На Сатурне проходит полгода, а на Земле — больше десятилетия. Многое изменилось за это время. Великий проект терраформирования практически завершен, и фестивальная планета уже почти готова к празднованию, которое продлится двадцать ее лет — больше четырех продолжительностей досингулярной человеческой жизни. После придет черед Деконструкции, а пока череда «кувшинок» огромных размеров (каждая где-то с континент) плывет бок о бок среди сатурнианских туч, и поселенцы волнами обрушиваются на них.

Примерно в пятидесяти километрах от перемещенного музея, в котором живет мать Сирхана, у транспортного узла меж трех городов-кувшинок, где титаническим клевером пересекается несколько линий метро, есть базар, специализирующийся на одежде и модных аксессуарах. На нем полным-полно всякой красочной всячины, а под тентами, раскрашенными в полоску, как леденцы, разворачиваются ускоренные симуляционные среды для примерки. Купола юрт с грубыми очагами извергают клубы дыма от ароматических благовоний, — что не так с безволосыми приматами, зачем им эта пиромания? — а вокруг, аккуратно размещенные на умных улицах города, поднимаются алмазные небоскребы. Толпы пестры и разнообразны — иммигранты со всех континентов стекаются сюда, чтобы что-нибудь купить и поторговаться, а то и ненароком выйти из своих черепов на этом странном веществе, покрывающем дороги перед кабаками в гигантских раковинах-улитках, и подземельями, чьи стены кроет слой бетона толщиной с папиросную бумагу поверх еще более тонко нанесенного аэрогеля. На улицах целый парад разнообразнейших транспортных средств на любой вкус (кроме разве что автомобилей): от гиростабилизированных «кузнечиков»-прыгунов и гироскутеров до байков на гусеничном ходу и паланкинов на паучьих лапках — и все они толкутся на дорогах в одном потоке с пешеходами и животными.

У окна, которое в прошлом веке могло бы сойти за выставочную витрину магазина мод, останавливаются две женщины. Та из них, что помоложе, с прической из замысловатых косичек, в черных гетрах и длинной кожаной куртке поверх армейской футболки, кивает на вычурное старинное платье.

— Не слишком ли тесно для моей попы? — с сомнением спрашивает она.

— Ma chérie, пока не попробуешь — не узнаешь! — Вторая, высокая дама в полосатом костюме бизнес-леди из прошлого века, стреляет мыслью в витрину, и манекен оживает — отращивает голову ее молодой спутницы, копируя позу и выражение лица.

— Знаешь, я упустила опыт аутентичных походов по магазинам. До сих пор не могу привыкнуть, что они снова есть… Вот что бывает, когда сильно привыкаешь к библиотеке дизайнов в публичном разделе. — Эмбер крутит бедрами, примеряясь. — Прощаешься уже с привычками накопительства. Я вообще в этих винтажных штучках не разбираюсь. Как по мне, так нам нет дела до викторианских веяний — разве не так?

— Ты лицо компании двадцать первого века перед избирателями, симулированными заново из Позолоченного века, так что да, задом покрутить не помешает. Но… — Аннет призадумывается.

— Гм-гм. — Эмбер хмурится, и манекен в витрине поворачивается, крутя бедрами, по полу шуршат подолы юбок. — Если я взаправду хочу чего-то добиться на выборах, я должна убедить проголосовать за меня не только ресимулянтов, но и современников. Уж кто-кто, а они будут зреть в корень, минуя обертку. Они повидали на своем веку не одно информационное побоище, у них иммунитет к любым семиотическим снарядам калибром меньше направленных когнитивных атак. Если костюмы привидений, которых я разошлю агитировать, будут намекать, что я люблю дергать за струнки…

— …то они все равно уловят суть твоих слов, и никакая одежда их не смутит. О них не беспокойся, ma chérie. Другое дело наивные ресимулянты — с ними-то не угадаешь. Ты впервые за несколько десятков лет имеешь дело с демократическими принципами, так что вообще пока не думай о делении на личное и публичное. Имидж — все. И вопрос-то как раз в том, каким будет твой имидж в их глазах? Люди послушают тебя только тогда, когда ты завладеешь их вниманием. А неопределившиеся избиратели, до которых тебе и надо достучаться, робки и футуршокированы. Твоя программа радикальна — не лучше ли тебе в таком случае представить успокаивающий и консервативный образ?

Эмбер корчит мину, выражая свое неодобрение всему избирательному популизму.

— Ну, надо — так надо. Но вот это вот… — она щелкает пальцами, и манекен опять поворачивается, засвечивая полукружья сосков над вырезом, — это уже слишком.

Ей не требуется интегрировать мнения нескольких частных привидений, критиков моды и мастеров псефологии [104], чтобы понять, что смешанная критовикторианская мода, этот плод фетишистских фантазий о женском теле, не принесет ей признания обитающих в постсингулярности выходцев из девятнадцатого века. Во всяком случае, как серьезному политическому кандидату этот наряд ей очков не накинет.

— Я иду на эти выборы не потому, что считаю себя Матерью Нации, а потому, что я понимаю, что у нас остался в лучшем случае один миллиард секунд, чтобы выбраться из гравитационной мышеловки, пока Дурное Семя не оголодало всерьез и не позарилось на нашу материю и процессорные циклы. Если не убедим людей поддержать нас, обречены все. Давай-ка поищем что-нибудь более практичное, более… символичное.

— Вроде твоей коронационной мантии?

Эмбер кривится.

— Туше. — Империя Кольца сгинула, как и все, что могло остаться от нее в легальном физическом пространстве, и Эмбер счастлива, что просто осталась в живых и может войти в этот новый холодный век в качестве полноправного гражданина. — То был просто декор, и я сама не вполне понимала, что творю.

— Что ж, такова она, горечь зрелости, сладость опыта! — Аннет улыбается какому-то своему далекому воспоминанию. — Теперь ты знаешь, что делаешь, и для этого вовсе необязательно чувствовать себя старше. Порой я пытаюсь вообразить, что бы тут учинил Мэнни, будь он с нами.

— Ох, эти куриные мозги-то? — пренебрежительно бросает Эмбер, и ее вдруг озаряет мысль, что у отца вообще-то могли бы найтись интересные предложения.

Они с Аннет идут дальше, минуя попрошаек-евангелистов, проповедующих какую-то новейшую веру, и подходят к дверям магазина — настоящего одежного бутика с настоящими людьми-продавцами, с ателье, где можно подогнать одежду по фигуре, и с примерочными.

— Если я отправляю агитировать вместо себя настраиваемых призраков, чего ради привязывать их всех к одному образу? Может, наоборот, пойти глубже и моделировать их для каждого индивидуального избирателя по-разному?

— Может быть, может быть. — Они проходят в мембранные двери, и те срастаются за их спинами. — Но все равно понадобится какая-то основа. — Аннет оглядывается, ища глазами того, кто помог бы им определиться с выбором. — Сначала спроектируем ядро, а уж потом подгоним под аудиторию периферию. К слову, этим вечером… ah, bonjour!

— Приветствую, чем могу помочь? — Из-за экранов, проигрывающих закольцованные сценки из истории мод, где на ковровых дорожках сходятся и расходятся дизайнерские веяния, воплощенные в виде грациозно вышагивающих моделей, появляются двое парней и одна девушка — очевидно, грани одной и той же личности, специализирующиеся кто на кройке, кто на подгонке, кто на шитье. Их, обряженных в реплики Шанель и Армани высочайшего качества и демонстрирующих классическую подачу двадцатого века, еще не назовешь борганизмом от моды, но к тому все идет. Тут не просто магазин, а храм одной очень особой формы искусства, и его послушников учат быть хранителями сакральных таинств хорошего вкуса.

— Mais oui. Мы собираем гардероб моей племяннице. — Аннет листает многообразие модных решений, забитое в память быстрого доступа магазина, и пересылает главному помощнику детализацию требований, составленную одним из ее привидений. — Она у нас перспективный политик, так что имидж ей важен.

— Мы с превеликим удовольствием поможем вам, — певучим голосом говорит борг-мальчик, выступая на маленький шажок вперед. — Поведайте, что именно должен внушать ваш образ?

— Так, секунду. — Эмбер делает глубокий вдох и косится на Аннет. Аннет не мигая смотрит в ответ. [Тебе лучше знать], пересылает она. — Я работаю над административной программой партии акселерационистов. Может, слышали о ней?

Главный борганизм-кутюрье чуть хмурится, пара морщинок пробегает по ее идеально симметричным бровям, покрашенным в тон классическому модерновому костюму.

— Слышать-то слышала, но мы — дизайнеры, поймите, политика нас не особо заботит. А особенно — политика наших клиентов. — На этом моменте в ее голосе прорезается нотка иронии. — Значит, ваша… тетя просит подобрать вам образ?

— Ну да. — Эмбер пожимает плечами, вдруг осознавая, как она выглядит со стороны в своих повседневных шмотках. — Она агент моей предвыборной кампании. Сложность в том, что есть определенная категория избирателей, которые принимают образ за сущность и страшатся неизведанного. Поэтому мне нужен гардероб, рождающий ассоциации с прямотой, респектабельностью и целеустремленностью. Вроде бы классический, «наработанный», но — для представления радикальной политической программы. Жаль, у меня так мало времени — не могу изложить суть подробнее. Уже этой ночью у меня благотворительный прием. Понимаю, спешка только навредит, но мне нужен какой-то готовый наряд для этого события.

— Чего именно вы надеетесь достигнуть? — спрашивает борг-мальчик своим певучим голосом с раскатистыми «р» и приметным средиземноморским акцентом. Судя по всему, он весьма заинтригован поставленной задачкой.

— Провести ассамблею, — честно отвечает Эмбер. — Будет обсуждаться вопрос объявления чрезвычайной ситуации и построение корабля поколений. Солнечная система вскоре сделается абсолютно непригодной для обитания, поэтому пора отчаливать — всем, и вам в том числе, — пока Дурное Семя не переработало нас в компьютроний. Я собираюсь обойти весь электорат лично с помощью параллельных процессов, но образы должны быть персонализированы. — Она сдерживает улыбку. — По моим прикидкам, понадобятся восемь ядер костюмов с четырьмя различными независимыми переменными в каждом — это не считая обстановки и пары-тройки шляпок. Этого хватит, чтобы каждую версию увидели не более нескольких тысяч избирателей. Материалы — как физические, так и виртуальные. Кроме того, я бы с удовольствием ознакомилась с вашим каталогом исторических официальных костюмов, но сейчас это не так важно. Хочу провести тесты восприимчивости избранных нарядов на различающихся личностных типах из разных исторических эпох. У вас демонстрационные среды тут есть? Было бы здорово сразу испытать некоторые модели…

— Думаю, мы сможем вам помочь. — Менеджер с энтузиазмом кивает, явно думая о потенциальной прибыли. — Гензель, будь добр, перенаправляй всех новых посетителей, пока мы не закончим с заказом мадам… э-э…

— Масх. Эмбер Масх.

— Мадам Масх. — Похоже, это имя боргам неизвестно. Дети Сатурна живут довольно-таки разобщенно, и всего одно поколение спустя уже мало кто припоминает, как величали правительницу Империи Кольца. — Прошу пройти с нами, мы вам что-нибудь подберем.

Сирхан, отрешившись от мира, бредет сквозь толпу пришедших на фестиваль. Все, кто попадается ему на глаза, — болтливые духи давно умерших политиков и писателей, по распоряжению Дурного Семени депортированные из внутренней системы. Живописная зеленая поляна распростерлась под небом цвета лимонов к далекой-предалекой линии горизонта. Воздух слегонца воняет аммиаком, в нем вольготно носятся идеи. Но Сирхану они неинтересны — ему хочется побыть наедине с собой, вот только это не так-то просто.

— Простите, вы настоящий? — спрашивает его кто-то на американском английском.

У Сирхана уходит секунда или даже две секунды, чтобы отвлечься от дум и кое-как уловить, что к нему обращаются.

— Простите, что? — переспрашивает он смущенно.

Сирхан обряжен в берберский камзол, он бледнолиц и жилист. Над головой у него парит таинственный нимб роботумана, делая его похожим на какого-нибудь святого.

— Так что вы сказали? — повторяет он. Задним числом вспыхивает досадная мысль: где же то место, где меня оставят в покое? Обернувшись, он видит, как одна из полупрозрачных яйцевидных капсул, увенчанная грибовидным наростом, раскалывается вдоль трещины, проползшей сверху вниз. Изнутри выплескивается оставшаяся контактная среда, а за ней выныривает, бледнее молока и лысее дамской коленки, слегка смущенный англоговорящий человек. Из одежды на нем лишь маска глубочайшего изумления.

— Не вижу своих имплантов, — говорит этот новенький, тряся головой. — Но, по-видимому, я взаправду здесь, так? Я воплотился? — Он оглядывается на другие «яйца». — О да, это не симуляция.

Очередной ссыльный, думает Сирхан. Вздыхая, он порождает демон-процесс, чтобы поковырять виртуальный интерфейс капсулы. Результат почти нулевой: похоже, у этого воскрешенного, в отличие от большинства других, опись отсутствует.

— Вы были мертвы, но снова живете. Думаю, это значит, что вы со мной одинаково реальны. Что еще вас интересует?

— Какой сейчас… — Новоприбывший на миг умолкает. — Вы можете направить меня в процессный центр? — осторожно спрашивает он. — Я немного сбит с толку.

Сирхана такая реакция удивляет — обычно иммигрантам требуется гораздо больше времени, чтобы дойти до этого этапа.

— Вы умерли недавно? — интересуется он.

— Не уверен, что вообще умирал. — Новичок с озадаченным видом трет свою лысину. — Нет, серьезно, мне нужен процессный центр. Сейчас я объясню, что это такое: это…

— Вон там. — Сирхан машет рукой в сторону монументальной громады Бостонского Музея наук (перенесенного сюда с Земли от греха подальше пару десятилетий назад). — Им управляет моя мать. — Он позволяет себе тень улыбки.

— Мамка твоя? — Новичок-иммигрант моргая приглядывается к нему. — Ну и номер, чтоб я помер. — Он шагает Сирхану навстречу. — Так ты, получается…

Сирхан на всякий случай отходит и создает из туманной завесы, до сей поры берегшей его от зноя, подобие полицейской дубинки.

— Сэр, вы же мне не угрожаете? — мягко осведомляется он.

— Я-то? — Новичок замирает, а потом запрокидывает голову и хохочет. — Не валяй дурака, дорогой! Мы ж родственники!

— С кем имею честь… — Тут до него доходит. — Бог ты мой! — Сирхана бросает в пот. — Точно-точно! Мы, можно сказать, встречались…

Ну, тут точно грядет заварушка, сообщает ему одно из привидений, но он стирает его — нечего сыпать ложными пророчествами.

Голый новичок кивает, усмехаясь какой-то ему одному ведомой шутке.

— А знаешь, с высоты человеческого роста ты выглядишь по-другому. Но теперь-то я снова человек. — Он проводит рукой по ребрам, замирает, как-то серьезно глядит на Сирхана. — Прости, не собирался пугать тебя. Полагаю, ты сможешь найти какую-никакую одежку своему па-ажилому де-едушке?

Сирхан вздыхает и направляет жезл в небо, рассеченное пополам тонкой рубиновой тинктурой сатурнианских колец. Почти все континентальные города-кувшинки плывут по холодному газовому океану местной атмосферы вблизи экватора планеты-колосса.

— Аэрогеля мне, аэрогеля!

Облачко мыльных пузырей летит к свежевоскрешенному древнему, обретает форму конуса, уплотняется и ниспадает на него длинным восточным халатом.

— Спасибо, — говорит новичок и с хрустом выворачивает шею, пробуя, судя по всему, оценить себя со спины. — Ох-ох. — Он морщится. — Больно-то как. Ладно, пойду разживусь апгрейдами.

— Тебе в процессном центре все объяснят. Он на цокольном этаже, в западном крыле, — там и одежду поприличнее дадут. — Сирхан прищуривается. — Что-то с твоим лицом не так. — Он листает редко запрашиваемые воспоминания. Да, это Манфред. Так он выглядел еще в самом начале века, когда родилась сирханова не-вполне-мать. Как-то все же чудно́ и неправильно видеть своего деда таким — цветущим и молодым; какой же он после этого дед, ну право слово? — Ты уверен, что не ошибся фенотипом?

— Не, я так и выглядел. Ну, наверное. Ух, как хорошо — снова примат, после всех этих голубиных лет. — Манфред сияет как начищенный пятак. — Интересно, что твоя матушка скажет?

— Мне-то откуда знать. — Сирхан мотает головой. — Пойдем, провожу-ка тебя в отдел работы с иммигрантами. Ты абсолютно уверен, что не являешься исторической повторной симуляцией?

Проблема в том, что город уже и так кишит ресимулянтами. И почему Дурному Семени так важно закопаться в сложные квантовые вычисления и повторно симулировать древних мертвецов? Причем симулировать дьявольски точно — они тестируют результат снова и снова, до тех пор, пока письменные работы воскрешенного не совпадут до запятой с оригинальным наследием предсингулярной эпохи, древними письменами стилусом на сплюснутой и высушенной древесной каше… Тем паче — на кой еще после этого тратить энергию на пересылку вектора состояния в лагеря беженцев на Сатурне? Сирхан никогда этого не поймет, но искренне полагает, что пора и честь знать.

— А ведь каких-то два дня назад я тебе на газон гадил. Ты хоть не в обиде? — Манфред Масх склоняет голову набок и смотрит на Сирхана сияющими глазами. — На самом деле я здесь из-за грядущих выборов. У них есть все шансы поставить жирную переломную точку. Ну я и подумал — для Эмбер будет лучше, если я где-то рядом.

— Пошли, коли так, — смиренно произносит Сирхан. Он поднимается по ступеням, заходит в фойе и исчезает вместе со своим легендарным и популярным дедушкой в застилающей здание мгле сервисных нано-машин.

Интересно, как мама примет своего отца во плоти после всех этих лет? — думает он.

Добро пожаловать на Сатурн, Вашу новую родную планету. Данный мемплекс ЧаВо (часто задаваемых вопросов) предназначен, чтобы помочь вам сориентироваться, а также разъяснить следующие моменты:

— Как Вы попали в это место;

— Где оно находится;

— Каких действий следует избегать;

— Какие действия Вы, возможно, пожелаете произвести как можно скорее;

— Куда обратиться за дальнейшей информацией.

Если Вы уже помните данную презентацию, Вас, скорее всего, ресимулировали.

Ресимуляция — процесс, не равнозначный воскрешению. Возможно, Вы помните и собственную смерть. Не беспокойтесь, это искусственная память, как и все прочие ваши воспоминания. На самом деле сейчас Вы в первый раз оказались по-настоящему живы. (Исключение: если Вы умерли после сингулярности, возможно, Вы все-таки являетесь воскрешенным(-ой). Но зачем тогда Вы читаете ЧаВо?)

Как Вы попали в это место:

Центральная часть Солнечной системы (Меркурий, Венера, Земля, Луна, Марс, пояс астероидов, Юпитер) была демонтирована или находится в процессе разборки ограниченно богоподобными сущностями. [NB: монотеистические священнослужители и европейцы, помнящие жизнь до 1600 года, см. альтернативный мемплекс «В начале было…».] ОБС не является сверхъестественной силой; ОБС — закономерный продукт деятельности общества, освоившего процесс искусственного создания душ [конец двадцатого века: программное обеспечение] и перемещения содержимого человеческого сознания. [Центральные понятия: все человеческие создания имеют души. Души: динамические информационные объекты. Информация не бессмертна.]

Некоторые из ОБС, похоже, преследуют интересы, затрагивающие их человеческих предков, хотя причины этого неизвестны. Предположения включают в себя исследование истории посредством разведения людей, развлечение посредством ролевых игр с полным погружением, создание экономически идентичных имитаторов (ЭИИ), в иных случаях, возможно, даже месть. Все личности, подвергшиеся ресимуляции, имеют определенные общие характеристики: они основаны на хорошо задокументированных исторических персонажах, в их памяти имеются подозрительные пробелы [см. дым и зеркала], и они жили до сингулярности или стремились остаться в стороне от нее [см. Оракул Тьюринга, катастрофа Винджа], однако провести исчерпывающий анализ сейчас невозможно.

Предполагается, что ОБС создали Вас как средство интроспективного исследования вашего исторического прообраза — сконструировали Ваш абстрактный вектор состояния с помощью обратного захвата из собрания Ваших задокументированных трудов и генома, составленного на основе геномов Ваших потомков. Эта работа чрезвычайно трудоемка [см. замкнутые временные алгоритмы, оракул Тьюринга, хронопутешествия, техномагия], но все-таки может быть осуществлена без привлечения сверхъестественных сил.

Пережив Вашу жизнь, ограниченно богоподобные силы избавились от Вас. По неизвестным причинам, по завершении экспериментов они отправляют вектор состояния ресимулированных, а также описания их генома и протеома на приемники, которыми владеет и управляет консорциум благодетелей Сатурна. Благодетели же в свою очередь обеспечили удовлетворение Ваших основных потребностей, включая тело, в котором Вы сейчас находитесь.

В кратком изложении: Вы являетесь не реинкарнацией, а реконструкцией кого-то, жившего и умершего в далеком прошлом. У Вас нет исходных моральных прав на личность, которой, как Вы считаете, Вы обладаете, и, согласно сложившейся практике и большому массиву прецедентов, Вы не наследуете собственность предков. Во всем остальном Вы являетесь свободной личностью.

Обратите внимание, что фиктивная ресимуляция строго воспрещена. Если у Вас есть основания полагать, что Вы — придуманный персонаж, немедленно свяжитесь с Городом [см. Джеймс Бонд; Спайдер Иерусалим]. Неподчинение расценивается как преступление.

Где это место находится:

Вы находитесь на Сатурне, планете-гиганте, достигающей 120 500 км в диаметре и расположенной в 1,5 миллиардах км от солнца Земли. [NB: Европейцы, чьи жизненные воспоминания датируются 1580 годом или ранее: см. альтернативный мемплекс «Нет Плоской Земле!»] Сатурн был подвергнут избирательному терраформированию постчеловеческими переселенцами с Земли и орбиты Юпитера. Земля под Вашими ногами на самом деле — поверхность водородного аэростата размером с континент, плавающего в верхней атмосфере Сатурна. [NB: Европейцы, чьи воспоминания жизни предшествуют 1790 году: см. вспомогательный мемплекс «Братья Монгольфье»]. Аэростат чрезвычайно надежен и безопасен, но добыча подземных ресурсов и использование баллистического оружия настоятельно не рекомендуется, т. к. забортный воздух непригоден для дыхания и обладает экстремально низкой температурой.

Общество, в котором Вы воплощены, является чрезвычайно обеспеченным с точки зрения Экономики 1.0, системы распределения благ, использовавшейся человеческим видом в Ваше и последовавшее за ним время. Деньги существуют и обычным образом используются для получения благ и услуг, но базовые блага — еда, питье, воздух, энергия, готовая одежда, жилая площадь, исторически существовавшие развлечения, монстр-траки — предоставляются бесплатно. Подразумеваемый социальный контракт требует, чтобы в обмен на доступ к вышеперечисленному Вы не нарушали свод определенных законов.

Если Вы предпочитаете отменить этот социальный контракт, примите во внимание, что другие миры могут использовать Экономику 2.0 или последующие релизы. Системы распределения благ позднего образца более эффективны, а следовательно, располагают бо́льшими богатствами, чем Экономика 1.0, но встраивание в Экономику 2.0 может быть достигнуто только посредством дегуманизирующей когнитивной хирургии. Несмотря на то, что в абсолютных величинах общество, в которое Вы попали, богаче, чем все известные Вам общества, оно является бедствующей периферией по сравнению с соседями.

Нежелательные действия:

Большое количество действий, считавшихся преступлениями в других сообществах, являются легальными в этом. Здесь разрешены: акты поклонения, совокупления, общения и торговли с любыми разумными существами любого вида, способными давать согласие и имеющими соответствующие способности [формулировки понятий см. в дополнительных мемплексах «согласие», «способность»], осуществление художественной деятельности и многое другое, если конкретное действие не противоречит списку запретов, приведенных ниже.

Некоторые действия могли являться легальными в Вашем родном обществе, но запрещены здесь. Это включает в себя: намеренное лишение воли и голоса [см. Рабство], вмешательство в отсутствие согласия [см. дети, легальный статус], образование обществ с ограниченной ответственностью [см. сингулярность], вторжение в частную собственность [см. Слизень; схемы когнитивных пирамид; взлом мозга; томпсоновский взлом].

Некоторые действия могут быть незнакомы Вам, но должны быть здесь упомянуты, так как крайне противозаконны и настоятельно не рекомендуются к осуществлению. В первую очередь, они включают в себя: обладание ядерным оружием и неограниченными автономными репликаторами [см. серая слизь], принудительную ассимиляцию личности [см. хищный борганизм], принудительный останов тьюринг-эквивалентных лиц [см. «это тоже личность»], теологическую инженерию прикладного характера [см. «побойся Бога»].

Некоторые действия, более или менее знакомые Вам, являются безрассудными и не рекомендуются к осуществлению ради Вашей же безопасности, хотя они и не нарушают формально закон, как то: предоставление доступа к персональному банковскому счету сыну министра финансов Нигерии; приобретение имен и прав на мосты, небоскребы, планеты, иные материальные активы; продажа собственной личности; телесное убийство (физического носителя); заключение финансовых союзов с сущностями, участвующими в Экономике 2.0 или выше.

Вероятные первоочередные требования:

Большое количество материальных средств, которые Вы можете счесть жизненно необходимыми, находится в свободном доступе. Обратитесь к Городу, и он вырастит для Вас одежду, дом, еду и любые другие необходимые артефакты. Обратите внимание на необходимые ограничения категорий, входящих в библиотеку публичного доступа. Она не содержит предметов, в данный момент составляющих моду или все еще защищенных авторским правом. Также Город не обеспечит Вас репликаторами, оружием, сексуальными партнерами, рабами или зомби.

Вам рекомендуется зарегистрироваться в качестве гражданина как можно быстрее. Если смерть прообраза, ресимуляцией которого Вы являетесь, подтверждена, Вы можете, согласно закону, принять его имя, но не собственность, соглашения и родственные связи. Регистрация состоится, если попросить Город об этом. Данный процесс безболезненный и обычно завершается в течение четырех часов. До тех пор, пока Вы не зарегистрировались, Ваш статус разумного существа может быть поставлен под вопрос. Способность отдать запрос о гражданстве является одним из легальных тестов на разумность, и неспособность к этому может поставить Вас в противоречие с правилами. Вы можете по собственной воле отозвать гражданство в любой момент — данный акт может потребоваться в случае эмиграции в другие сообщества.

Несмотря на бесплатность многих вещей, крайне высока вероятность того, что Вы не обладаете необходимыми для трудоустройства навыками и, как следствие, легальными способами заработать деньги на приобретение платных вещей. В последнее столетие темп изменений возрос настолько, что сделал практически все, чему Вы могли выучиться, устаревшим [см. сингулярность]. Вместе с тем, т. к. темп изменений по-прежнему держит высокую скорость, множество предприятий, компаний и концернов предлагают обучение в процессе работы или образовательные ссуды.

Ваша способность обучаться зависит от способности усваивать информацию в том виде, в котором она предоставляется. Для создания прямой линии связи между мозгом и окружающими его интеллектуальными машинами здесь применяются импланты. Базовый набор имплантов предоставляется Городом по запросу. [см. безопасность имплантов; фильтры и защита; органические компоненты].

Если Вы были только что воссозданы, скорее всего, Вы здоровы и будете оставаться здоровыми в течение некоторого времени. Большинство болезней излечимы, а в случае неизлечимой болезни или травмы Вы можете за некоторый взнос получить новое тело. В случае убийства взнос будет взыскан с убийцы. При наличии у Вас ранее существовавших болезней или ограничений обратитесь к Городу.

Город является агорической [105] партисипантной демократией, чьи принципы изложены в Конституции. Действующий исполнительный орган — ограниченно богоподобный разум, который предпочитает ассоциировать себя с человеческими эквивалентами интеллекта: общеизвестен как «Hello Kitty», «Кошка-Красотка», «ИИНеко» и может проявляться в разных физических аватарах, если требуется телесное взаимодействие. (До утверждения «Hello Kitty» в Городе действовали различные экспертные системы антропной разработки, которые обеспечивали неоптимальную производительность.)

Миссия города заключается в поддержке посреднической среды для эквивалентных человеку разумных существ и сохранении их перед лицом внешней агрессии. Граждане поощряются к участию в текущих политических процессах определения таких ответных мер. Граждане также обязаны выступать в суде присяжных, если их призовут (включая сенаторскую службу), и защищать город.

Куда обратиться за дополнительной информацией:

До тех пор пока Вы не зарегистрированы в качестве гражданина и Вами не получен стандартный набор имплантов, по всем вопросам следует обращаться к Городу. Когда Вы научитесь обращаться с имплантами, у Вас отпадет потребность в данном вопросе.

Добро пожаловать в декаду девятую, сингулярность плюс одна гигасекунда (или, может быть, больше — никто точно не знает, когда и действительно ли сингулярность была создана). Человеческое население Солнечной системы составляет либо шесть миллиардов, либо шестьдесят миллиардов, в зависимости от того, относите ли вы раздвоенные векторы состояния постлюдей и симуляцию мертвых фенотипов из коробок Шредингера, что в ходу у Дурного Семени, к людям. Большинство физически воплощенных все еще живут на Земле, но «кувшинки», влекомые воздушными шарами с горячим водородом размером с континент, парящие в верхних слоях атмосферы Сатурна, уже спокойно вмещают в себя по нескольку миллионов, как настоящие планеты. Все остальные эквивалентные человеку разумные существа с половиной ключа к разгадке пытаются эмигрировать прежде, чем Дурное Семя вздумает переработать Землю, чтобы заполнить пробел в концентрических оболочках нанокомпьютеров, на которых они работают. Наполовину сконструированный матрешечный мозг уже затмевает небеса Земли, вызвав тем самым массовый крах фотосинтетической биомассы планеты, поскольку растения голодают по коротковолновому свету.

Начиная с седьмого десятилетия вычислительная плотность Солнечной системы резко возросла. В пределах пояса астероидов более половины доступной планетной массы было превращено в нанопроцессоры, связанные вместе через квантовую запутанность в паутину настолько плотную, что 1 грамм материи может смоделировать все возможные жизненные опыты отдельного человека за считаные минуты. Экономика 2.0 сама по себе устарела, вынужденная мутировать в условиях жесткого естественного отбора с приходом Слизня. Само название остается расплывчатым эвфемизмом для прямо эквивалентных человеку разумных существ и используется при описании всех взаимодействий, которые людскому пониманию попросту не подлежат.

Последнее поколение постчеловеческих сущностей не столь открыто враждебно к людям, но гораздо более чуждо, чем поколения пятидесятых и семидесятых годов. Дурное Семя, помимо менее понятных занятий, исследует фазовое пространство всех возможных человеческих переживаний методом выверта наизнанку. Может, на своем жизненном пути они подхватили дозу типлеритовой ереси, ибо теперь постоянный поток ресимулянтных загрузок бьет через ретрансляторы на орбите Титана. За Вознесением Нердов последовало Воскрешение Растерянных. На самом-то деле никто не воскрес — все они лишь симуляции, основанные на записанных историях их оригиналов, обрывочные фрагменты чьих-то душ, сбитые с толку и насильно брошенные в мясорубку будущего.

Сирхан Аль-Хурасани презирает их так, как антиквар презирал бы искусную, но в конечном счете очевидную подделку. Но Сирхан еще юн, и презрения у него куда больше того количества, которому можно было бы подыскать применение. Зато у него есть очень удобный выход для разочарования. У него вообще много причин для разочарования, начиная с его спорадически-неблагополучной семьи и заканчивая древними звездами, вокруг коих его планета вращается по хаотическим траекториям то с вящим энтузиазмом, то в мерзком унынии.

Сирхан воображает себя философом-историком исключительной эпохи, летописцем непостижимого, что было бы прекрасно, если бы не то, что все его величайшие прозрения были получены от ИИНеко. Он попеременно подлизывается к своей матери, которая в настоящее время является ведущим светилом в сообществе беженцев, и почитает (когда не пытается уклониться от воли) своего отца, в последние годы сделавшегося восходящим философским патриархом во фракции защитников природы. Он втайне благоговеет (не говоря уже о легкой обиде) перед своим дедом Манфредом. На самом деле внезапное перевоплощение последнего совершенно сбило его с толку. А еще он иногда слушает свою приемную бабушку Аннет, которая перевоплотилась в более или менее свое первоначальное тело 2020-х годов после нескольких лет в теле орангутанга. Она, похоже, рассматривает его как своего рода личный проект.

Но от Аннет ныне мало проку. Его мать ведет предвыборную кампанию, призывая к голосованию, хочет поставить на уши весь мир. Аннет помогает ей вести кампанию, а дед пытается убедить его доверить все, что ему дорого, беглому лангусту. Кошка, как ей и полагается, ведет себя по-кошачьи уклончиво.

Проблемная семейка, что тут сказать.

Они пересадили имперский Брюссель на Сатурн целиком, нанесли на карту десятки мегатонн зданий в нанометровом разрешении и телепортировали все во внешнюю тьму, чтобы восстановить — в виде колоний городов-кувшинок, усеявших стратосферу газового гиганта. (В конце концов, всю поверхность Земли ждет та же участь — после чего Дурное Семя съест планету, как яблоко, разобрав ее в облако новообразованных квантовых нанокомпьютеров, которые войдут в прирастающий матрешечный мозг.) Из-за трудностей с ресурсной конкуренцией в алгоритме планирования фестивального комитета — или, может быть, это просто продуманная шутка — Брюссель теперь начинается прямо по другую сторону стены алмазного пузыря от Бостонского музея науки, всего в километре лёта почтового голубя. Вот почему, когда приходит время праздновать День рождения или именины (хотя эти понятия и бессмысленны на синтетической поверхности Сатурна), Эмбер обычно стягивает людей к ярким огням крупного города.

На этот раз она устраивает довольно необычную вечеринку. По совету Аннет, она арендовала «Атомиум» и пригласила целую толпу гостей на большое событие. Это не семейная вечеринка — хотя Аннет обещала ей сюрприз, — а скорее деловая встреча, своего рода апробация общественных настроений перед оглашением своей кандидатуры. Сугубо медийный ход — попытка приспособить Эмбер под человеческую политическую систему.

Сирхану тут делать совершенно нечего. У него есть дела всяко важнее, например продолжить каталогизацию воспоминаний ИИНеко, полученных, когда она была на борту «Странствующего Цирка». Еще — провести сравнительный анализ серии интервью с ресимулированными логическими позитивистами из Оксфорда, Англия (с теми из них, кто еще не впал от футуршока в кататонию), но это если найдется минутка, свободная от добросовестных попыток уверовать в то, что внеземной сверхразум — это оксюморон, а сеть роутеров — простая случайность, одна из маленьких шалостей эволюции.

Но тетя Аннет буквально выкрутила ему руки и пообещала, что он удивится, если на вечеринку все-таки явится. Похоже, на предстоящей встрече Манфреда и Эмбер попросту нужен кто-то, на ком можно будет срываться, этакий пиньята, мальчик для битья.

Сирхан подходит к сверкающему куполу из нержавейки, в котором прорезан вход в «Атомиум», и ждет лифта. Он стоит в очереди за стайкой молодых на вид женщин, тощих, в коктейльных платьях и диадемах, модных лишь по меркам немого кино двадцатых годов двадцатого века. Аннет объяснила ему, что вечеринка тематическая и что нужно на ней выглядеть соответствующе, однако Сирхан все аналитические ресурсы перебросил не на подбор наряда, а на трех привидений, проводящих одновременно три интервью с троицей философов (из рубрики «О чем не можем говорить, о том, пожалуй, мы смолчим»). Ну и еще пара-тройка ответвленных состояний следит за роботами, ремонтирующими в музее водопровод и воздуходувку, и еще одно: обсуждает с ИИНеко чуждый артефакт, вращающийся вокруг коричневого карлика Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56. То, что от него осталось, выказывает ровно столько социального интеллекта, сколько есть у маринованной капусты.

Прибывает лифт и собирает пассажиров. Сирхан забивается в дальний угол, прочь от взрывов великосветского смеха и ароматных клубов дыма из невероятных мундштуков цвета слоновой кости. Лифтовая кабина восходит вверх по шестидесятиметровой шахте к смотровой площадке на вершине «Атомиума». Та являет собой стальной шар диаметром десять метров, соединенный винтовыми лестницами и эскалаторами с семью сферами по углам восьмигранника. «Атомиум» — центральный экспонат Всемирной выставки 1950 года, и, в отличие от большей части остального сатурнианского Брюсселя, это оригинал конструкции, изготовленный еще до старта космической эры и переброшенный на Сатурн с огромными затратами.

Лифт, слегка качнувшись, останавливается.

— Прошу прощения, — щебечет одна из веселящихся девушек, отступая назад и пихая локтем Сирхана.

— Не за что извиняться, — отзывается он, едва ее замечая.

На заднем плане ИИНеко саркастически бубнит о том, что экипаж «Цирка» не проявлял никакого интереса к ее попыткам декомпиляции их попутчика, Слизня. Очень трудно на этом сосредоточиться, но Сирхан движим отчаянным желанием понять все, что там произошло. Так он раскусит навязчивые идеи и слабости своей не-матери, которые, как он чувствует, сыграют важную роль в будущем.

Он уклоняется от толпы разодетых девиц и выходит на нижнюю из двух палуб из нержавеющей стали, разделяющих сферу пополам. Приняв фруктовый сироп от скромно выглядевшей человекообразной официантки, он направляется к ряду треугольных окон, смотрящих через арену на Американский Павильон и Всемирную Деревню. Стальные стены укреплены балками, окрашенными в свежий бирюзовый цвет, а пластиковые окна потемнели от времени. Он едва может разглядеть модель океанского лайнера в масштабе 1:10 с атомным двигателем, покидающую пирс внизу, или гигантский гидросамолет с восемью двигателями рядом с ней.

— Они ни разу не спросили у меня, пытался ли Слизень как-то нанести себя на карту совместимых с человеком симуляционных сред на борту корабля, — ворчит Неко. — Я и не ожидала, что кто-то из них дотумкает, но, блин, серьезно! Твоя мать слишком доверчива, пацан.

— Полагаю, ты приняла меры предосторожности? — бормочет ей привидение Сирхана. В ответ кошка разражается долгой и пространной тирадой о ненадежности финансовых инструментов, развивающихся по стандартам Экономики 2.0. Вместо однонаправленных и привычных денег вкупе с многонаправленными отображениями опционных сделок, этот тип экономики использует в качестве альтернативы крайне безумную барочную объектно-реляционную структуру, основанную на параметризованных желаниях и субъективных эмпирических ценностях игроков, что, по мнению Неко, делает все проведенные в этой экономике сделки ненадежными.

То-то ты и торчишь тут с нами, обезьянами, цинично отмечает главное сознание Сирхана, генерируя призрачного бота, который продолжает поддакивать кошке, пока оно само отправляется на вечеринку.

В сфере «Атомиума» стоит непереносимая жара, но это и неудивительно: здесь, наверху, толпится человек тридцать, не считая официантов. Сразу по нескольким многоадресным каналам проигрывают музыку самых разных стилей, синхронизируя настроение тусовщиков то с напористым техно, то с вальсом, то с регги.

— Хорошо проводим время, да?

Сирхан отрывается от одного из своих робких философов и понимает, что его стакан пуст, а мать тревожно улыбается ему поверх края коктейльного бокала, содержащего что-то светящееся в темноте. На ней — сапоги на шпильках и черный бархатный кошачий костюм, который облегает ее контуры как вторая кожа, и она уже поддатая. Физически она младше Сирхана — будто в его жизнь загадочным образом подселили чудаковатую младшую сестру на замену матери, которая не захотела покидать дом и умерла вместе с Империей Кольца десятилетия назад.

— Ну ты только взгляни на себя. На вечеринке у деда — и по углам ныкаешься? Эй, да у тебя бокал пустой. Хочешь вот это пойло попробовать? Пошли, надо тебя познакомить с одной особой…

Именно в такие моменты Сирхан задается вопросом: что его настоящий отец в этой женщине вообще нашел? Но опять же, в другой мировой линии, откуда прибыла вот эта ее версия, между ними ничего не было…

— Пойло не буду, — вздохнув, говорит он, позволяя провести себя мимо болтливых и шумных толп и скорбно выглядящей гориллы, тянущей банановый сок из высокой рюмки через соломинку. — А что за особа? Еще кто-то из твоих акселерационистов?

— Может быть, и нет. — Они направляются прямиком к девичьей банде, с которой он ехал в лифте. У них блестят глаза, они жестикулируют сигаретными мундштуками и бокалами с напитками — втянулись в атмосферу начала двадцатого века не на шутку. — Эй, Рита! Познакомься с Сирханом, сыном моей другой ветви. Сирхан, это Рита. Она, как и ты, историк. Почему бы вам…

Темные глаза, подчеркнутые не пудрой или краской, а хроматофорами в клетках ее кожи, черные волосы, цепочка огромных жемчужин, тонкое черное платье, подметающее пол, выражение легкого смущения на лисьем личике: она могла бы быть двойником Одри Хепберн в любом другом столетии.

— Это не вас я встретила в лифте? — смущенно спрашивает она.

Сирхан краснеет, не зная, что ответить. Как раз в этот момент на сцене появляется незваная гостья, проталкиваясь между ними.

— О, да это ж никак тот самый куратор, что реорганизовал докембрийскую галерею по телеологическому принципу? Мне есть что вам сказать в лицо!.. — Гостья — брызжущая самоуверенностью высокая блондинка, и Сирхану ее ужимки и прыжки уже неприятны.

— О, заткнись, Марисса, это же вечеринка, ты весь вечер была такой занудой. — К его вящему удивлению, Рита-историк сердито набрасывается на нахалку.

— Да ничего страшного, — с трудом произносит он. В глубине его сознания слушающий Неко призрак-болванчик вдруг сбрасывает ему прямо в память крупный инфодамп первостатейной важности. Данные касаются Дурного Семени: жуткие потомки людей посылают звездолет к роутеру и собираются что-то из него достать. Но вечеринка забирает столько внимания, что информацию к размышлению приходится отложить на потом.

— Нет, это страшно! — заявляет Рита, округляя глаза. Она указывает на блондинку, из которой так и сыплются камнепадом слова о недействительности телеологических версий, и говорит: — Пуф. Так на чем мы остановились?

Сирхан хлопает глазами. Почему-то все вокруг, кроме него, теперь не замечают эту несносную Мариссу.

— Что это было? — осторожно спрашивает он.

— Я обнулила ей приоритет. Только не говори, что еще не установил Инста-Пуф! Ну-ка, лови. — Рита кидает ему копию метального расширения из местного хранилища. Он ее осторожно апробирует парочкой специально созданных для подобного Тьюринг-оракулов — не вызывает ли висяков? Вроде бы нет. Похоже, это приложение для зрительной коры головного мозга, имеющее доступ к базе лиц и модуль подключения к зоне Брока. — Ставь и наслаждайся. Никаких больше тупых споров на вечеринках!

— Не знал об этой штуке. — Сирхан жмурится, загружая расширение. Где-то далеко ИИНеко бессвязно бормочет о божественных модулях и метастатической запутанности, а также о том, как трудно упорядочить все индивидуально выращенные личности, пока его дробное «я» мудро кивает всякий раз, когда зверюга делает паузу.

В поле его зрения появляется что-то вроде внутреннего века и опускается на глаза. Он оглядывается. Угол палубы теперь занимает нечто вроде расплывчатой капли, вместо речи у которой — негромкое гудение. Его мать, похоже, о чем-то оживленно разговаривает с каплей.

— Умно придумано, — резюмирует Сирхан.

— А я о чем, просто незаменимая вещь на таких вечеринках. — Тут Рита пугает его, беря за левую руку. Мундштук исчезает, превращаясь в небольшое утолщение у запястья ее оперной перчатки. Они идут к официантке. — Извини, что пихнула в лифте, перегрузила периферию слегка. Неужели Эмбер Масх — взаправду твоя мать?

— Не совсем, это другая ее версия, — сбивчиво поясняет он. — Реинкарнация — выгрузка, посетившая Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56 на борту «Странствующего Цирка». Она выскочила замуж за одного французика — аналитика афер, вместо моего отца, но они развелись пару лет назад, если не ошибаюсь. Моя настоящая мать вышла замуж за имама, но оба умерли во время Экономического Кризиса 2.0. — Рита, кажется, направляет его в сторону оконного проема, от которого Эмбер утащила его ранее. — А почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты не очень хорошо умеешь вести светскую беседу, — тихо говорит ему Рита. — Да и толпа тебя явно смущает. Я права? Кстати, это ты провел умопомрачительное вскрытие когнитивной карты Витгенштейна, ну, той, где есть превербальное недоказуемое высказывание по Гёделю?

— Ну да, я… — Тут он осекается. — Ты сказала «умопомрачительное»? — Внезапно, по наитию, он рождает привидение, чтобы опознать эту Риту, выяснить, кто она и чего хочет. Обычно такой процесс чуть более предметного узнавания кого-либо, с кем зацепился по случайности языками, не стоит больших усилий, но у него уже столько распределенных по задачам копий, оттягивающих ресурсы в разных направлениях, что скоро он может крепко зависнуть.

— Я так и думала, — говорит Рита. Перед стеной стоит скамейка, и каким-то образом они оказываются сидящими на ней друг близ друга. Никакой опасности нет, мы же с ней не уединились, сухо говорит себе Сирхан. Она улыбается ему, слегка склонив голову набок и приоткрыв губы, и на мгновение его охватывает головокружительное чувство: а что, если она собирается отбросить все приличия? Как это недостойно! Сирхан если во что-то и верит, то — в самоограничение и сохранение собственного достоинства.

— Меня вот что заинтересовало… — Она протягивает ему очередной сгусток данных, на этот раз динамически загружаемый, включающий критику его анализа гинофобских настроений Витгенштейна в контексте гендерных языковых конструкций и Венской философской школы девятнадцатого века. Ну и в довесок — возмутительную гипотезу, что он сам и есть наглядное пособие по искаженному витгенштейновскому восприятию.

— Что думаешь? — спрашивает Рита с озорной улыбкой.

— М-м-м-х. — Сирхан пытается развязать язык. Рита, шурша тканью платья, закидывает ногу на ногу. — Я, ну… — И тут его голову заполняет визг привидений, бомбардирующих его мозг мегабайтами откровенной порнографии. Кажется, матушка решила, что одного распутника в семье будет мало! Ложные ощущения близости с Ритой забивают разом все каналы восприятия, ложные воспоминания о том, каково это — просыпаться в постели с этой вот девицей, которую он едва знает, после того как был женат на ней в течение года, потому как один из его когнитивных призраков только что провел пару секунд сетевого времени в симуляции, где эти секунды растянулись на двенадцать месяцев. И никакие там идеи этой Рите уже не важны: она напористая западная женщина, она улыбается ему как бы с триумфом, полагая, что все уже решила за него, что вольна вертеть его жизнью.

— Что за черт? — бормочет он, чувствуя, как алеют уши и как неприятно льнет к мокрой коже собственная одежда.

— Я просто размышляю о возможных вариантах. Мы могли бы многое сделать вместе. — Она обнимает его за плечи и мягко притягивает к себе. — Разве не хочешь узнать, найдем ли мы компромисс?..

— Но! Но… — Сирхан весь кипит. Она что, предлагает мне переспать? Он задается этим абсурдным вопросом, глубоко смущенный собственной неспособностью прочесть ее сигналы.

— Чего ты хочешь? — прямо спрашивает он.

— Ты же знаешь, что Инста-Пуф может куда больше, чем просто «выключать» всяких надоедливых придурков? — шепчет она ему на ухо. — Если хочешь, мы можем прямо здесь сделаться невидимками. Он отлично подходит для конфиденциальных встреч… ну и для всяких других штучек — тоже. Мы прекрасно споемся… ты посмотри, как подходят друг другу наши привидения…

Сирхан подрывается с места. Его лицо пылает, он прячет взгляд.

— Нет, спасибо! — огрызается он, злясь на самого себя. — Прошу меня извинить!..

Его копии, прерванные эмоциональной перегрузкой, отвлекаются от своих задач и брызжут негодованием. Вид ее рассерженного лица нестерпим, и он запускает Инста-Пуф, чтобы размыть Риту в неясную черную кляксу. После он поворачивается и уходит, алея от гнева на свою не-мать — за то, что она так несправедливо с ним обошлась, сунув прямо в лицо паршивое запотевшее зеркало грешной плоти.

Тем временем в одной из нижних сфер, где стены облицованы серебристо-синими изолирующими подушками, перемотанными скотчем, собрались активисты и акселерационисты — обсуждать план создания мировой силы, способной на распространение с релятивистскими скоростями.

— Мы не можем избежать всего на свете. Того же коллапса ложного вакуума — никак, — настаивает Манфред, слегка потерявший координацию движений и проглатывающий слоги после своего первого стакана фруктового пунша почти за двадцать лет. Его тело молодо, оно еще почти лишено волос и прочих характерных черт, но он оставил старые предубеждения против имплантов и разжился пакетом интерфейсов. Теперь все процессы экзокортекса, которым раньше приходилось работать на внешних машинах Тьюринга из немой материи, смогли перебраться внутрь него; но не теряет Масх и подчеркнутой инаковости, оставаясь единственным в зале, кто не носит парадный наряд. — Сцепленный обмен через роутеры — это, конечно, очень хорошо, но от самой Вселенной мы никуда не денемся, и от ее законов — тоже. У сети отыщется предел — любой фазовый переход рано или поздно по нам ударит. И где мы тогда окажемся, Самина?

— Я не спорю. — Женщина в золотисто-зеленом сари, украшенном золотом и алмазами в количестве, способном покрыть выкуп за плененного средневекового махараджу, кивает в задумчивости. — Но пока ничего из того, о чем ты говоришь, не произошло. И у нас есть кое-какие свидетельства того, что сверхчеловеческие интеллекты уже миллиарды лет чем-то заняты в разных уголках этой Вселенной. Значит, наихудший сценарий маловероятен. Что касается всего остального, мы не знаем, зачем нужны роутеры и кто их построил — и пока не выведаем наверняка… — Она пожимает плечами. — Не хочу никого обижать, но вы помните, что случилось в последний раз при попытке их испытать?

— Все уже произошло. Если долетевшие до меня слухи верны, Дурное Семя благосклонно к идее работы с роутерами вопреки нашей старой вере в обратное. — Манфред хмурит брови, силясь припомнить один бородатый анекдот. Экспериментируя с новейшим алгоритмом сжатия данных, он пытается минимизировать последствия старой привычки коллекционировать непродуктивную мнемонику, и порой ему кажется, что весь мир замер на кончике языка — и никак не хочет рвануть наружу. — Но, по-моему, мы все на одном сходимся — нужно больше сведений об их деятельности. О том, чем они вообще там промышляют. Нам известно, что некоторые анизотропии космического фона порождены сбросовым теплом от вычислительных процессов размахом в миллионы световых лет. Их обусловливает лишь существование здоровой межзвездной цивилизации, избежавшей той мышеловки, куда угодил наш бедовый второй цивилизационный тип по шкале Кардашёва. Есть еще кое-какие тревожные слухи о том, что Дурное Семя пытается покоробить саму структуру пространства-времени и обойти предел Бекенштейна. Если даже эти непутевые социопаты на такое замахиваются, то ребята из суперкластеров, готов поспорить, давно уже знают ответы на все их вопросы. Лучший способ все разузнать — направиться к ним, найти кого-нибудь, вызывающего доверие, и нормально пообщаться. Может, хотя бы на этом сойдемся?

— А вот не факт. — Во взгляде Самины плещется озорство. — Встает вопрос веры в эти самые продвинутые цивилизации. Да-да, знаю, кто-то мне сейчас намекнет на картинки с камер глубокого поля, такие же старые, как этот гадалкин хрустальный шар из двадцатого столетия под названием «Хаббл», но надежных свидетельств все равно нет. Уж точно нет доказательств тому, что конгресс инопланетных сущностей пытается запустить коллапс ложного вакуума и покончить со всей Вселенной. — Она понижает голос. — Дорогой мой Мэнни, чтобы убедить большинство, того, что у тебя есть, никак не хватит. Возможно, ты удивишься, но не всякий ныне живущий — постчеловеческий пионер сингулярности, что меняет тела как перчатки и двадцать лет жизни в виде стаи голубей считает славной идеей для творческого отпуска.

— Знаю, дальние перспективы не всех заботят, — отвечает Манфред. — И все-таки они важны. Не столь важно, выживем мы или погибнем — это все чепуха. Главный вопрос вот как звучит: сохраняется ли информация в нашем световом конусе или нашим жизням грош цена в базарный день, причем только из-за того, что мы заперты в среде, имеющей потери! Мне просто стыдно принадлежать биологическому виду, настолько обделенному интересом к собственному будущему даже в те моменты, когда оно касается всех и лично каждого из нас. Я говорю о том, что если может настать такое время, когда никто и ничто не будет нас помнить, что тогда…

– Манфред?!

Он останавливается на полуслове, открыв рот и тупо уставившись на нее.

На Эмбер, застывшую в черном костюме кошки с бокалом для коктейля. Выражение ее лица — открытое, смущенное, пугающе уязвимое. Синяя жидкость плещется, практически выливаясь из ее бокала, — ободок едва успевает вытянуться, чтобы поймать капли. За ней стоит Аннет с глубоко самодовольной улыбкой на лице.

— Ты… — Эмбер делает паузу, ее щека подергивается, когда фрагменты разума входят в ее голову и выходят из нее, опрашивая внешние источники информации. — Ты и в самом деле такой…

Облако материализуется под ее рукой, когда пальцы расслабляются, роняя стакан.

— Э-э-э. — Манфред смотрит на нее, совершенно не находя слов. — Я, ну, гм. — Через мгновение он опускает глаза. — Мне очень жаль. Я принесу тебе еще выпить?

— А почему меня никто не предупредил? — жалуется Эмбер.

— Мы думали, будет хороший сюрприз… воссоединение семьи, — нарушает неловкое молчание Аннет.

— Сюрприз? — Эмбер выглядит озадаченной. — Можно и так сказать.

— Ты выше, чем я ожидал, — неожиданно говорит Манфред. — Люди выглядят иначе, когда смотришь на них нечеловеческими глазами.

Она глядит на него, он слегка поворачивает голову, и их взгляды сталкиваются. Сей момент поистине исторический, и Аннет записывает его на мемоалмаз со всех ракурсов. Маленький секрет семьи заключался в том, что Эмбер никогда не встречалась со своим отцом лицом к лицу; не в биопространстве — уж точно. Она ведь родилась через много лет после того, как Манфред с Памелой развелись, декантированная из резервуара с жидким азотом, и сейчас они впервые видят лица друг друга без электронного посредничества. И хоть на деловом уровне они уже говорили друг другу все самое важное, семейные связи у антропоидов все еще очень сильно зависят от языка их тел.

— Как долго ты не в отключке? — спрашивает она, пытаясь скрыть замешательство.

— Около шести часов. — Манфред выдавливает из себя печальный смешок и прячет от нее взгляд. — Пошли возьмем тебе еще коктейль и все обсудим?

— Пошли. — Эмбер глубоко вздыхает и бросает на Аннет буравящий взгляд. — Ты все устроила, ты и разгребай…

А та просто стоит и улыбается своему деянию — и рожденному им конфузу.

Сирхан встречает рассвет у себя в кабинете, готовый наброситься на любого, кто его сейчас потревожит. Кабинет — десяти метров в ширину, пол из полированного мрамора, а потолок весь в замысловатой лепнине, с прорезанными в нем окнами. Посреди пола абстрактными побегами брокколи прорастает план прохождения его текущего проекта — фрактально дробящиеся ветви, овивающие самыми маленькими ростками узлы с флагами. Сирхан ходит вокруг да около плана и движениями глаз масштабирует отдельные участки, но собраться никак не получается. Он весь ныне состоит из тревоги и неопределенности, и в этом вроде как даже некого винить. Когда дверь открывают с той стороны, он думает, как набросится на незваного возмутителя его беспокойства и покажет, где зимуют раки, но что-то останавливает его.

— Что тебе нужно? — спрашивает он, глядя на входящую Аннет.

— Пара слов, не более. — Аннет отвлеченно смотрит куда-то в сторону. — Твой проект? — Она кивает на дерево.

— Да, — говорит он ледяным тоном, стирая прохождение взмахом руки. — Повторяю вопрос: чего тебе надо у меня дома?

— Не знаю, с чего начать. — Аннет молчит, и на мгновение на ее лицо наползает даже не требующая слов для выражения утомленность. Сирхан вдруг сомневается в себе: а не очерняет ли он сейчас всех не глядя? Девяносто-с-лишним-летняя француженка, давняя любовь всей хаотичной жизни Манфреда — последняя, кто стал бы им манипулировать. И уж точно не столь неприятным и переходящим на личное способом. Но в эти дни нельзя ни в чем быть уверенным: нормальных семей-то не бывает. Нынешние версии его отца и матери — совсем не те люди, что прогнали его подрастающий мозг через пару дюжин альтернативных жизней еще до того, как ему исполнилось десять, но нельзя закрывать глаза на их влияние. Как и на то, что они могут прибегнуть к помощи тети Нетти, чтобы иметь возможность манипулировать им.

— Нужно поговорить о твоей матери, — говорит она.

— Мы уже говорили, разве нет? — Сирхан разглядывает внезапно образовавшуюся в комнате пустоту, как после удаления зуба, столь же красноречивую, сколь и всяческая захламленность. Он щелкает пальцами, и за спиной у него материализуется замысловато украшенная скамейка из прозрачного синего полезного тумана. Он садится. Пускай сама себе чего-нибудь наколдует, по вкусу, думает он.

— Oui. — Она засовывает руки в карманы рабочего комбинезона — очень далекого от ее обычного стиля — и прислоняется к стене. С виду она так молода, будто всю свою жизнь носилась по галактике на скорости, близкой к световой, но в ее позе чувствуется древняя усталость и гнет многих жизней. — Твоя мать за огромную работу взялась, и уж поверь, ее лучше сделать. Ты давным-давно предложил нам помощь, с этим хранилищем архивов. Важно сейчас дать делу ход — через предвыборную кампанию, да, иначе как донести до каждого избирателя, что необходимо переместить целую цивилизацию в очень сжатые сроки? Так почему сейчас ты не хочешь помогать?

Сирхан скрежещет зубами.

— Почему? — эхом откликается он.

— Ну да. Что случилось? — Сдавшись, Аннет создает себе стул из запасов тумана, что вихрятся под потолком. Усевшись, она смотрит на Сирхана в упор. — Такой вот вопрос.

— Я ничего не имею против ее политических махинаций, — напряженно отвечает он, — но ковыряться без спросу в моей личной жизни…

— Ковыряться в личной жизни? Ты о чем? — Аннет смотрит непонимающе.

— Как будто ты не знаешь. Зачем она вчера вечером подослала ко мне эту шлюху?

— Кого? — Взгляд тети становится еще более обескураженным. — Ты о ком?

— Об этой бесстыднице Рите! — выплевывает Сирхан. — С чего она взяла, что может… и вообще, если это была такая попытка сводничать, то это настолько неправильно, что…

— Да ты с ума сошел! — Аннет качает головой. — Мать просто хотела, чтобы ты чуть получше узнал ее агитационную команду и помог с планированием программы, а ты вот так вот сорвался. Ты очень обидел Риту, ты в курсе? Она же наш лучший специалист в составлении материалов и поддержании веры, а ты с ней, по ее словам, обошелся грубо. И за что, спрашивается?

— Она кто? — спрашивает он пересохшими губами. — Я-то думал, это…

Тут ему крыть решительно нечем. Ему совсем не хочется озвучивать мысль до конца. И эта прости-подвинься — участница предвыборной кампании его матери, а вовсе не какой-то мудацкий план сделать из него мачо? Это что, какое-то чудовищное недоразумение?

— Думаю, тебе стоит перед ней извиниться, — холодно замечает Аннет, вставая.

Его голова идет кругом: перед его внутренним взором прокручиваются записи с вечеринки с точки зрения остальных присутствующих. Увиденному остается лишь поразиться — даже стены, кажется, мерцают от неловкости.

— Научишься нормально обращаться с женщинами — тогда поговорим, — неприятным назидательным тоном изрекает Аннет. — А пока…

Она встает и идет из комнаты, оставляя Сирхана наедине с осколками его разбившегося гнева. Пораженный и оцепенелый, он пытается снова сосредоточиться на своем проекте.

Это взаправду был я? Неужели со стороны все выглядело ТАК?

Дерево плана медленно вращается пред ним, широко разбросав голые ветви, готовые налиться плодами-узлами инопланетной межзвездной сети; осталось лишь убедить ИИНеко проспонсировать его экспедицию в сердце тьмы — в глубокое великое ничто.

Был когда-то Манфред стаей голубей. Он рассеял свой экзокортекс по множеству птичьих мозгов, клевавших себе яркие факты и испражнявшихся полупереваренными выводами. Переход назад, в человеческую форму, сопровождается неизъяснимо странными ощущениями (даже с отключенными половыми драйверами, он пока не привык, что у него всего одно тело). И дело не ограничивается постоянной болью в шее из-за попыток посмотреть левым глазом за правое плечо. Манфред лишился навыка составлять запросы и поисковые потоки для связи с базой данных или роботом-кустом, и теперь вместо этого просто пытается разлететься во всех направлениях, что обычно заканчивается падением.

Но это не особо досаждает. Масх с комфортом устроился за столом темного дерева на пивной веранде бара, поднятого откуда-то, наверное, из Франкфурта, близ руки — кружка-литражка, полная жидкости цвета поросячьей мочи, ухо приятно щекочет успокаивающий шепоток множества ручейков знания. Львиная доля его внимания сейчас уделена Аннет, сидящей напротив и разглядывающей его, — она чуть хмурится, но ни участие, ни приязнь не спрячешь. Они уже почти треть столетия жили своими жизнями, ведь она тогда решила не выгружаться вместе с ним, но его все еще сильно тянет к ней.

— Сделай что-нибудь с этим мальчиком, — сочувственно говорит она. — Еще немного — и он крепко подведет Эмбер. А без Эмбер нам придется туго.

— Да я и с Эмбер собираюсь кое-что сделать, — замечает Манфред. — Почему ты не сказала ей о моем появлении?

— Ну, сюрприз же… — Аннет почти дуется. С момента своего перевоплощения он еще не видел ее такой, и в нем просыпаются теплые воспоминания. Он тянется через стол и берет ее за руку. — Знаешь, пока я был стаей, у меня не было возможности по достоинству оценивать прелесть людей… — Он гладит ее по запястью, она отстраняется — не сразу, без спешки. — И, да, я думал, ты справишься без меня.

— Да брось ты, — качает головой Аннет. — Она твоя дочь, забыл? Неужели ты совсем растерял свое фирменное любопытство?

— Будучи стайкой птиц? — Манфред клонит голову вбок так резко, что шея жалобно скрипит. Он морщится. — Да, наверное. Сейчас немножко вернулось, но Эмбер, по-моему, успела обидеться на меня.

— Что возвращает нас к первому пункту.

— Я бы извинился, но она же решит, что я пытаюсь ею манипулировать. — Манфред отхлебывает пива. — А ведь так оно и есть. — В его голосе сквозит грусть. — К кому в этом десятилетии ни подамся — все как-то не так. И одиноко что-то.

— Ладно, не грузись. — Аннет тянет руку назад к нему. — Рано или поздно все вернется на круги своя. А пока удели силы работе. Все эти дела с выборами становятся насущнее некуда.

Манфред вдруг с уколом чувств осознает, что ее французский акцент, бывший некогда таким ярким, почти исчез и сменился заатлантическим растягиванием слов. Он слишком долго не был человеком — и за это время дорогие ему люди сильно изменились.

— Раз гружусь, значит, сам того хочу, — говорит он. — Даже шанс проститься с Пэм — и тот профукал. Все шансы — с той самой стычки в Париже с мафией, наверное… — Он как-то неловко пожимает плечами. — Ох, да у меня никак старческая ностальгия прорезалась.

— Не у тебя одного, — тактично говорит Аннет. — Теперь с людьми крутиться — что по минному полю ходить. У человечества долгая, слишком долгая история, и теперь нам всем приходится продираться через целые чащи непонимания… никто ведь притом не в курсе, что вообще творится кругом.

— В том-то и беда. — Манфред делает большой глоток из кружки. — Тут же миллионов шесть проживает, и население растет, как интернет первого поколения. Точно так же поначалу все друг друга знают, но приходит куча новичков, которые ничего о Сети не знают… одна-две мегасекунды прошли — и давай по новой, все фигня. Формируются новые сети, и мы даже не подозреваем об их существовании, пока они не прорастают в политическую повестку дня и не всплывают под нами. Мы действуем под давлением времени. Если мы сейчас ничего не сделаем, то никогда уже не сможем ничего сделать. — Он качает головой. — Но ведь в Брюсселе все было совсем не так?

— Нет. В Брюсселе была представлена зрелая программа. А после того как ты отбыл, мне пришлось присматривать за Джанни, которого настигло старческое слабоумие. Мне кажется, дальше будет только хуже.

— Демократия 2.0. — Он слегка вздрагивает. — Я вообще не уверен в обоснованности проектов голосования в эти дни. Предположение о том, что все люди одинаково важны, кажется пугающе устаревшим. Как ты думаешь, мы сможем это донести?

— А почему бы и нет? Если Эмбер согласится сыграть для нас народную принцессу… — Аннет кладет в рот ломтик ливерной колбасы и задумчиво жует его.

— А я вот не так уверен, что это реально, как бы мы ни играли. — Манфред выглядит задумчивым. — В сложившихся обстоятельствах вся эта история с народным участием выглядит для меня сомнительной. Мы находимся под прямой угрозой, несмотря на то что она носит долгосрочный характер, и вся эта культура находится под угрозой превращения в классическое национальное государство. Или, что еще хуже, в тот его вариант, когда на одно государство с одним укладом географически наслаивалось второе, на него — третье, и все без социального взаимопроникновения. Не уверен, что есть смысл пытаться чем-то настолько хрупким управлять: любая трещинка сулит далеко идущие побочные эффекты. Хотя, с другой стороны, если мы сможем мобилизовать достаточно широкую поддержку, чтобы стать первым видимым общепланетным государством…

— Нам нужно, чтобы ты был в форме, — неожиданно говорит Аннет.

— В форме? Я-то? — Он издает короткий смешок. — Раньше у меня за секунду идейки рождались, а теперь — дай боже раз в год что-то проклевывается. Я всего лишь древняя и подверженная меланхолии стайка птичек.

— Да, но ты же знаешь старую поговорку? У лисы много идей, у ежика всего одна, зато какая!

— Ну и какая же у меня идея? — Манфред наклоняется вперед, опершись локтем на стол, одним глазом сосредоточившись на внутреннем пространстве, где перегретая ветвь сознания обстреливает его псефологическими индексами производительности, анализируя предстоящую игру. — Вот к чему, по-твоему, я иду?

— По-моему… — Тут Аннет прерывается и глядит ему за плечо. Флер уединенности развеивается вмиг; Манфред в легком испуге оглядывается и видит, что сад полон гостей. Не меньше полусотни, и все столпились как сельди в бочке, каждый пытается перекричать стоящий вокруг шум.

— Джанни! — Аннет, просияв, встает из-за стола. — Вот это да! Когда успел?

Манфред моргает. Гость с виду гибок и молод, в движениях чувствуется юношеское изящество, но нет и следа неловкости или угрюмости. Этот парень гораздо старше, чем выглядит. Птенец с виду, ястреб в генах… Джанни? Манфред вспоминает, как звонил в дверь в жарком и пыльном Риме. Белый банный халат, экономика дефицита, автограф мертвой руки фон Неймана. Неохватный поток воспоминаний сотрясает экзокортекс.

— Джанни? — спрашивает он, не веря глазам. — Вот это встреча! Сколько лет, сколько зим!

Представитель золотой молодежи, воплощение образа столичного альфонса нулевых, широко ухмыляется и заключает Манфреда в медвежьи объятия, а затем, непринужденно чмокнув Аннет в щеку, садится на скамейку рядом с ней.

— Как же хорошо снова повстречать старых друзей. Сколько воды утекло! — Пытливо шаря глазами по сторонам, Джанни ухмыляется. — Прекрасная, истинно баварская здесь у них обстановка. — Он щелкает пальцами. — Мне, пожалуйста… ребятки, а посоветуйте что-нибудь? Я так давно в последний раз пил пиво… ну, в этом теле — вообще еще не пил. — Он смеется.

— Ты ресимулирован? — спрашивает Манфред, не в силах сдержаться.

Аннет неодобрительно хмурится на него:

— Нет, глупый! Он же прошел через ворота телепорта…

— Оу. — Манфред качает головой. — Тогда прошу прощения.

— Забей. — Джанни Виттория явно не прочь, чтобы его приняли за историческую модель, а не за того, кто прошел через десятилетия трудным путем. Сейчас ему, должно быть, уже за сто, отмечает Манфред, не утруждаясь тем, чтобы создать поисковой запрос и выведать наверняка.

— Пришло время перемен, а старое тело не захотело меняться вместе со мной, так почему бы не принять неизбежное?

— Не знал, что ты дуалист, — печально говорит Манфред.

— Ну так я и не дуалист. Но и не дурак — это точно. — Джанни на мгновение перестает улыбаться. Бывший министр по трансгуманистическим делам, экономический теоретик, а затем ушедший в отставку старейшина племени поликогнитивных либералов — это вам не баран чихнул. — Я никогда раньше не загружался, не менял тела и не телепортировался. Даже когда мое старое тело совсем сдавать стало. Может быть, я его слишком истрепал. Но вот я здесь, в добром здравии, что может быть лучше?

— Это ты его пригласила? — Манфред вопросительно смотрит на Аннет.

— А почему бы и нет? — У нее в глазах злой блеск. — Неужели ты думаешь, что я жила как монахиня, пока ты курлыкал по-голубиному? Мы, конечно, выступали против того, чтобы развоплотившихся считать умершими, Манфред, но всему есть предел.

Манфред переводит взгляд с Аннет на Джанни, потом смущенно пожимает плечами.

— Я покамест привыкаю к бытию человеком, — оправдывается он. — Дадите мне время наверстать упущенное? Хотя бы в эмоциональной сфере. — Осознание того, что у Джанни и Аннет есть общая история, не стало для него неожиданностью: в конце концов, это одна из тех вещей, с которыми вы должны смириться, если отказываетесь от членства в человеческом виде. По крайней мере, подавление либидо тут помогает, понимает он, не собираясь никого смущать предложением тройничка. Он сосредотачивается на Джанни.

— У меня такое чувство, что я здесь с какой-то целью, о которой мне никто не сказал, — медленно произносит он. — Почему бы вам не выложить, что у вас на уме?

Джанни пожимает плечами.

— У тебя уже есть общая картина. Мы — люди, метачеловеки, дополненные люди. Но постлюди — это вещи, которые людьми-то никогда по-настоящему и не были. Дурное Семя вошло в подростковый период — и намерено подмять местечко под себя, чтобы закатить тут вечеринку. Все дурные предзнаменования сходятся, не кажется ли тебе?..

Манфред смеряет его долгим взглядом.

— Сама идея бегства в биопространстве чревата опасностями, — протягивает он, беря кружку с пивом и медленно вертя ее в руках. — Послушайте, ведь теперь-то мы знаем, что сингулярность не превращается в ненасытного хищника, пожирающего всякую пассивную материю на своем пути, вызывая фазовые изменения в структуре пространства; во всяком случае, если где-то за пределами нашего нынешнего светового конуса Дурное Семя еще не учинило какую-нибудь глупость над структурой ложного вакуума.

— Но, если мы сбежим, мы все равно в конусе останемся. И рано или поздно мы снова столкнемся все с теми же проблемами: с выходящими из-под контроля апгрейдами разума и самозарождением, с искусственно сконструированным разумом и прочим. Возможно, в войде Волопаса [106] творится именно это. И там не цивилизация галактического масштаба, а раса патологических трусов, спасающихся бегством от собственного экспоненциально растущего превосходства. Мы можем отчалить куда угодно, неся семена сингулярности в самих себе. И если мы попытаемся их вырезать, то перестанем быть людьми, не так ли? Так что, может, ты нам скажешь, что делать, а?

— В этом-то и заключается дилемма. — В поле их зрения, защищенное экраном конфиденциальности, встраивается официантка. Ставя кружку из алмазного волокна перед Джанни, она блюет в нее пивом. Манфред отказывается от доливки и ждет, пока Джанни заложит за воротник.

— Храни вас бог, простейшие утехи плоти!.. Кстати, Мэнни, я переписывался с твоей дочкой. Она одолжила мне бортовой журнал корабля, летавшего к Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56. Так вот, записи в нем способны в дрожь вогнать. Никто уже не ставит ее выводы под сомнение — уж точно не после этих самоходных пузырей-афер, ну или что там проникло в Экономику 2.0. Это значит, Дурное Семя сожрет Солнечную систему, Мэнни. Потом, конечно, слегка обороты сбавят, но что к тому времени останется от нас, спрашивается? Как быть всем нам, простым ортодоксальным людям?

Манфред задумчиво кивает.

— Ты ведь знаешь, в чем спор между акселерационистами и фракцией Связь-Временщиков?

— Еще как. — Джанни как следует отхлебывает пива. — Так как нам быть?

— Акселерационисты собираются выгрузить людей на флот старвиспов и отправиться колонизировать незанятую систему коричневого карлика. Или же захватить матрешечный мозг, поддавшийся старческому слабоумию, и сделать новые планетарные биомы с ядрами из алмазно-фазового компьютрония — учинить этакий акт пасторального эскапизма. Эмбер, мне кажется, не особо против такой идеи — она ведь уже каталась на старвиспе. Смело шагнуть туда, где еще не осваивалась ни одна выгруженная колония металюдей — звучит-то хорошо, верно? — Манфред кивает сам себе. — Но это не сработает, и вот почему. Поступив так, мы окажемся аккурат на первой итерации водопадной модели образования сингулярности, в паре гигасекунд от ее наступления. Поэтому я и вернулся — чтобы предупредить.

— Это все? — подначивает Джанни, притворяясь, что не замечает, как на него смотрит Аннет.

— Что касается Связь-Временщиков, — снова кивает Манфред, — то они похожи чем-то на Сирхана. Глубоко консервативны, безмерно подозрительны. Ратуют за то, чтобы оставаться здесь как можно дольше, пока Дурное Семя не придет на Сатурн, а затем постепенно уходить в пояс Койпера. Основать заснеженную колонию в световом полугоде отсюда. — Он вздрагивает. — Подумать только — запереться в гребаной банке с часовым переходом в ближайшую цивилизованную компанию. А вдруг твои соседи вздумают заново изобрести сталинизм или объективизм? Нет уж, спасибо! Знаю, еще они что-то говорили о квантовой телепортации и о том, чтобы умыкнуть что-нибудь из роутеров, но этому я поверю, только если своими глазами увижу плоды.

— И что же остается? — спрашивает Аннет. — Все это очень хорошо, Мэнни, но что ты можешь предложить взамен этих двух программ? — Она кажется расстроенной. — Полвека лет назад у тебя было бы шесть новых идей до завтрака, не считая стояка!

Манфред хитро косится на нее.

— Кто сказал, что сейчас у меня этого всего быть не может?

— Не набивай себе цену, — свирепо бросает она.

— Ладно. — Манфред опрокидывает в себя четверть литра пива и с грохотом ставит осушенную кружку обратно на стол. — Так вышло, что у меня есть альтернативная идея. — Теперь он серьезен. — Я некоторое время обсуждал ее с Неко, а Неко сеяла ее семена в уме Сирхана. Если мы хотим, чтобы все получилось, нам в команде нужны и новаторы, и консерваторы. Именно поэтому я условно соглашаюсь со всей этой предвыборной чепухой. Так что именно я должен вам пояснить?

— Что это за болван, с которым ты весь день провозилась? — спрашивает Эмбер.

Рита пожимает плечами.

— Один автор ужасно нудного чтива из начала двадцатого, с фобией тела, раздутой до гигантских размеров. Думаю, если бы я перед ним ноги раздвинула, он бы в конвульсиях забился. Забавно еще, что он чуть не подпрыгнул от страха, стоило мне только упомянуть импланты. Нам позарез нужно прописать уже, как обращаться с этими дуалистами души и тела… как считаешь? — Она смотрит на Эмбер почти с обожанием. Рита только-только вошла во внутренний круг идеологов-акселерационистов, а статус Эмбер в нем практически заоблачный. Если Рита станет близка к ней, она сможет многому у нее научиться. И идти сейчас вместе с ней по тропинке через ландшафтный сад за музеем — великая честь.

Эмбер улыбается.

— Как хорошо, что я теперь не работаю с иммигрантами. Большинство из них такие тупые, что хоть на стенку лезь. Как мне кажется, это из-за обратного эффекта Флинна — у них у всех позади тяготы сенсорной депривации. Нет ничего, что курс стимуляторов роста нейронов не исправил бы за год или два, но после того, как оттрахаешь мозги нескольким, все начинают казаться одинаковыми. Такая нудятина. А вот выпадет тебе кто-нибудь из пуританской эпохи… Я не суфражистка, но клянусь, попадется мне еще один суеверный клирик-женоненавистник — и я всерьез подумаю прописать ему терапию принудительной смены половой идентичности. Эх, хоть викторианцы развратники. Эти-то всему открыты, особенно если отрубить им самоконтроль общественного поведения. И новые технологии они любят, да…

Рита кивает. Женоненавистники и прочие… Эхо патриархата еще несется из глубины веков — и не только в виде ресимулированных аятолл и архиепископов Темных Веков.

— Мой клиент, тот писатель, собрал худшее и от тех, и от других. Смотрел на меня такими глазами, будто я вот-вот отращу рога или щупальца, что-нибудь этакое… Какой-то парень по фамилии Лавкрафт, из Род-Айленда. — Слегка смахивает на твоего сына, хочет добавить Рита, но удерживается. Что там у него в голове творится? Надо постараться, чтобы до такого себя довести. — А можно спросить, над чем ты сейчас работаешь? — Рите хочется направить разговор по новому руслу.

— Да в основном хожу и руки всем пожимаю. Тетя Нетти хотела, чтобы я встретилась с одним ее старым знакомым-политиканом, который, как она думает, может нам помочь с программой, но он торчал с ней и с папой весь день. — Она корчит гримасу. — Еще раз ходила на примерочную сессию к торговцам образами — они всё меня в живого манекена пытаются превратить. Демография снова тревожит. Сейчас у нас по тысяче новых иммигрантов в день, но скорость растет очень быстро — к моменту начала выборов будет уже восемьдесят в час. Сущая жуть. Если мы начнем кампанию слишком рано, то к моменту голосования четверть избирателей будут не знать, в чем ее суть.

— Может, в этом есть умысел, — предполагает Рита. — Дурное Семя пытается добиться желанного результата, вбрасывая голосующих. — Она грузит смайл с публичного канала и демонстрирует белозубую ухмылку. — И тогда партия сволочей выиграет, без сомнения.

— Ну нет. — Эмбер щелкает пальцами и ждет, скроив гримасу нетерпения, пока мимо не проплывет облачко и не протянет ей стакан клюквенного сока. — Папа кое-что весьма верно подметил. Мы все дебаты ведем в плоскости того, как нам избежать конфликтов с Дурным Семенем, и большая часть споров — о том, каким способом нам устроить наше бегство, как далеко идти и в какой план вложить ресурсы. Даже не о том, когда бежать и бежать ли вообще, не говоря уж о том, что нам еще следует делать. А возможно, стоит взглянуть пошире. Может быть, нами манипулируют?

Рита замирает с отсутствующим видом.

— Это же вопрос? — уточняет она.

Эмбер кивает, и Рита качает головой.

— Ну тогда я не знаю, четких-то свидетельств у нас нет. Но это не повод радоваться. Дурное Семя не скажет нам, чего оно хочет, но с чего нам верить, будто оно не ведает, чего хотим мы? Могут ли они вообще водить нас за нос? И насколько они нас обскакали?

Эмбер пожимает плечами, останавливается, отпирает калитку; по ту сторону дверей — лабиринт со стенками из благоухающего кустарника.

— Я правда не знаю. Вдруг им нет до нас никакого дела. Возможно, они даже не помнят, что мы существуем. А ресимулянтов вообще, скорее всего, кропает какой-нибудь автономный механизм без самосознания. Какой-нибудь сумасшедший посттиплеритский мем, ухвативший больше вычислительных ресурсов, чем было во всей предсингулярной сети. Или программа метамормонства, добивающаяся того, чтобы каждый когда-либо тут живший получил второй шанс на праведное житье-бытье по каким-нибудь чудаковатым и не вполне логичным религиозным догмам, о которых мы знать не знаем. Или они таким образом нам хотят что-то сказать, а мы, по их меркам, тупые и не догоняем. В том-то и проблема — нам ничегошеньки сейчас не известно.

Эмбер заворачивает в лабиринте за угол. Рита спешит ее догнать, видит, как она уже сворачивает в другой проход, и суетливо устремляется за ней.

— А что может быть еще? — выдыхая, спрашивает она.

— Да на самом деле… — Поворот направо. — …все, что угодно. — Шесть ступенек вниз, в сумрачный туннель. На развилке вправо, пять метров вперед, шесть шагов назад к поверхности. — Вопрос в том, почему они… — Поворот налево. — …не говорят нам прямо, что им от нас нужно?

— Что толку говорить с глистами? — Рите удается практически поравняться с Эмбер, идущей по лабиринту так, будто ей известен здесь каждый закуток. — Новый матрешечный мозг может быть умнее нас настолько же, насколько мы умнее ленточных червей. Что мы им скажем? Что они нам скажут в ответ?

— Может, и так. — Эмбер останавливается как вкопанная, и Рита оглядывается. Они пришли в центр лабиринта и стоят в большом открытом пространстве с тремя входами. Квадрат со стороной в пять метров окружен изгородью, а в центре его высится алый алтарь высотой человеку по пояс, отмеченный древними стигмами лишайников. — Мне кажется, ты можешь знать ответ на этот вопрос.

— Я?.. — Рита удивленно смотрит на нее.

Глаза Эмбер, темные и выразительные, взирают в ответ.

— Ты пришла с Титана, а туда — с одной из орбитальных колоний Ганимеда. Ты знала мою сестру-ветвь и общалась с ней, пока я летела прочь из системы на синтетическом алмазе размером с банку кока-колы. Во всяком случае, так рассказывала ты сама. Твой набор умений в совершенстве подходит для исследовательской группы кампании, и ты попросила меня представить тебя Сирхану, а потом дергала его за струны, как настоящий профессионал. Что стоит за всеми этими действиями? Почему я должна тебе верить?

— Я… — Рита морщится. — Не дергала я ни за какие струны! Он подумал, что я хочу затащить его в постель! — Она непокорно вскидывает взгляд. — А мне не это было нужно — я пыталась понять, как ты… он… как вы работаете… — Дикие темные орды упорядоченных запросов обстреливают ее экзокортекс, запуская сигналы тревоги, в распределенных базах данных временного ряда, растревожив всю внешнюю систему, что-то алчно копошится, исследуя ее прошлое и сверяя ее утверждения с записями в публичном доступе.

Рита смотрит на Эмбер, рассерженная и униженная этим прямым отказом в доверии.

— Что ты творишь?

— Подозреваю тебя кое в чем. — Эмбер вся подобралась, будто изготовилась бежать. От меня? Бежать? Зачем? — проносится в голове Риты изумленная мысль.

— Ты упомянула, что ресимулянты — возможно, итог бессознательной деятельности Дурного Семени? Забавно, я как раз обсуждала такую возможность с отцом. У него все еще есть смекалка — надо только поставить перед ним задачу…

— Я не понимаю!

— И не должна, — говорит Эмбер, и Рита чувствует, как растут огромные напряжения в пространстве близ нее. Вся вычислительная среда вокруг становится вязкой и зернистой — все схемы-пылинки, весь полезный туман, все клубы оптических процессоров в воздухе, вспыхнувшие как алмазы, вся умная материя в земле и в ее коже трещит под нагрузкой от того, что запустила Эмбер, задействовав все коды доступа. В какой-то миг Рита перестает ощущать больше половины своего сознания, и ее охватывает приступ клаустрофобии. Но он вскоре отступает.

— Скажи мне! — настаивает Рита. — Что ты хочешь проверить? Это какая-то ошибка… Что я такого сделала, что ты подозреваешь…

И Эмбер кивает, вдруг сделавшись усталой и угрюмой.

— Ничего. Ты когерентна. Прости меня.

— Когерентна? — Рита чувствует, как, трепеща от облегчения, с ней соединяются части ее сознания, оказавшиеся на целые секунды отлученными от центра, и повышает голос. — Я тебе покажу когерентность! Вот так, за здорово живешь, залезла в мой экзокортекс…

— Тихо! — Эмбер, растирая веки пальцами, кидает Рите конец шифрованного канала.

— Вот еще! — упорствует Рита, не принимая передачу.

— Бери. — Эмбер озирается. Она боится, вдруг осознает Рита. — Открывай же! — шипит Эмбер. Рита тянет за ярлык, и в нее грузится шмат необработанных демонстрирующих данных. Метаинформация, структура, точки входа. Похоже, что…

— Срань господня — шепчет она, осознавая.

— Ага. — Эмбер невесело улыбается и продолжает по закрытому каналу:

[Похоже, они все — когнитивные антитела, воссозданные семиотической иммунной системой самого Сатаны. Вот над чем работает Сирхан — над поиском предотвращения их активации, которая загонит нас всех в гроб в два счета. Забудь про выборную муть — скоро тут все загорится, а мы пока еще надеемся успеть скумекать, как нам выжить. И да — ты уверена, что хочешь с нами?]

— С вами? — дрожащим голосом переспрашивает Рита.

— С нами — на спасательный плот, куда под прикрытием разногласий акселерационистов и консерваторов папа думает погрузить нас всех, пока иммунная система Дурного Семени не сообразила, как разобщить нас и заставить перегрызть друг другу глотки.

Добро пожаловать в эпоху послесвечения сверхновой разума, глистик.

У глиста в распоряжении около тысячи нейронов, неустанно заставляющих его маленькое тело функционировать. У человека — около ста миллиардов. И то, что происходит во внутренней Солнечной системе, где бурлит и клубится мыслящее облако взбиваемой Дурным Семенем компьютерной пыли, отстоит столь же далеко от границ простого человеческого понимания, сколь думы Гёделя от тропизмов глиста. Солнце плавает в светящейся багровым накалом мгле, и в ореоле нанопроцессоров появляются и исчезают личностные модули в мириады раз мощнее интеллекта, что был бы эквивалентен человеческому, которые ограничены лишь скоростью света.

Меркурий, Венера, Марс, пояс астероидов — все это исчезло. Вместо Луны в небесах Земли сияет серебряная сфера, отполированная до микронной гладкости, переливающаяся радугой дифракционных узоров. Сама Земля, колыбель человеческой цивилизации, все еще остается не переработанной, но космические лифты, сплошной стеной стоящие на ее экваторе, неустанно трудятся, отправляя караваны защищенной от переработки пассивной материи в резервации для дикой жизни во внешней системе, и, когда процесс завершится, все остальное незамедлительно подвергнут конвертации.

Буйство разума, пожирающего луны Юпитера молекулярными машинами, не сойдет на нет до тех пор, пока вся пассивная материя Солнечной системы не окажется переработанной в компьютроний. Тогда его вычислительная мощность станет больше, чем у галактики, где каждая планета населена футуршокированными приматами, но пока что разум этот вобрал в себя лишь проценты доступной массы, и он все еще недальновиден. Он скорее похож на цивилизацию размером с Магелланово облако — незрелую, неуклюжую, опасно близкую к своим углеродным корням.

Глистам с их мозгами в тысячу нейронов, живущим в теплой пищевой кашице, не понять мыслей своих хозяев, принадлежащих к неизмеримо более сложному виду. Но кое-что невозможно не заметить: например, то, что у хозяев многое происходит, и не всякая деятельность находится под осознанным контролем. Истечения желудочного сока и мерный дыхательный ритм непонятны мозгам червей, но они помогают поддерживать жизнь людей, а значит, и снабжать червей их средой обитания. Есть и более таинственные функции, также служащие этому. Замысловатый ход специализированных лимфоцитов в костном мозгу и лимфатических узлах, танец случайной изменчивости антител, которые непрерывно смешиваются друг с другом в поисках идеального сочетания, точнее, всех других реагирующего на молекулы-нарушители и оповещающего о наличии загрязнения, и многое другое, и почти все они протекают ниже уровня сознательного контроля.

Автономная защита. Антитела. Цветение разума, пищей которому служит пассивная материя внешней системы. Люди не так просты, как черви, извивающиеся в пищевой кашице, — они могут различить дурные знамения. И разве удивительно, что среди знающих людей спор идет не о том, бежать ли или нет, а о том, как далеко бежать и как быстро?

Команда собирается ранним утром следующего дня. Снаружи еще темно, и многие присутствующие вживую из-за накачки антагонистами мелатонина выглядят похмельно. Рита, подавляя зевок, оглядывает кабинет совещаний. Его стены расширены огромным виртуальным пространством, где расположились около трех десятков привидений тех, кто сейчас все-таки спит (потом они проснутся, вспоминая необыкновенно яркий осознанный сон). Вот Эмбер разговаривает со своим знаменитым отцом и с моложавым на вид парнем, в котором одно из ее привидений определяет европейского политика прошлого века. Кажется, между ними присутствует некое напряжение.

Когда Эмбер пожаловала Рите свое шаткое доверие, внутреннему взору той открылся целый новый информационный уровень кампании. Теперь она видит стеганографически вплетенные в общую память проекта сведения, образующие там скрытый слой. Многое из его содержимого стало тревожной неожиданностью. Пугающие результаты исследования демографии ресимулированных, динамика темпов иммиграции из внутренней системы, классификация различных видов взлома, найденных в биоструктуре иммигрантов… Вот почему Эмбер, Манфред и Сирхан (все-так согласился) впряглись бок о бок за самую радикальную фракцию из всех выдвинутых на планетарные выборы, несмотря на все свои сомнения в применимости демократии в этот период постчеловеческой эпохи. Озадаченная Рита смаргивает все данные в угол поля зрения и отправляет пару дюжин субпотоков личности в подсознание — обрабатывать их. Стол предлагает ей сесть.

— Мне бы кофе, — бормочет она ему.

— Все онлайн? — спрашивает Манфред. — Тогда начну. — Он выглядит уставшим и встревоженным, и, несмотря на физическую юность, в нем читается солидность, полностью соответствующая его возрасту. — Господа, мы на пороге кризиса. Примерно сто килосекунд назад темп притока ресимулянтов резко возрос. Теперь нам пересылают в среднем по одному ресимулянту в секунду — и это помимо законной иммиграции, которой мы занимаемся. Если поток будет расти дальше, он перенасытит даже наши возможности проверять in vivo, есть ли среди иммигрантов нежелательные элементы. Нам придется начать запускать их в охраняемом буфере или просто воскрешать их вслепую, а это, пожалуй, самое рискованное, что мы можем сделать, если среди них будут реальные засланные казачки.

— Почему бы не сбрасывать их на мемоалмаз? — спрашивает бывший слуга народа, а ныне юный красавец по левую руку от Манфреда таким тоном, будто ответ ему известен загодя.

— Политические причины. — Масх пожимает плечами.

— Мы так распилим наш собственный сатурнианский насест, — замечает Эмбер. Вид у нее такой, будто ей под язык только что сунули дольку свежего лимона. Рита чувствует мимолетное восхищение мастерством устроителей встречи. Эмбер даже разговаривает со своим отцом, и кажется, что ей хорошо, когда он рядом, а ведь он — ходячее напоминание о ее собственных неудачах. Никто другой пока и словечка не вставил. — Если не станем их воплощать, следующий закономерный шаг — отказ ресимулянтам в правах, установление неравенства… сомнительная мера, пусть даже нам и претит задача разрешения непростого общегосударственного вопроса через голосование. Вся наша государственность зиждется на принципе предоставления права решать что-то недоразвитым разумам — то есть нам.

— Кхе-кхе. — Кто-то прокашливается. Рита оборачивается на звук и обмирает. Сирхан, замороченный сынок эрзац-Эмбер, только что материализовался на стуле близ нее.

Поставил себе-таки Инста-Пуф, желчно отмечает про себя Рита. Сирхан делает все возможное, чтобы их взгляды не встречались.

— Вот вам и вывод из моего анализа, — объявляет он. — Нужно сохранять им жизни — как минимум в интересах программы с ковчегом. Но даже акселерационистам они рано или поздно потребуются — как база…

Концлагеря, думает Рита, стараясь не поддаваться подспудно отвлекающему фактору — присутствию Сирхана неподалеку. Концлагеря, где все заключенные напуганы, сбиты с панталыку, а то и вовсе себя за людей не считают. Мысль жуткая и сложная: Рита делит разум, генерируя пару привидений, чтобы обдумать ее со всех возможных сторон.

— Как проходят твои обсуждения проекта спасательного корабля? — спрашивает отца Эмбер. — Нам понадобится портфолио с описанием проекта, когда мы пойдем на выборы.

— План сменился. — Манфред подается вперед. — Не буду вдаваться в подробности, но у Сирхана с ИИНеко нашлось кое-что интересное. — Он опять чем-то озадачен.

Сирхан испепеляет свою эрзац-мать недобрым взглядом, чуть сощурившись, и Рите приходится сдерживать себя, чтобы не заехать ему локтем под ребра. Теперь она неплохо понимает, из какого теста он сделан.

— Мы пока не должны давать понять, что отступаем от базового плана спасательного плота, — громко говорит он. — За альтернативу они просят кое-какую цену.

— «Они» — это кто? О чем ты? — Эмбер явно потеряла нить. — Я думала, ты работаешь над чем-то вроде кладистической карты. При чем здесь цена?

Сирхан холодно улыбается.

— Я и работаю над кладистической картой, если так можно выразиться. Скажи, ты представляешь, какой шанс ты упустила, когда была в роутере? Я разговаривал с Неко…

— Ах ты… — Эмбер осекается и пунцовеет. — И о чем ты болтал с этой кошкой? — Рита видит, как сильно она сердится. Зачем Сирхан выводит ее из себя?

— О топологиях некоторых весьма интересных видов сетей малых миров. — Сирхан откидывается в кресле и разглядывает облако над ее головой. — И о роутере, ясное дело. Ты прошла через него и притащилась с поджатым хвостом — как можно было быть настолько поспешной, чтобы даже не проверить своего пассажира? Вдруг он враждебен?

— Мне что, отчитываться перед тобой? — яростно выпаливает Эмбер. — Ты там не был и даже вообразить себе не можешь, в какие рамки нас там зажали.

— Вот как? — Сирхан иронично поднимает бровь. — Ладно. Вернемся к прохлопанным возможностям. Мы знаем, что роутеры самовоспроизводятся, хотя неизвестно зачем. Они распространяются от одного коричневого карлика к другому, прорастают, забирают у недозвезды немного энергии и материала и отправляют выводок детей дальше. Словом, они — машины Фон Неймана. Еще нам известно, что ими поддерживается широкополосная связь с другими роутерами. Нырнув в тот, что рядом с Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56, ты очутилась в неподдерживаемой демилитаризованной зоне, крепящейся к матрешечному мозгу, в силу неведомых нам причин деградировавшему. Следовательно, кто-то этот роутер к матрешке принес и подсоединил. Почему же ты до такого не додумалась?

— Ты хоть знаешь, какая у «Странствующего Цирка» грузоемкость? Прикинь, какой у ядра роутера вес!

— Но ты же потащила за собой Слизня, занявшего где-то половину грузоемкости — и фиг с ним, что он мог быть потенциально опасен!

— Эй, детишки! — Эмбер и Сирхан затравленно оглядываются, оба разом. В голосе Аннет — ни намека на юмор. — Будьте любезны, отложите эти препирательства, — говорит она. — У нас есть дела, и их надо делать. — Кажется, ей вот-вот сорвет крышу.

— Напомни, кто у нас такой альтернативно одаренный, что придумал вновь собрать всю семью вместе? — спрашивает с лучезарной улыбочкой Манфред, потешно супя брови на юного красавчика-политика, явно собиравшегося что-то брякнуть в защиту Аннет.

— Пап, ну давай не сейчас! — Теперь и Эмбер проняло. Выглядит она сейчас гораздо старше своего субъективного возраста в гигасекунду. Рита невольно выпрямляется в кресле. — Аннет права. Ни к чему препираться. Давайте все оставим семейную историю до той поры, когда можно будет к ней вернуться в более неформальной обстановке. По рукам?

Манфреда будто обухом стукнуло.

— И правда ведь… — Он несколько раз моргает, а потом набирает воздуха в легкие. — Эмбер, я включил в уравнение несколько старых знакомцев. Так вот в чем соль: если мы выиграем выборы, то выбраться отсюда поскорее нам поможет только комбинация двух основных идей, уже оговоренных. Во-первых, это сохранение на высокоплотной памяти стольких людей, скольких только получится, рассчитывая на их перевоплощение, когда мы окажемся где-нибудь, где достаточно массы и энергии, а во-вторых, захват роутера. У нас не хватит энергии на достаточно большой для всех релятивистский звездолет — пусть даже в виде выгрузок, это не потянет и всепланетное государство. А нерелятивистский корабль был бы слишком легкой добычей для Дурного Семени. Поэтому мы не будем вслепую срываться к первому сносному пункту назначения. Вместо этого мы разберемся в сетевых протоколах роутеров, придумаем вид переносимой валюты, коей можно оплатить наше перевоплощение на другом конце, а для начала произведем разведку и составим карту, чтобы не сбиться с пути. Два трудных этапа: достать роутер или добраться до него и заплатить на том конце, последнее означает — взять с собой кого-то, кто разбирается в Экономике 2.0., но не лоялен при этом Дурному Семени.

Собравшиеся задвигались, зашумели, обсуждая слова Масха, от волнения перейдя на вербальную коммуникацию.

— И так получилось, — продолжил он, поднимая руку и призывая к тишине, — что эти мои старые знакомцы уже сходили по адресу и заполучили ядро роутера для собственных целей. Оно сейчас в поясе Койпера, в тридцати световых часах отсюда; прямо сейчас они пытаются активировать его. А Неко разбирается в торговых переговорах, и я думаю, она могла бы отправиться с нами. — Воздев правую ладонь, Манфред сгружает инфодамп в общий буфер памяти собравшихся.

Лангусты! Десятилетия назад их выгрузки совершили побег из продуваемой дикими ветрами реальности тревожных нулевых. Манфред заключил для них сделку, и обзавелись они своим собственным заводом на комете. Спустя много лет экспедиция Эмбер к роутеру повстречалась с жуткими ракообразными-зомби, выгруженными образами, захваченными и пересобранными вуншами. Но где все это время были настоящие лангусты?

На мгновение Рите представляется, как она висит во тьме и в вакууме. Далеко внизу слышится пение сирен, несущееся из глубин гравитационного колодца планеты, а слева — на севере? — тускло сияет мглистое алое облако величиной с полную Луну в небе Земли, и сбросовое тепло зеленых бесцветных яростных снов, в которые погружена галактическая цивилизация, засоряет тишину космоса несмолкающим техногенным гулом. Поняв, как изменять направление своего немигающего безглазого взгляда, она замечает звездолет. Он выполнен в форме трехкилометрового ракообразного, разделен на сплюснутые сегменты и топорщится лапами, на которых закреплены объемистые топливные баки с криогенным дейтерием. Синий металлический хвостовой плавник обернут вокруг дюзы термоядерного реактора. Вместо головы у космического лангуста плавающий в полезном тумане ворох роботов-кустов, вокруг которого роятся наносборщики, готовые чинить повреждения на ходу и раскрывать тормозные щиты. Массивная обшивка защищает корабль от яростных вихрей межзвездной пыли, шестиугольные фасетчатые глаза-радары обращены к Рите.

За и под кораблем виднеются витки колец. Лангуст на орбите Сатурна, в считаных световых секундах от них. И пока Рита, будто лишившись дара речи, таращится на судно, оно подмигивает ей.

— Они не пользуются именами, во всяком случае — как личными метками, — виновато говорит Манфред. — Но я спросил у него, не возражает ли он, если я буду называть его как-нибудь. Он сказал: «Пусть будет Синий», ведь таков его цвет. И я представляю вам крепкого доброго лангуста по имени Некто Синий.

— Чтобы ориентироваться в сети, вам все еще нужен мой кладистический проект, — вворачивает Сирхан с долей самодовольства. — Вам уже известна конечная цель?

— «Да» на оба вопроса, — Манфред кивает. — У каждого роутера мы будем отправлять привидения-дубликаты к каждой возможной конечной точке и ждать от них ответа. Потом повторять операцию и так далее, все в рамках классического рекурсивного поиска в глубину. С конечной целью, впрочем, все немного сложнее. — По указке Манфреда, потолок теряет плотность, рассредоточиваясь в обрывистую трехмерную паутину. Покопавшись в архиве несколько субъективных часов, Рита все-таки узнает, что перед ней — карта распределения темной материи в пределах миллиарда световых лет от Млечного Пути; галактики, точно лебяжий пух, вплетены по нескольку в узловые точки пересечения.

— Мы уже почти столетие знаем: там, в войде Волопаса, происходит что-то странное — например есть там пара галактических сверхскоплений, вокруг которых имеют место странные процессы в анизотропии космического фона. Вычислительные процессы обычно генерируют энтропию как побочный продукт, и похоже, что кто-то сбрасывает ненужное тепло в ту область со всех галактик в регионе, которое очень равномерно распределено таким образом, что отражает распределение металла в этих галактиках, за исключением разве что самих ядер. А если верить лангустам, поднаторевшим в интерферометрии с чрезмерно длинной базой [107], большинство звезд в ближайшем скоплении краснее, чем ожидалось, и лишены металла. Как будто кто-то использовал их в качестве месторождений.

— Вот как. — Сирхан пристально смотрит на своего деда. — А почему они должны отличаться от местных узлов?

— Посмотри вокруг. Видишь какие-нибудь признаки крупномасштабной космоинженерии в пределах миллиона световых лет отсюда? — Манфред пожимает плечами. — До нас еще ничего не дошло… ладно, смотри. Мы наблюдали погибший матрешечный мозг, узнали, сколь трудно для постсингулярной цивилизации исследование новых рубежей — мы видели барьер пропускной способности, удерживающей их дома. Но там… — Он показывает на потолок. — Там случилось нечто другое. Изменения в масштабах всего галактического сверхскопления. Похоже, они действуют заодно — все-таки рискнув пойти в исследования, достичь еще более далеких рубежей. Похоже, они занимаются чем-то целенаправленным и координированным, чем-то масштабным — может статься, атакой временного канала на виртуальную машину, управляющую нашей Вселенной, а может, вложенную симуляцию совершенно другого мира. Их потомки все еще могут быть там. Вверх или вниз они идут? Там всю дорогу — слоны на черепахах. Или можно найти что-то еще более реальное, чем наши вложенные реальности? Скажи, неужели ты не считаешь это все достаточно интересным, чтобы отправиться туда и разузнать?

— Нет. — Сирхан скрещивает руки на груди. — Не считаю. Я заинтересован в спасении людей от Дурного Семени, а не в том, чтобы делать огромные ставки на каких-то таинственных трансцендентных инопланетян, которые, возможно, построили машину для взлома реальности размером с галактику миллиард лет назад. Я продам вам свои услуги и даже пришлю свое привидение, но если вы хотите, чтобы я поставил на это все свое будущее…

Для Риты это становится последней каплей. Отвлекшись от захватывающих дух видов перед внутренним взором, она пихает Сирхана в бок локтем. Он оборачивается; сначала его взгляд ничего не выражает, а затем, когда он опускает свой фильтр, полнится гневом.

— Иногда лучше помолчать, — шипит она. Потом, поддаваясь еще одному порыву и зная, что пожалеет об этом, сбрасывает к нему конец приватного соединения.

— Никто тебя и не просит, — оборонительно говорит Манфред, скрестив руки на груди. — Мне это видится чем-то вроде Манхэттенского проекта, параллельно работающего над всеми программами. Если мы выиграем выборы, у нас будут ресурсы на всё. Мы все отправимся через роутер, и все запишем свои архивные копии в Синего. Он не так уж быстр, этот старый добрый корабль, всего одна десятая световой, но на что Некто Синий отлично годен, так это на перенос большого количества мемоалмазов из околосолнечной системы — прямо сейчас, пока автономная защита Дурного Семени еще не активировала свой механизм эксплуатации доверия, или что они там еще задумали в ближайшие несколько мегасекунд…

[Чего тебе?], сердито спрашивает Сирхан по каналу. Он все еще избегает смотреть на нее — и не потому, что сосредоточен на «Синем», наполняющем общее пространство встречи их команды.

[Перестань кривить душой], отправляет Рита в ответ. [Зачем отрицать свои цели и мотивы? Может, ты и не хочешь правды, которую узнал твой собственный призрак, а я хочу. И я не позволю тебе отрицать, что это случилось.]

[Что один из твоих агентов совратил образ моей личности?]

[Чепуха!]

— Собираетесь ли вы открыто заявлять об этой программе? — спрашивает красавчик политик у сцены. — Вы подорвете кампанию Эмбер, если объявите о ней.

— Всё в порядке, — устало говорит Эмбер. — Я привыкла, что папа поддерживает меня своими собственными уникальными способами…

— Хорош, — говорит новый голос. — Мы есть счастливы помочь. Ждем на эклиптике в режиме гибернации. — Так обращается к ним дружественный спасательный корабль лангустов: его слова доносятся с орбиты, преодолевая задержку распространения.

[Тебе нравится прятаться за лелеемым чувством моральной чистоты, потому что так тебе проще смотреть на других свысока, но на самом деле ты человек — такой же, как и все остальные!]

[Она послала тебя растлить меня, разве нет? Ты — просто приманка в ее руках.]

— Идея в том, чтобы выгружаться на борт корабля Некто Синий последовательными резервными копиями, — говорит Аннет, помогая Манфреду. — Тогда, если ограниченно богоподобные силы из внутренней системы попытаются активировать антитела, уже вшитые в культуру фестиваля, у нас будут точки восстановления.

Никто в дискуссионном пространстве не замечает, как Рита и Сирхан поливают друг друга нечистотами и обмениваются эмоциональными запалами, как будто уже побывали во многих разводах.

— Само по себе это не решает задачу эвакуации, но хотя бы удовлетворяет основным требованиям программы консерваторов, и в качестве гарантии…

[Винить во всем свою эрзац-мать — это ты здорово, конечно, придумал! До тебя не доходило, что она не настолько зациклена на тебе и ей не до того, чтобы устраивать такие фокусы? По-моему, ты слишком долго зависал со своей сумасшедшей бабкой. Ты даже не воссоединился с тем привидением, да? Боишься запятнать себя? Спорим, ты даже не утруждал себя узнать, какое на самом деле это чувство?]

[Я…] Сирхан на мгновение замирает, и личностные модули кружатся вокруг его головы, вылетая и интегрируясь снова, как рассерженные пчелы в улье. [Каким же я был дураком.] Он безвольно расплывается в кресле. [Мне так неловко… ты права.]

Он прячет лицо в ладонях.

Удивление Риты плавно уступает пониманию. Сирхан, каким бы упрямым гордецом он ни был, рискнул-таки воссоединиться с памятью призрака, с которым призрак Риты столь долго пробыл вместе. Когнитивный диссонанс, надо думать, ошеломляющ.

[Прости, что-то я пережала…]

[Ох.] Как же он смущен. Совсем другое дело! Рита уже тогда прекрасно знала его: при ней-то осталась призрачная память о шести месяцах, проведенных с ним в симуляторе, — его объятия, обыгрывание идей, обмен личным, появление доверия… Этот роман мог бы случиться ИРЛ, а не в симуляционном пространстве, не отреагируй он тогда на осознание, что такое в принципе возможно, ссылкой в архив загрязненного нечистой мыслью осколка сознания… и тотальным отрицанием.

— Детального анализа угрозы у нас пока нет, — вклинивается Аннет, заглушая их личный разговор. — Если она прямая, а мы ничего не можем сказать точно, Дурное Семя способно оказаться и достаточно просвещенным, чтобы просто оставить нас в покое, — тогда грядет некая изощренная атака, направленная непосредственно на основы нашей идентичности. Что-то вроде пузыря доверия, когда люди подхватывают какую-нибудь странную веру, и за этим происходит девальвация метрики доверия. Может, отклонения в результатах выборов. Никаких внезапностей — они не настолько глупы, чтобы атаковать в лоб, не проложив себе дорогу нашим постепенным разложением.

— Вижу, вы всё продумали, — говорит Самина делано сухо. — Но, Манфред, откуда ты взял этот синий корабль? Ты натаскал в свое дупло столько кредитов доверия, что хватило зафрахтовать звездолет в метапузыре Экономики 2.0? Или есть еще что-то, о чем ты пока предпочитаешь молчать?

— Ну… — Манфред делается похожим на маленького мальчика, которого застукали с рукой в банке с вареньем. — Ну, фактически…

— Да, пап, почему бы просто не рассказать, чем мы платим? — спрашивает Эмбер.

— Ну… ну ладно. — Он смущается. — Лангусты назначили посильную цену.

Рита тянется, берет Сирхана за руку, и тот не сопротивляется.

[Ты знал об этом?]

[Нет, это что-то новенькое.]

Запутанная частичная ветвь сознания прорастает через его ответ, и ее ветвь на какое-то время сплетается с ней в интроспективной задумчивости, пытаясь понять последствия знания того, что им обоим уже известно о возможности взаимных отношений.

— Им нужна письменная концептуальная карта. Карта всех доступных пространств, висящих в сети роутера, составленная исследователями-людьми. Такая, какую они могли бы использовать в качестве руководства по прохождению. Все довольно просто: в обмен на билет из системы мы отправим кого-нибудь в картографическую экспедицию. Но это не значит, что нам не дадут оставить резервные копии самих себя.

— У них уже есть кто-то на примете? — азартно спрашивает Эмбер.

— Нет, — говорит Манфред. — Есть только сама задача: составить карту сети роутера и описать возможные угрозы извне. — Он выдерживает паузу. — Ты ведь захочешь пойти со мной, правда?..

Предвыборная кампания занимает примерно три минуты и потребляет больше пропускной способности, чем сумма всех наземных каналов связи с начала времен до 2008 года. Примерно шесть миллионов привидений Эмбер, индивидуально подобранных в соответствии с профилем целевой аудитории, разветвляются по темной узловатой сетке колонии кувшинок, а затем выходят через сверхширокополосные сети, воплощенные в имплантах и плавающих пылинках, чтобы пообщаться с избирателями. Какие-то так и не достигают своей аудитории, другие — проводят бесплодные дискуссии, примерно шестеро решают, что настолько разошлись в идеях со своим оригиналом, что объявляют себя отдельными личностями и запрашивают получение независимого гражданства, двое дезертируют на сторону Дурного Семени, а одна копия сбегает с роем высокоэмпатичных модифицированных африканских пчел.

Привидения Эмбер — не единственные соревнующиеся за внимание коллективного духа времени. На деле они в меньшинстве. Многие другие автономные выборные агенты агитируют за всякое-разное, от предложения ввести прогрессивный подоходный налог (никто не может объяснить зачем, но звучит предложение весьма традиционно) до призыва замостить городами всю планету сплошняком (они совершенно не берут в расчет ни то, что атмосфера газового гиганта уже порядочно обеднела металлами, ни то, каким адом неизбежно обернется климат). А остальные… Партия Лицедеев продвигает назначение каждому нового набора лицевых мускулов раз в полгода, Яростные Проказники требуют равных прав слабо осознающим себя сущностям, ну и тьма-тьмущая иных однозадачных инициативных групп ставит некие традиционно недостижимые цели.

Неизвестно, чем это все в итоге обернется. Никто не берется гадать, кроме разве что непосредственных участников Комитета Фестиваля — группы, которая первой утвердила идею замостить атмосферу Сатурна аэростатами с горячим водородом. Но вот проходит полный суточный цикл, почти сорок тысяч секунд, и начинает вырисовываться картина, подразумевающая разработку надежной системы контроля отклонений в планетарной сети-распределителе баллов репутации с гарантией не менее пятидесяти мегасекунд (почти один марсианский год, если бы Марс еще существовал) и учреждение парламентского борганизма, который будет выступать от лица единого сверхсознания, скомпилированного из политических взглядов победителей. Новости не очень хорошие, осознает партия, собравшаяся в верхней сфере «Атомиума». Эмбер на собрании не присутствует — видимо, топит свои печали или участвует в предвыборных схемах иной природы где-то еще. Но другие члены ее команды уже здесь.

— Могло ведь быть и хуже, — возражает Рита поздним вечером. Она сидит в углу палубы седьмого этажа, в каркасном кресле 1950-х годов, сжимая стакан синтетического односолодового виски и наблюдая за тенями. — Мы могли бы участвовать в выборах по старому стилю, но тогда бы такая волна дерьма поднялась… зато мы смогли остаться анонимными.

Одно из слепых пятен отделяется от ее периферического зрения и приближается.

Это Сирхан; он выглядит угрюмым.

— А в чем твоя проблема? — спрашивает она. — Твоя бывшая фракция выигрывает.

— Ну допустим. — Он садится рядом с ней, старательно избегая ее взгляда. — Может, и хорошо это. А может, и нет.

— Так когда же ты присоединишься к синцитию? — спрашивает она.

— Это я-то? Присоединюсь к этому? — Он выглядит встревоженным. — Ты думаешь, я хочу стать частью парламентского борга? За кого ты меня принимаешь?

— Ой. — Она качает головой. — Я-то думала, ты меня из-за этого избегаешь.

— Нет. — Он протягивает руку, и проходящий мимо официант вкладывает в нее бокал. Он делает глубокий вдох. — Я должен перед тобой извиниться.

Как вовремя, цинично думает она. Он упертый и гордый, нехотя признает ошибки и никогда не станет извиняться, пока действительно не поймет, что надо.

— За что?

— За то, что не дал тебе возможности усомниться, — медленно говорит он, перекатывая бокал меж ладоней. — Мне стоило раньше прислушаться к себе, а не запираться от себя же.

То, о чем он говорит, кажется ей самоочевидным.

— С тобой нелегко сойтись, — тихо говорит она. — Может быть, это и есть часть твоей проблемы.

— Часть проблемы? — Он горько усмехается. — Моя мать… — Он проглатывает то, что хотел сказать ей на самом деле. — Ты знаешь, что я ее старше? В смысле, старше этой ее версии? У меня в печенках сидят ее материнские замашки.

— Они ей самой не по душе. — Рита тянется и берет его за руку — и он тут же сжимает ее в ответ, на этот раз без отторжения. — Послушай, мне кажется, в парламент лжи она не попадет. Консерваторы побеждают по всем статьям, а нашим — везде от ворот поворот. Ресимулянтов со Старой Земли — уже процентов восемьдесят населения, и лучше до того, как Дурное Семя явится по наши души, уже не станет. Что же нам теперь делать?

Он пожимает плечами.

— Я думаю, все, кто полагает, что мы действительно в опасности, продолжат что-то делать. Ты понимаешь, что акселерационисты теперь отвернутся от идеи «власть — народу»? У них все еще есть осуществимый план — для погрузки на корабль лангустов энергия со всей планеты не потребуется. Но потом от такого отказа все равно станет больно. Я все не могу отделаться от мысли, что, возможно, истинная цель Дурного Семени состояла в том, чтобы заставить нас не уводить у них ресурсы. Тупо и неубедительно — поэтому-то мы и предположили, что дело совсем не в этом. Но, может, для Дурного Семени настало время именно так и действовать — грубыми методами.

Она пожимает плечами.

— Демократия плохо подходит для спасательных шлюпок. — Рите все еще не по нраву эта идея. — И подумай обо всех тех людях, которых мы тут бросим.

Он невесело улыбается.

— Ну, если ты вдруг придумаешь, как вдохновить массы примкнуть к нам…

— Перестань думать о них как о массах, которыми только вертеть и можно. Похоже, в твоей семье развился передающийся по наследству элитаризм. Кого бы он привлек?

Сирхан поеживается.

— Думаешь, я плохой? Поговори как-нибудь с ИИНеко. Вот где бездны…

— А вот и поговорю как-нибудь. А все-таки, что будешь делать? В роутер пойдешь — на исследования?

Он искоса глянул на нее.

— Пошлю туда копию, — тихо отвечает он. — Прости, но я не хочу ставить все будущее без остатка на шанс повидать закоулки Вселенной. В последнее время у меня было столько волнений, что хватит на целую жизнь. Думаю, одна копия пойдет в резервный архив в ледяных глубинах, одна — в исследовательскую экспедицию, ну а я осяду и создам семью. Что насчет тебя?

— Ты пойдешь всеми тремя путями? — спрашивает она.

— Думаю, да. Что насчет тебя?

— Куда ты, туда и я. — Рита прислоняется к нему и тихо добавляет: — Разве в конце концов это не самое главное?