится напротив него и обращает взгляд куда-то внутрь себя. В той комнате, где они находятся, — высокий потолок, побеленные стены и деревянные ставни из аэрогеля на окнах. Все «под старину», только мебель — современная модульная, жутко контрастирующая с оригинальной архитектурой девятнадцатого века.

— Мы тебя ждали, — говорит она.

— Вы… — Он с усилием меняет русло разговора. — Я собирался кое с кем повидаться. В смысле — в Шотландии.

— С нами. — Теперь Моника намеренно ловит его взгляд. — Чтобы обсудить с нашим патроном варианты развития разума.

— С вашим… — Масх зажмуривается. — Черт возьми! Я ничего не помню. Мне нужны мои очки. Пожалуйста!..

— Так что там с бэкапами? — с любопытством спрашивает она.

— Момент. — Манфред тщится вспомнить, кому надо звонить. Бесполезность этих попыток повергает его чуть ли не в отчаяние. — Было бы лучше, если бы я смог вспомнить, где держу бо́льшую часть своего ума, — жалуется он. — Раньше это было в… о! знаю!

Тяжелая семантическая сеть нагружает его новые очки, едва он регистрируется на одном сайте, и окружающий мир тут же превращается в блоково-пиксельный монохром, трепещущий, когда Масх двигает головой.

— Это займет некоторое время, — предупреждает он Монику, когда крупный фрагмент его метакортекса пытается наладить связь с мозгом по беспроводной сети, установленной здесь явно с расчетом только на просмотр веб-страниц. Входящий поток данных состоит из некритичной, «безопасной», части его сознания: только лишь публичные агенты и уйма смутно-самоуверенной трескотни, но и это — мост, переброшенный к огромной цитадели памяти, благодаря которому на выбеленных стенах комнаты вырисовывается диаграмма связей всевозможных диковин.

Когда Манфред снова видит внешний мир, он чувствует чуть большую схожесть с самим собой: теперь он может по меньшей мере породить поисковой запрос, который пересинхронизируется и заполнит его сведениями о том, что нашлось. Пока недоступны сокровенные тайники его души (в том числе личные воспоминания): они заблокированы и защищены биометрической проверкой его личности и обменом квантовыми ключами. Но у него снова есть собственный ум — и какая-то его часть даже работает. Безмерно успокаивающее чувство возвращения к пульту управления собственной головой отрезвляет Манфреда.

— Думаю, мне нужно сообщить об одном преступлении, — говорит он Монике, ну или кому-то, кто сейчас подключен к ее голове; теперь Масх знает, где находится и кого собирался встретить (но не «почему»), осознавая вдобавок, что для фонда Франклина тема личности — острая и с политическим душком.

— И что это за преступление? — Моника явно слегка насмешничает. — Угон личности?

— Да-да, я знаю — самоидентификация хуже воровства, если человек не разветвляет свой вектор состояния больше тридцати лет, ему не стоит доверять, изменение является единственной неизменной величиной, и далее по списку. Кстати, а с кем я говорю? И если мы вообще разговариваем, не значит ли это, что у нас более-менее схожие интересы? — Он с трудом садится в кресло с откидной спинкой, и сервомоторы тихонько жужжат, пытаясь приспособиться к его фигуре.

— Всякая схожесть относительна. — Женщина, что порой является Моникой, бросает на Манфреда Масха загадочный взгляд. — Она имеет тенденцию нарушаться, если сменить количество измерений. Давайте просто скажем, что сейчас я Моника, плюс — наш спонсор. Это вас устроит?

— Наш спонсор, пребывающий в киберпространстве?

Она откидывается на спинку дивана — тот скрипит и выдвигает столик с небольшим баром.

— Хочешь выпить? Есть кофе, экстракт гуараны. Или берлинское светлое — по старой памяти?

— Гуарана подойдет. Привет, Боб. Как давно ты умер?

Моника хихикает.

— Я не мертв, Мэнни. Я, может, и не полная загрузка, но чувствую себя собой. — Она смущенно закатывает глаза. — Он делает грубые замечания о вашей жене, я это озвучивать не буду.

— Моей бывшей жене, — машинально поправляет ее Масх. — Она — налоговый вампир. Что ж, ситуация проясняется. А вы, я полагаю, выступаете в роли ретранслятора для Боба?

— Именно так. — Она смотрит на Манфреда предельно серьезно. — Мы очень многим ему обязаны, ты же знаешь. Он оставил свои активы в доверительном управлении нашему движению вместе со своей частичной выгрузкой. Мы чувствуем себя обязанными нести его личность в мир — чем чаще, тем лучше. С парой петабайт записей много не принесешь, но у нас есть помощники.

— Лангусты. — Манфред кивает сам себе, принимая предложенный бокал, чьи грани хрустально поблескивают в лучах послеполуденного солнца. — Я знал, что дельце как-то с ними связано. — Он подается вперед и хмурится. — Если бы только я мог вспомнить, зачем сюда пришел! Что-то срочное, из глубокой памяти, что не решился доверить собственной черепушке. Что-то, связанное с Бобом.

Дверь позади них открывается, и в комнату входит Алан.

— Прошу прощения, — говорит он тихо и следует в дальний конец комнаты. Стена там выплевывает рабочий стол, из ниши выезжает стул. Алан усаживается, кладя подбородок на сцепленные пальцы, и вглядывается в белый экран. Время от времени он бормочет себе под нос что-то вроде: принято… предвыборный штаб… пожертвования должны пройти аудит…

— Предвыборная кампания Джанни, — подсказывает Масху Моника.

Манфред вскакивает.

— Джанни… — Клубок воспоминаний разматывается в его голове, когда он вспоминает послание своего политического лидера. — Именно! Вот в чем дело. Так и должно быть! — Он взволнованно смотрит на нее. — Я здесь, чтобы передать вам сообщение от Джанни Виттория. Насчет… — Плечи Манфреда снова поникают. — Не уверен, насчет чего, но это было дело чрезвычайной важности. Что-то насчет долгосрочной перспективы, что-то о групповых сознаниях и голосовании… Тот, кто меня обокрал, — он сейчас знает.

Грассмаркет похож на типичную деревенскую мощеную площадь, раскинувшуюся под сенью угрюмой Замковой Скалы. Аннет, застыв на Висельном Углу, на том самом месте, где некогда казнили ведьм, рассылает незримых цифровых агентов на поиск Манфреда. ИИНеко, подобно фамильяру [59], сидит у нее на плече и шлет ей в уши поток хакнутой телефонной болтовни со всей округи.

— Не знаю, с чего и начать, — раздраженно вздыхает Аннет. Местечко это — сплошная ловушка, плотоядное растение о множестве придатков, переваривающее легкие кредиты и выплевывающее осушенные карманы иностранцев. Дорога, что была пешеходной, вновь выродилась в убогие аутентично-средневековые булыжники; посередине того, что раньше было автостоянкой, раскинулся стационарный блошиный рынок антиквариата, где можно купить все — от каминных щипцов до древнего CD-плеера. Большая часть товара на лотках — обычный доткомовский мусор, соперничающий за звание японско-шотландского сплава: клетчатые килты, смахивающие скорее на предмет школьной формы, автоматоны-Несси, сварливо шипящие где-то под ногами, подержанные ноутбуки. Воды людского моря простираются повсюду, от тематических пабов (все — на тему висельников) до магазинов одежды с их тканевыми принтерами и цифровыми зеркалами. Уличные музыканты, часть местного текучего узора, загромождают тротуар: роботизированный мим, очень традиционный, с покрашенным в серебро личиком, имитирует жесты прохожих с показушной рассинхронизацией.

— Начни с ночлежки, — предлагает ИИНеко, прячась в рюкзак на плече Аннет.

— Что-что? — Аннет отвлеклась на тезаурус, по сговору с бесплатно распространяемой правительственной операционной системой, принявшейся сгружать в ее сенсориум карту общественных услуг города. — А, поняла. — Видно, что Грассмаркет в общем-то стремится понравиться туристам, но сомнительным местечкам с одного конца — в особенности вниз по одному из мрачных шестиэтажных каменных каньонов — определенно на это плевать. — О’кей.

Аннет тащится мимо ларька, торгующего одноразовыми мобильными телефонами и дешевыми тестерами генома, мимо стайки девочек-подростков, воплощающих всем своим видом какой-то очередной кавайный карго-фетиш, встает у стойки с велосипедами. Рядом с ней стоит смотрительница-человек и, похоже, с ума сходит от скуки. Аннет кладет ей в карман бумажку в десять евро (нет ничего более деликатно анонимного, чем банкноты), и та наконец обращает внимание.

— Если бы ты хотела купить краденный велик, — спрашивает Аннет, — куда бы пошла?

Некоторое время смотрительница молчит, таращась на нее, и Аннет уже решает, что обратилась не по адресу, но потом разлепляет губы и что-то мямлит.

— Еще разок?

— «У Макмерфи». Местечко такое, раньше звалось «У Баннерманна». Вон там оно, у Каугейтс. — Тут смотрительница испуганно вытаращилась на вверенную ей велосипедную стоянку. — Ой, ты же не собираешься…

— Нет-нет. — Аннет проследила за ее взглядом: прямо вниз по темной мощеной улице. Ну ладно. — Надеюсь, оно того стоит, Мэнни, mon chèr, — бормочет она себе под нос.

«У Макмерфи» — это фальшивый ирландский паб, каменный грот в основании пустого наполовину офисного блока. Когда-то это был настоящий ирландский паб, но потом, судя по всему, его хозяева умыли руки — и он быстро мутировал сначала в ночной панк-клуб, потом в винный бар, в липовый голландский кофешоп… ну а затем его звезда, прогорев, закатилась. Теперь он влачил запоздалое и стылое бытие закоса под ирландский паб, где с искусственно вычерненных потолочных балок свисали неоновые четырехлистники. Одно слово — призрак; черная дыра на месте некогда серьезного питейного заведения. Пивной погреб — и тот, похоже, заменили туалетом, расчистив побольше места для интимного уединения, а в баре с тех пор повадились подавать разбавленный водицей из-под крана пузырящийся концентрат.

— Слышала анекдот про девочку-европейку, зашедшую в стремный бар на Каугейтс и заказавшую себе кока-колу? Когда ей принесли, она возьми и спроси: «Эй, а где у вас зеркало?» [60] — спрашивает ИИНеко.

— А ну цыц, — шипит Аннет в рюкзак. — Ничего смешного. — Ее система сторожевой телеметрии уже достучалась до электронной почты наручного телефона, и на экране оного высветился пульсирующий желтый восклицательный знак, кричащий, что в соответствии с полицейской публичной статистикой преступлений посещение таких вот злачных мест способно принести убийственный ущерб величине прописанных в страховке выплат.

— А ты меня заставь. — ИИНеко высовывает голову из укрытия в торбе и лениво зевает, демонстрируя ребристое небо и язык из розовой замши. — Я подключилась к голове Манфреда, кстати говоря. Пинг [61] — нулевой.

К Аннет бочком подходит барменша, стараясь не пересекаться взглядом.

— Мне диетическую колу, — оглашает заказ Аннет, и ее рюкзак добавляет похотливым баритоном:

— Цыпа, а ты-то слышала анекдот про девочку-европейку, зашедшую в стремный бар на Каугейтс и спросившую диетическую колу? А когда ей принесли, она возьми да вылей все себе в рюкзак, а потом как ляпни: «Ой, у меня киска намокла!»

Колу приносят, Аннет расплачивается. В пабе — несколько десятков человек; трудно на самом деле судить наверняка о его забитости, когда помещение похоже на коллектор со множеством каменных арок, ведущих в залы, уставленные подержанными церковными скамьями и столами с изрезанными ножами столешницами. Какие-то парни (может быть, байкеры, а может, студенты, а может, просто недурно одетые алкаши) сгорбились за таким столом — косматые, в жилетах с кучей нефункциональных на взгляд со стороны карманов, но при этом как-то подспудно богемные. Аннет удивленно хлопает глазами до тех пор, пока одна из литературоведческих программ не сообщает ей, что где-то в этой компашке — один известный местечковый писатель, гуру какой-то партии за Космос и Свободу. В углу пристроились две дамы этнического вида в меховых сапогах и шапках, а чуть поодаль от них уличные музыканты теснятся в закутке и потягивают пиво. Никого в чем-то, хотя бы отдаленно похожем на деловую одежду; коэффициент эксцентричности — выше среднего. Аннет даже как-то неуютно: она слишком выделяется. Затемнив линзы очков и поправив галстук, она оглядывается.

Тут двери отворяются, и в зал забегает невзрачного вида юнец. На нем мешковатые штаны, ушанка и пара ботинок — истое воплощение того самого трудноуловимого essense de panzer division [62], навевающее мысли о военных колоннах и оливково-зеленых щитах из кевлара. А на лице у него…

— Я тут нашпионила с помощью маленького набора детекторов сетевых вхождений, — начинает ИИНеко, когда Аннет отодвигает стакан и решительно направляется к юнцу, — что-то, начинающееся на букву…

— Сколько хочешь за эти очки, малец? — тихо спрашивает она.

Он вздрагивает и почти подпрыгивает, что не рекомендуется, когда ты в военных скороходах, а над головой у тебя висит каменная кладка восемнадцатого века толщиной в полметра.

— Эй, цац, не учили делать «динь-дон» перед тем, как так пугать, блин? — жалуется он в жутко знакомой манере. — Ой. — Его кадык дергается. — Энни? Кто…

— Спокойно. Снимай эти штуки — они тебе немало бед доставят, ежели продолжишь их носить. — Аннет говорит, стараясь не делать резких движений — в голове у нее роятся самые нехорошие мысли, и необязательно даже смотреть на часы, чтобы понять: символ опасности на них мигает уже не желтым, а красным: неподалеку — преступник в розыске. — Смотри-ка, я дам тебе двести евро за эти очки и вон ту сумочку у тебя на поясе. Самыми настоящими бумажными деньгами. Допытываться, где ты их раздобыл, я не буду. Сказать кому — не скажу.

Юнец соляным столбом застывает перед ней, будто впав в транс, и киберсвет из линз очков мерцает на его заточенных недоеданием скулах, как отблеск далекой грозы. Аннет неторопливо, чувствуя сухость во рту, протягивает к его лицу руку — и снимает примочку Манфреда. Потом — поясную сумку. Юнец вздрагивает и часто-часто моргает, и, пока он не опомнился, Аннет сует ему под нос две купюры по сто евро.

— А теперь проваливай, — говорит она беззлобно.

Он медленно протягивает руку, затем хватает деньги и бежит — с оглушительным грохотом врывается в дверь, сворачивает налево на велосипедную дорожку и исчезает под холмом, направляясь куда-то в сторону зданий парламента и университетского кампуса.

Аннет опасливо провожает его взглядом.

— И где же он может быть? — тревожно вздыхает она вполголоса. — Есть идеи, кошка?

— Не-а. Ты его ищешь — вот и ищи дальше, — надменно откликается ИИНеко.

По спине Аннет проходит холодок. Манфреда отлучили от хранилища памяти — где же он теперь? Хуже того — с кем он теперь?

— И ты тоже иди на хрен, — бормочет Аннет. — Ты не оставляешь мне выбора.

Она снимает собственные «умные очки», несоизмеримо уступающие кастомной сборке Манфреда с богатым надстроенным функционалом, и с легкой дрожью надевает недавно раздобытые. Каким-то образом то, что она собирается сделать, заставляет ее чувствовать себя неловко — как будто она собралась шпионить за электронной почтой любовника. Но как еще она могла понять, куда он мог пойти?

Она надевает очки и пытается вспомнить, что делала вчера в Эдинбурге.

— Джанни?

– Oui, ma chérie?

Пауза.

— Я потеряла Мэнни. Но нашла его aid-mémoire [63]. Юнец-халявщик поигрался с ней в киберпанк. Я по-прежнему не знаю, где Мэнни, так что мне пришлось их нацепить.

Пауза.

— Ох, дорогуша…

— Джанни, ради чего конкретно ты подослал его к коллективу Франклина?

Пауза. Холод каменной стены, на которую она опирается, просачивается под одежду.

— Не хочу загружать тебя лишним…

— Merde, Джанни, это — не «лишнее». Они же акселерационисты! Ты хоть осознаешь, что они могут сотворить с его головой?

Пауза. Почти болезненный стон.

— Да.

— Тогда почему ты так поступил? — требовательно спрашивает она, подавшись вперед всем телом, чеканя слово за словом; пешеходы аккуратно огибают ее, не вполне уверенные, говорит она с кем-то по беспроводной гарнитуре или просто бредит. — Черт, Джанни, все время мне приходится подметать за тобой осколки! Здоровьем Манфред уже не блещет: он постоянно на грани острого футуршока, и я не шутила, когда говорила тебе в прошлом феврале, что ему придется валяться месяц в больнице, если ты снова его измотаешь. Если его не беречь, он может просто наплевать на все и удариться в борганизм!

— Аннет… — Пауза, тяжкий вздох. — Он — наша последняя надежда. Да, я знаю, что у нашего вдохновителя-бездефицитника период полураспада упал до полугода и снизится в обозримом будущем еще сильнее, а он как-то держится вчетверо дольше резонного срока службы. Я все это помню. Но сейчас мне приходится нарушать гражданские права — ради выборов. Мы должны достичь консенсуса, а Манфред — единственный наш сотрудник, у которого есть надежда переговорить с коллективом на своих собственных условиях. Он не разменная монета в игре, а дипломат человечества. Мы должны образовать коалицию до того, как нас очень по-американски остановит истечение срока полномочий и следующий за ним тупик в Брюсселе. Участие Манфреда сейчас жизненно необходимо.

— Это не оправдание!

— Аннет, у них есть частичная выгрузка Боба Франклина. Они получили ее перед его смертью, сумели собрать достаточную для воссоздания часть личности и ныне запускают ее на собственных мозгах с разделением времени. Фонд Франклина обладает огромными ресурсами, и в продвижении Поправки о равных правах нам необходимо заручиться их поддержкой. Если Поправка пройдет, все разумные создания получат право голосовать, держать имущество, выгружаться, загружаться и подключать сторонние ресурсы. Уж это поважнее будет маленьких зелененьких человечков где-то далеко на холодных антресолях космоса. От этой поправки зависит будущее. Мэнни положил начало, заявив о наличии у выгруженных лангустов базовых прав; только представь, что было бы, наложи на объекты выгрузки лапу копирайтеры! Им бы полвека вполне хватило всех закабалить! Думаешь, я сейчас имею право проявить слабину? Это уже тогда было важно, а теперь еще передача, которую, кстати, лангусты и приняли…

— Черт. — Аннет приникает лбом к холодной кладке. — Мне бы рецептик сейчас на что-нибудь вроде риталина. Но лучше конкретные координаты Мэнни. Остальное как-нибудь уладится. — На языке вертится: если с ним что-нибудь произойдет, я с тебя три шкуры спущу; эти чувства можно понять, но она сдерживает себя. Джанни, может быть, и прожженный политикан, но о своих соратниках заботится.

— Найти его просто, если он набредет на офис связи. Даю координаты GPS…

— Ни к чему. Я нашла его очки.

— Merde, тут не поспоришь. Ma chérie, ты должна найти и его самого. Раздобудь мне распределенную поддержку выгрузки Франклина, и я устрою ей прощение грехов и право распоряжаться своей корпоративной личностью, как если бы Боб еще был жив. Так мы изымем дипломатические каштанчики из огня до того, как они обуглятся. Уговор?

– Oui.

Аннет разрывает соединение и пускается в путь — вверх, минуя Каугейтс (некогда по этой дороге фермеры гоняли свои стада на рынок). Она попадает на Медоус, тормозит на Висельном Углу, чтобы отдохнуть. Там как раз в разгаре разборка: одному хлебнувшему лишка неандертальцу приходятся не по душе кривлянья клоуна-мима, и он отрывает бедолаге руку. Плюясь искрами из плеча, мим потерянно застывает со смущенным видом. Двое возмущенных студентов бросаются вперед и мутузят бритоголового вандала. Крики и брань на обоюдно непостижимых жаргонах, оксфордском и лаборатории робототехники Хериотт-Уатта, разносятся по округе. Аннет вздрагивает, наблюдая за дракой: эта сцена вдруг видится ей сценкой из мира, где поправка о равенстве прав с ее переопределением личности отвергается Палатой депутатов. Из мира, где умереть — стать собственностью, а быть созданным с даром родительской ДНК — быть обреченным на рабство.

Может, Джованни и прав, думает она, но не хотела бы я платить столь великую — столь личную, чего уж там — цену…

Манфред нутром чует — приступ вот-вот накатит. Все классические симптомы налицо: и Вселенная, забитая несмышленой материей, кажется чуть ли не личным врагом, и странные идеи полыхают зарницей где-то над бескрайними пустошами фантазии, а он сам (его метакортекс перешел на безопасный сберегающий режим) мнится себе кем-то очень тупым и ненужным. Медлительным, устаревшим. Он просто не может оценить свои же идеи, квалифицировать на предмет осуществимости. Мозг работает с эффективностью армейского офицера, которому поручили чистить отхожее место при помощи вилки. IQ на полсотни упал, не меньше. Страшная вещь — стать заложником своего же деградирующего рассудка. Манфреду очень хочется бросить все и пойти проветриться, но выходить сейчас на улицу кажется ему не лучшей затеей.

— Твой Джанни — умеренный социал-демократ европейской школы, топящий за прагматичный рыночек смешанного типа, — озвучивает свое мнение призрак Боба аккуратными губками Моники. — Не мой тип, честно тебе скажу. Какой ему от меня прок?

Манфред качается на стуле взад-вперед, оборонительно скрестив руки перед собой и сунув кисти под мышки.

— Ну как же… хм… разнести Марс! Оцифровать биосферу — сделать ноосферу на ее основе… ой, тьфу, это же долгосрочное планирование… Построить сферы Дайсона, и не одну, а побольше! Гм… о чем это я? Да! Джанни. Он бывший марксист, ортодоксальный троцкист нового разлива. Он верит в достижимость Истинного Коммунизма. Его цель — государство милости и благодати, вполне осуществимое, если нигде не пережать педаль. И он собирается обогатить каждого настолько, что в дрязгах за обладание производствами станет столько же смысла, сколько в споре о том, кто будет спать в луже в дальнем углу пещеры. Он тебе не враг, вот я о чем твержу. Он — враг отбитому центральному аппарату и консерваторам, что хотят над всеми держать свечку, а собственных граждан продавать в рабство корпорациям на блюдечке с голубой каемочкой. У корпораций под ногтем фонды, пенсионные как минимум, а это значит, они заинтересованы в том, чтобы люди умирали постоянно… иначе им и существовать-то не будет смысла! И, гм, умирали, не вцепляясь притом в имущество и собственность, не вставали из могил, распевая экстропианские гимны. Чертовы актуарии — строят свои предсказания о продолжительности жизни так, чтобы люди покупали страховки на деньги, которые стоило бы инвестировать в контроль средств производства. И чертова теорема Байеса…

Алан бросает на Монику осуждающий взгляд.

— Не стоило его гуараной поить, — говорит он сокрушенным тоном.

Качания Манфреда к тому моменту обрели очевидно нелинейный характер: пробуя то привстать, то резко податься назад, будто левитирующий йог-технократ, намеренный словить равновесие на неустойчивой сингулярной орбите, Масх рано или поздно навредит себе. Моника склоняется к нему, смотрит строго.

— Манфред! А ну перестань!

Он умолкает, на лице его проступает крайняя степень удивления.

— Кто я? — глупо хлопает глазами он. — Почему я здесь и сейчас занимаю это тело?..

— Приступ антропной тревоги, — констатирует Моника. — Думаю, тот же случай, что и восемь лет назад в Амстердаме, когда Боб впервые его повстречал. — Она становится чем-то встревоженной — за пульт управления садится другая личность. — Что будем делать?

— Дадим ему передышку, — говорит Алан и добавляет громче: — Кровать, а ну-ка постелись!

Спинка кресла, где качается Манфред, сама по себе откидывается назад, та его часть, что снизу, распрямляясь, уходит в горизонталь, ноги ему оборачивает плед-кокон с диким узором.

— Мэнни, мужик, все будет хорошо.

— Кто я? Что я? Мой смысл? — бессвязно распинается Манфред. — Я разветвленный граф или сжатый фрактал? Или просто горсть синапсов, обтекаемых волнами эндорфина?

Контрабандная аптечка-самобранка в дальнем углу комнаты оживает, готовясь вот-вот выдать какой-нибудь мощный транквилизатор. Моника идет на кухню за подходящим напитком.

— А ты куда? — невнятно спрашивает Манфред.

— Все хорошо. Просто ляг и полежи. — Алан наклоняется к нему. — Мы поговорим обо всем утром, когда ты придешь в себя. Надо бы сообщить Джанни, что ему нездоровится, — бросает он через плечо Монике, возвращающейся с кружкой чая со льдом. — Кому-то из наших, быть может, придется отправиться к министру. Макс уже прошел аудит? Манфред, лежи спокойно! Мы обо всем позаботимся.

Минут пятнадцать спустя Манфред, лежащий в кровати и сраженный приступом экзистенциальной мигрени, смиренно принимает из рук Моники заправленный чай, пьет — и расслабляется. Дыхание становится медленнее, радиопередачи прямо из подсознания не рвутся больше с его губ. Моника, сидя близ него, дотягивается до его руки, покоящейся на одеяле, и принимает в свою.

— А ты хотел бы жить вечно? — спрашивает она. — Мы ведь можем — я могу — это тебе устроить…

Церковь Святых последних дней верит, что нельзя попасть в Землю Обетованную, не пройдя процедуру крещения, но она может крестить кого-либо даже после смерти, просто располагая именем и родословной. Ее генеалогические базы данных являются одними из самых впечатляющих артефактов исторических исследований, когда-либо проведенных. И церкви нравится пополнять ряды новообращенными.

Коллектив Франклина считает, что нельзя попасть в будущее, не пройдя процедуру оцифровки вашего нейронного вектора состояния или не сделав полный скан сенсорных входов и генома, и — благодаря современным технологиям — для этого даже не обязательно быть живым. Его Фонд Разума является одним из самых впечатляющих артефактов компьютерной науки. И ему нравится пополнять ряды новообращенными.

В городе — сумерки. Аннет нетерпеливо топчется на пороге.

— Впустите меня, мать вашу! — рычит она в селектор связи. — Merde!

Кто-то открывает дверь.

— Что…

Аннет заталкивает этого кого-то внутрь, пинком захлопывает дверь, опирается на нее для верности.

— Веди меня к твоему гуру, — требует она. — Живо.

— Ох. — Некто разворачивается и идет под ее конвоем по мрачному коридору, прямо под лестницу. Аннет чеканным шагом следует за ним. Некто открывает дверь, спрятанную там, и ныряет внутрь, и она проскальзывает следом, прежде чем дверь успевает захлопнуться у нее перед носом.

Внутри помещение освещается разномастными диодными светильниками — реостаты откалибровали их под теплый свет летнего дня. Посреди стоит кровать, на кровати — чья-то фигура, спящая в окружении чутких диагностических приборов. Двое стражей сидят по обе стороны от спящего человека.

— Что вы с ним сделали? — кричит Аннет, бросаясь вперед. Манфред отстраненно моргает. Когда она наклоняется к нему, в его взгляде читается смущение.

— Эй? Мэнни? Ох, если вы что-то с ним сделали…

— Аннет? — Он выглядит озадаченным. Ярко-оранжевые очки — явно чужие — сдвинуты на лоб, смахивая на пару выброшенных на берег медуз. — Я что-то себя плохо чувствую. Ох, попадись мне тот ублюдок, который это сделал…

— Лежи тихо, — резко говорит она, вспоминая о сделке, которую заключила ради того, чтобы вернуть ему память. Она снимает с него временные «умные очки» и надевает родные. Поясную сумку с дополнительной памятью она кладет у его плеча, поближе. Волосы на ее затылке встают дыбом, когда тонкая трескотня заполняет эфир вокруг них: глаза Масха по ту сторону линз озаряются ярко-синим, как будто в его голове загорелась вольтова дуга.

— О! Круто. — Он садится, одеяло спадает с его голых плеч, и у Аннет перехватывает дыхание. Она оглядывается на неподвижную фигуру, сидящую слева от Манфреда. Тип в кресле склоняет голову в ироничном жесте учтивости.

— Что вы с ним сделали?

— Позаботились о нем — ни больше ни меньше. Он прибыл к нам в помраченном уме, и сегодня днем его состояние ухудшилось.

Она никогда раньше не встречалась с этим парнем, но нутром чует, что знает его.

— Ты — Боб Франклин?

Тип в кресле кивает:

— Один из его аватаров.

С глухим шлепком Манфред, закатив глаза, обрушивается обратно на кровать.

— Секундочку… Моника? — Тип обращается к молодой женщине с другой стороны кровати, но та качает головой.

— Нет, на мне сейчас тоже включен Боб.

— М-да, ладно. Тогда, может, ты ей расскажешь? Я принесу ему питье.

Женщина, тоже являющаяся Бобом Франклином — какой-то его частью, пережившей битву с нетипичной опухолью головного мозга восемь лет назад, — ловит взгляд Аннет, кивает и тонко улыбается.

— Когда ты синцитий, об одиночестве можно забыть.

Аннет морщит лоб — приходится обращаться к словарю за пояснениями.

— Одна большая клетка, много ядер? Понимаю, кажется. У вас у всех в мозгу чипы новейшего типа, улучшенные, с поточной передачей.

Девушка пожимает плечами.

— А ты бы хотела умереть и воскреснуть в роли второстепенного персонажа в тухлой постановке? Стать тенью зудящих воспоминаний в черепе какого-нибудь незнакомца? — Она изображает рукой какой-то замысловатый жест, и это явно не ее жест — столь сильно расходится он с языком ее тела, столь явно контрастирует.

— Боб, должно быть, был одним из первых борганизмов. Я имею в виду людей. После Джима Безье. — Аннет бросает взгляд на Манфреда, уже начавшего тихо похрапывать. — Я так понимаю, это очень большой труд…

— Оборудование для мониторинга обошлось в миллионы, — согласно кивает девушка. (Моника?) — И сработало оно не очень-то хорошо. Одним из условий сохранения нашего доступа к финансированию его исследований является то, что мы регулярно проводим для него временные, скажем так, «включения», сеансы связи. Мы… он или я, если уж на то пошло, собирались построить что-то вроде композитного вектора состояния, достроив из лучших частичных выгрузок единое целое. На тот момент записать больше одной части не удавалось.

— Да, помню. — Аннет протягивает руку и рассеянно убирает со лба Масха выбившуюся прядь волос. — И каково это — быть частью группового разума?

Моника фыркает, явно забавляясь.

— Каково это — видеть красный цвет? Или быть летучей мышью, скажем? Я не могу рассказать — только демонстрация расставит все по местам. Любой из нас может выбыть из круга по собственному желанию — ты же знаешь.

— Но почему-то ты этого не делаешь. — Аннет чешет в затылке, ощущая короткие, не успевшие отрасти, волосы в тех местах, где остались шрамы от внедрения сети имплантов. Манфред перестал жаловать их год-два назад, как только они утекли в общий доступ, — его не устроила их дарвиновская [64] архитектура. Такие штуки — палка о двух концах, с ними не жди доверительного взаимодействия. Лучше носить в себе что-то, что можно в любой момент отключить, говорил он. — Причины сугубо финансовые?

— Не только. — Моника чуть склоняет голову. — Ты бы поняла, если бы попробовала.

— Спасибо, не надо. И Манфред, думаю, ваше предложение тоже не примет, когда в себя придет (между строк: только через мой труп).

— Досадное упущение с его стороны — он-то не сможет жить вечно в сингулярности, в обществе других последователей нашего доброго учителя. Впрочем, у нас уже так много новобранцев, что мы и не знаем, как с ними быть.

Аннет в голову приходит мысль.

— Ага, так вы все ходите с одним мнением в голове? Частично — с одним? Вопрос к кому-то одному — это вопрос сразу ко всем?

— Отчасти. — Слово это исходит одновременно и от Моники, и от другого носителя, Алана, стоящего в дверном проеме со стаканом какого-то питья в одной руке и квадратно-гнездовой штукой, похожей на самопальный модуль-диагност, в другой. — А в чем здесь, по-твоему, подвох? — добавляет носитель-Алан.

Манфред, все еще лежащий на кровати, издает стон. Его очки нашептывают ему в уши данные через последовательную магистраль костной проводимости, закачивая прямо в нейроснаряжение со всей доступной скоростью. Отчетливо слышится шипение розового шума [65].

— Манфреда послали узнать, почему вы отрицаете поправку о равноправии, — говорит Аннет. — В нашей команде кое-кто работает без ведома других.

— Само собой. — Алан с важным видом садится на стул у кровати, прочищает горло и распрямляет спину. — Тут перед нами — теологическая проблема чрезвычайной важности, и я считаю…

— Я или мы? — подлавливает его Аннет.

— Да мы, мы! — огрызается Моника. Виновато смотрит на Алана: — Прошу прощения.

Проявления индивидуальности внутри группового сознания тревожат Аннет. Ведь в фантастике ранних эпох подобные сообщества описывались совсем иначе. Так или иначе, к их фанатичной вере в сингулярность она равнодушна.

— Я слушаю, продолжайте.

— Стандарт «один человек — один голос» устарел, — говорит Алан. — Необходимо этот вопрос — что такое личность — радикально пересмотреть, а уж потом двигаться дальше; по одному голосу на тело или на один разумный индивид? Как работать с распределенным разумом? Постулаты, лежащие в основе Поправки, далеки от идеала — зиждутся на культе индивидуальности и совершенно не касаются серьезных проблем пост-гуманизма.

— Почти как в случае с борьбой за права женщин в девятнадцатом веке, когда решили — можно дать право голоса женщине, если она замужем за землевладельцем, — вворачивает с хитринкой в голосе Моника. — Суть вопроса что так, что так упускается.

— Ну да. — Аннет скрещивает руки на груди, неожиданно для себя занимая позицию сугубо оборонительную. Она совсем не ожидала услышать от марионеток Боба подобное. То, о чем они говорят, — элитарная сторона постгуманизма, потенциально столь же для ее постпросветительских идей вредная, сколь представления о фараонах как о наместниках Бога на земле.

— На самом деле упущения тут даже масштабнее. — Они все резко поворачиваются на звук голоса Манфреда: тот открыл глаза, и в них светится ранее отсутствовавший живой интерес. — В прошлом веке люди платили за то, чтобы их головы замораживали посмертно — в надежде на реконструкцию в будущем. У них не было гражданских прав, так как закон не признавал смерть обратимым процессом. И как быть с вами, ребята, если вы захотите вдруг выйти из круга Боба? Покинуть коллективный борганизм или позже — влиться вновь обратно? — Выпростав руку из-под одеяла, Масх устало потирает лоб. — Извините, что-то я в последнее время сам не свой. — Кривая, слегка фанатичная усмешка озаряет его лицо. — Я, видите ли, уже давно общаюсь с Джанни по поводу того, что нам необходима правовая концепция значения «человек». Такая, чтобы было совершенно ясно, как быть, например, с корпорациями, наделенными самосознанием, или с теми, кто отделился от групповых сознаний. Вот мы пытаемся разобраться, как быть с искусственным интеллектом — а как быть с искусственной тупостью? С выгруженными и заново воплощенными? И так далее, и тому подобное. Какие у них у всех права? Религиозно настроенные круги уже сейчас вовсю развлекаются с вопросами о личности — так почему мы, трансгуманисты, не думаем о таких вещах?

Сумка Аннет оттопыривается: ИИНеко высовывает голову, обнюхивает воздух, спрыгивает на ковер и начинает приводить себя в порядок, совершенно не обращая ни на кого из присутствующих внимания.

— Я уж не говорю об искусственной жизни, твердо уверенной, что она — настоящая, — добавляет Манфред, кивая на кошку. — И об иноземных формах жизни.

Аннет замирает, глядя на него.

— Манфред! Нельзя же…

Масх наблюдает за Аланом — на вид самым глубоко интегрированным исполнителем воли мертвого венчурного миллиардера. Даже выражение его лица напоминает Аннет ту встречу с Франклином в Амстердаме в начале десятилетия, когда Манфред все еще был в плену у личного дракона с плеткой.

— Иноземные формы жизни, — эхом вторит Алан, и его бровь подергивается. — Ты про тот сигнал, что поймали SETI, или уже что-то новенькое вскрылось? Как давно вы знаете о них?

— Джанни много за чем следит, — уклончиво комментирует Манфред. — И мы все еще время от времени болтаем с лангустами — ты же знаешь, они всего в паре световых лет от нас, верно? Они и рассказали нам о сигналах.

— Гм. — Глаза Алана на мгновение стекленеют. Импланты Аннет рисуют ее взору лучи ложного света, бьющие из его затылка: он всей пропускной способностью впитывает гигантский поток распределенной загрузки с серверной пыли, покрывающей в комнате каждую стену. Моника раздраженно постукивает пальцами по спинке стула.

— Сигналы от инопланетян, надо же! Почему их держат в тайне от общественности?

— Информацию о первом из них все-таки обнародовали, — замечает Аннет. — Скрыть бы и не получилось: всякий, у кого на заднем дворе стоит спутниковая тарелка, смог бы его поймать при правильном стечении обстоятельств. Но проблема в том, что у многих людей, заинтересованных в иноземной жизни, представления об этой самой жизни, прямо скажем, диковатые. А остальные и вовсе считают, что никакой жизни за пределами Земли нет. Конечно, есть и несколько светлых умов, что чешут затылки и гадают, какое новое космологическое явление могло бы выдать сигнал с настолько низкой энтропией, а из тех шестерых, кто не вошел в озвученные категории, пятеро тщатся понять, с какой стороны приниматься за расшифровку, и последний уверен, что это всего лишь случайность. Второй сигнал был очень слабым — его уловила только сеть дальней космической связи.

Манфред возится с системой управления кровати.

— Это не розыгрыш, — говорит он. — Получилось записать лишь шестнадцать мегабит данных из первого сигнала, где-то в два раза больше — из второго. Фон довольно сильный, сигналы не повторяются, их длина — не простая величина, и никаких следов метаданных, что указывали бы на формат, нет. То есть расколоть этот орешек будет ой как непросто. А пущего задора ради какие-то отбитыши из верхушки «Арианспейс», — Масх оглядывается на Аннет в надежде заметить какую-никакую реакцию на упоминание экс-начальства, — решили, что самым умным ходом будет скрыть второй сигнал от публики и работать над ним втайне — для получения преимущества над конкурентами: так, кажется, отбитыши это сформулировали. А что до первого сигнала, то они решили делать вид, что его и вовсе не было. И теперь уже никто не возьмется предсказать, сколько понадобится времени, чтобы выяснить, что это — прозвон от сервера корневого домена галактики, пульсар, сам по себе вычисливший число «пи» до восемнадцатиквадриллионного знака, или что-то еще.

— Но мы не можем знать наверняка, — замечает Моника.

— Я думаю, это весточка от кого-то разумного. — Масх наконец находит нужную ему кнопку, и плед превращается в слизь цвета аквамарина. Он втягивается, бурля и хлюпая, в миниатюрные сопла, во множестве рассыпанные по бортам кровати. — Черт бы драл этот аэрогель! Так, на чем я остановился?..

— На сетевом пакете разумных данных? — спрашивает Алан.

— Не совсем. — Манфред покачивает головой, улыбаясь. — Не знал, что ты читал тот роман Винджа [66]! Или фильм смотрел? Как по мне, успешные «отправленцы» у нас пока что только одни — и ты, скорее всего, помнишь, как поспособствовал мне в их отправке лет этак девять тому назад.

— Лангусты. — Алан рассеянно смотрит куда-то. — Девять лет. Время до Центавра и обратно?

— Где-то так, да, — говорит Манфред. — И это верхний предел. Источник отправки не может находиться дальше, а вот ближе — очень даже может. Так вот, первый сигнал слался из точки с отклонением в пару градусов — с расстояния в сотню с лишним световых лет. А второй шел уже с трех световых, на деле там даже меньше было. Понимаешь, почему про него не стали говорить вслух? Поднялась бы дикая шумиха. И нет, этот сигнал — не эхо от трансляции наших ракообразных друзей. Думаю, это присланный в ответ гонец, которого мы пока не дешифровали. Теперь-то видишь, к чему спешка с решением проблемы прав? Нам нужен правовой базис, в котором можно прописать статус существ, отличающихся от людей, — и чем скорее, тем лучше. Иначе, если соседушки нагрянут в гости…

— Я понял, — отвечает Алан. — Посоветуюсь сам с собой — авось и приду к консенсусу.

Аннет фыркает.

— Окончательных консенсусов не бывает.

Моника ловит ее взгляд и одобрительно подмигивает, и Аннет осекается, порядком удивленная тем, что единый борганизм может допускать столь вопиющую двойственность мнений.

— Отлично, — с надеждой в голосе подводит последнюю черту Манфред. — Полагаю, это все, о чем можно просить без зазрения. Спасибо за гостеприимство, Боб, а теперь мне, чую, нужно немного побыть в своей постели. Мне пришлось многое запомнить, пока я был в отключке, — хочу записать все это, прежде чем забуду, кто я такой, — добавляет он многозначительно, и Аннет вздыхает с тихим облегчением.

Поздней ночью кто-то звонит в дверь резиденции Боба.

— Кто там? — спрашивает селектор.

— Э-э, я, — откликается человек на крыльце. Он выглядит немного смущенным. — Тут такое дело… меня Масх звать! Я пришел повидать тут… — Имя вертится на языке, но все никак не вспомнится. — …Кое-кого, вощщем.

— Входи. — Жужжит соленоид, гость толкает дверь, и она закрывается за ним. Сапоги, подбитые металлом, звонко клацают по каменному полу, и от них в прохладный воздух то и дело вздымаются облачка, пахнущие невыработанным авиационным топливом.

— Да, я — Масх! — повторяет Джек Кузнечик неуверенно. — Ну или был им немножко… башка трещит от этой кутерьмы знатно, конечно. Но я тут подумал… я хочу стать кем-то более… значимым? Сможете мне помочь?

Все та же ночь. Кошка сидит на подоконнике, наблюдая за творящимся в полумраке комнаты из-за занавесок. По меркам человеческого зрения, комната — темная, но кошка на сей счет иного мнения. Пробивающийся внутрь лунный свет мягко обволакивает мебель и стены, стелется по измятым простыням, проливается на двух обнаженных человеческих особей, приютившихся на постели в объятиях друг у друга.

Им уже за тридцать, ее коротко стриженные волосы тронула ранняя седина, а вот его шевелюра густо-каштанового цвета еще держится, не выдает возраст. Для кошки, что зрит с помощью множества искусственных чувств, голова женщины в микроволновом спектре похожа на бутон поляризованного излучения. А вот у него подобного ореола нет — по меркам современности, он прямо-таки неестественно естественный, хотя его очки, не снятые и в постели, лучатся схожим образом. Незримые нити эмиссии соединяют ее и его с одеждой, разбросанной по комнате, — предметы гардероба ведут тревожное бодрствование, нити их растормошенного сознания протягиваются к шкафам и чемоданам, и еще — к кошачьему хвосту. Кошке такое внимание не по душе: хвост — антенна жутко чувствительная.

Двое только что занимались любовью. Они занимаются этим уже не так часто, как в первые годы, но с большей плавностью, с возросшим умением. Мужчина лежит, положив голову женщине на плечо. Уходя в инфракрасный диапазон, кошка видит, как та сияет: ее капилляры расширены от прилива крови к шее и груди.

— Становлюсь старым, — бормочет мужчина. — И медленным.

— Не в критичных местах, — женщина улыбается и кладет руку ему на бедра.

— Как ни крути, это правда, — говорит он. — Остатки моей личности, запертые в этой старой голове… вот скажи, много ты знаешь типов процессоров, которые через тридцать с лишним лет после выпуска не устаревают? Работают так же хорошо, как в первый день?

— Всегда можно помочь себе имплантами дополнительной памяти.

— Опять ты об этих штуках.

Кошка помнит — эта тема весьма деликатна. Из устройств, помогающих аутистам общаться с людьми, а слепым — прозревать, импланты превратились в предметы обихода с высокой степенью необходимости. Любому, кто хочет жить настоящим, без них никак. Но мужчина упрямится.

— Они уже не такие опасные, как раньше, — убеждает она. — Но, если уж импланты для тебя плохи, всегда есть нейронные кофакторы роста и дешевые замещающие стволовые клетки. Я уверена, что один из твоих спонсоров сможет взять на себя расходы.

— Тс-с-с. Я еще думаю. — Он долгое время молчит. — Я как будто бы сам себя потерял вчера. Стал… не догонять. Все увидел в ином свете. Я испугался, что гибкость мышления от меня уходит — все кругом движется вперед, а я так и торчу в своем устаревшем мозгу. Так какая, выходит, часть меня не принадлежит этому мозгу? — Внешним потоком Масх генерирует анимированный мыслеобраз и передает его внутреннему зрению Аннет. Она улыбается — вышла смешная картинка. — Перекрестная тренировка из нового интерфейса теми еще проблемами обернется.

— Да справишься ты со всем. Даже если и не справишься — всегда можно раздобыть рецепт на нейростимулятор.

— Что же это за жизнь, если даже я не способен двигаться в темпе с переменами? — спрашивает он в отчаянии, глядя на потолок. Кошка, которой его антропоцентризм претит, возмущенно подергивает хвостом.

— Ты — мой защитный экран от бушующих штормов будущего, — говорит Аннет. Она кладет ему руку ниже пояса и смеется. Большинство протекающих в ней сейчас процессов — сугубо биологического характера, отмечает кошка, если не считать маленькую выгрузку на сторонние ресурсы, где работает SETItalk@home, распределенный декодер, грызущий гранит инопланетного зашифрованного послания, которое, по догадкам Манфреда Масха, вполне может иметь право на гражданство.

Отвечая на некий невыразимый зов, кошка запускает цифровую вибриссу в ближний к ней маршрутизатор. У киберзверька в распоряжении все манфредовы пароли — доверие к ней он питал безоглядно. Экая неосторожность — ведь ее когда-то программировала его бывшая жена, да и выгруженные ранее котята сказались. Кошка бурит цифровой туннель сквозь мрак — и выскальзывает в Сеть.

— Просто подумай обо всех тех, кто не сможет приспособиться, — говорит Манфред со скрытым волнением в голосе.

— Страшно и думать. — Аннет содрогается. — Тебе тридцатник, а ты уже замедляешься — как же быть с молодняком? Как они справятся?

— У меня есть дочь, — говорит вдруг он. — Есть сто шестьдесят миллионов секунд. Я ведь могу разузнать… если Пэм разрешит мне пообщаться. — Его голос надламывается, и в нем отчетливо слышится эхо застарелой боли.

— Не связывайся с ней, Манфред. Прошу тебя.

Но идея так и не оставила Масха. Что бы ни случилось, Эмбер останется лигатурой, удерживающей его на орбите у Памелы, пусть и дальней, но тем не менее.

Кошка внимает речам лангустов, несущимся сквозь космический вакуум от их далекой колонии, плывущей через астероидный пояс к льдистой гавани где-то за орбитой Нептуна. Лангусты говорят о том, что утратили, о том, что уже — прошлое; и их печальная песнь — гимн разуму, слишком медленному и хрупкому, не поспевающему за парадом перемен. Страшная буря подкосила колыбель человечества — и все, за что можно еще ухватиться, рассыпается прямо на глазах, становится стремительно гонимой по ветру пылью.

Оставляя далеких лангустов наедине с их болтовней, кошка залезает на анонимный сервер распределенной одноранговой файлообменной сети, размазанной по тьме хостов, не поддающейся дешифровке и забитой тайнами и ложью, которую уже никто не отличит от правды. Чьи-то манифесты, музыка, релизы последних болливудских хитов — пролезая сквозь все эти нагромождения, кошка вынюхивает одну-единственную нужную ей вещь. И когда она хватает ее своими цифровыми когтями, дисплеи «умных очков» Манфреда лишь на секунду дают сбой, отмечаемый даже невооруженным глазом. Кошка тащит добычу в свое логово, поглощает ее, сравнивает с образцом данных, анализируемым экзокортексом Аннет.

— Прости меня, солнце. Просто иногда мне кажется… — Масх вздыхает. — Старея, ты утрачиваешь возможности. А я ведь уже не так молод — растерял весь свой неугомонный оптимизм, как видишь.

Кошка отмечает, что пакет данных, утащенный с пиратского сервера, отличается от того, что обрабатывает имплант Аннет.

— Он к тебе еще вернется, — уверяет Аннет Манфреда, поглаживая по боку. — Ты все еще грустишь из-за того, что тебя ограбили. И это пройдет, вот увидишь.

— Да. — Он наконец расслабляется, снова погружаясь в рефлекторную уверенность в том, что собственная воля — все еще при нем. — Как-нибудь с этим справлюсь. Ну или тот, кто какое-то время пробыл мной, — справится…

В темноте ИИНеко щерит зубы в безмолвной усмешке. Повинуясь вшитому на подкорку желанию вмешаться, она выгружает копию инопланетного пакета данных, над которым работает Аннет. Теперь у нее и вторая половинка мозаики — та запись послания, принятого сетью дальней космосвязи, которую прячут Европейское космическое агентство и прочие большие шишки. Активизируется еще один глубоко спрятанный поток, и ИИНеко анализирует пакет данных с такой точки зрения, что пока недоступна ни одному из людей. Пучок процессов, запущенных на абстрактной виртуальной машине, задает Неко вопрос, что не может быть закодирован ни в одной человеческой грамматике. Наблюдай и выжидай, отвечает Неко своему новообретенному компаньону. Рано или поздно они всё поймут. Они узнают, кто мы такие.