На этот раз между последовательными визитами к династии Масхов проходит более двух десятков лет.

Где-то в окропленной газом темноте за пределами местного войда есть углеродная жизнь. Алмазный цилиндр протяженностью в пятьдесят километров вращается в темноте, его поверхность испещрена странными квантовыми ямами, имитирующими экзотические атомы, не найденные ни в одной периодической системе, какую мог бы узнать Менделеев. Его внутренние стены содержат килотонны кислорода и азота и мегатонны зараженной жизнью почвы. В ста триллионах километров от обломков Земли цилиндр блестит во тьме, будто драгоценный камень.

Добро пожаловать в Новую Японию — одно из мест меж звезд, где живут человеческие существа — теперь, когда Солнечная система закрыта для тел из плоти и крови.

Интересно, кого же мы здесь найдем?

В одном из терраформных секторов цилиндра обитания находится Красная площадь. Огромный гонг свисает с красиво раскрашенной деревянной рамы на одной ее стороне, вымощенной обветренными известняковыми плитами, сделанными из атомов, добытых с планеты, которая никогда не знала расплавленного льда. Вокруг стоят дома и палатки, в которых трудятся гуманоидные официанты, подавая еду и напитки проходящим мимо реальным людям. Группа детей предпубертатного возраста играет в войнушку со своими пучеглазыми домашними любимцами, размахивая самодельными копьями и автоматическими винтовками; в этом мире нет боли, потому что тела взаимозаменяемы, перестраиваемые вмиг рамами ассемблирования/дизассемблирования, установленными в каждой комнате. Взрослых здесь почти нет, потому что Красная площадь сейчас не в моде, и дети облюбовали ее как игровую площадку. Они все по-настоящему молоды, они — плоды классического Творения, среди них нет ни одного Питера Пэна, ни одной Венди.

Тощий мальчик с орехово-коричневой кожей, копной черных волос и тремя руками терпеливо выслеживает из-за угла площади встревоженного синего ослика. Он проходит мимо стойки со свежими роллами и суши, когда странный зверь выползает из-под тачки и выгибает спину, царственно потягиваясь.

Мальчик, Мэнни, застывает, сжимая руками копье и сосредоточившись на новой цели. Синий ослик помахивает ему хвостом и бросается в укрытие через покрытую лишайником брусчатку.

— Город, что это такое? — спрашивает он, не шевеля губами.

— На что ты смотришь? — отвечает Город, что несколько озадачивает Мэнни, но не так сильно, как следовало бы.

Зверь заканчивает вытягивать одну переднюю ногу и вытягивает другую. Мэнни он кажется немного похожим на кошку, но есть в нем что-то странно неправильное. Голова у него слишком маленькая, глаза тоже… и эти лапы…

— Ты острый! — обвиняет он зверя, неодобрительно морща лоб.

— Ага. Как скажешь. — Существо зевает, и Мэнни направляет на него копье, сжимая древко обеими правыми руками. У неведомой зверушки и зубы острые, и обращается она к нему через внутренний канал, а не через уши. Но ведь невербал — он только для людей, а не для игрушек.

— Ты кто такой? — требовательно спрашивает мальчик.

Зверь дерзко смотрит на него.

— Я знаю твоих родителей, — говорит он, все еще используя невербал. Он поднимает свой хвост, как кошка, и мех кустится… и затем опадает. — Если отведешь меня к своему отцу, я потом расскажу тебе одну историю.

— А мне все равно! — Мэнни всего около двухсот мегасекунд, то есть семь земных лет, но он уже может распознать, когда им манипулируют, а манипуляции его злят.

— О, дети. — Хвост похожей на кошку твари хлещет из стороны в сторону. — Ладно, Мэнни, давай так: ты отводишь меня к отцу, а я не отрываю тебе рожу на хрен? Ты же сам сказал — я острая! — Мгновение спустя мягкая тушка обвивает его лодыжки и мурлычет, демонстрируя, что угроза шуточная, но Мэнни видно — когти у нее взаправду огромные. Перед ним дикая кошка; ничто в его искусственно внедренном ортогуманном воспитании не готовило его к тому, что придется иметь дело с настоящей дикой кошкой, да вдобавок — с говорящей.

— Убирайся! — Мэнни становится страшно. — Мама! — кричит он, нечаянно активируя метку широковещания в своей внутренней речи. — Тут эта штука!..

— Ладно, подойдет и мама. — Похоже, кошачий монстр смирился, перестав тереться о ноги Мэнни и таращась на него снизу вверх. — Ни к чему паниковать, я не причиню тебе вреда.

Мэнни перестает кричать.

— Кто же ты такой? — не устает спрашивать он, глядя на зверя. Заслышав его немой крик, мать устремляется на помощь — сквозь световые года, от одного переключателя к другому, сворачивая по пути вложенные измерения.

— Зови меня ИИНеко. — Зверюга садится, задирает заднюю лапу и проводит по ней розовой тряпочкой языка. — А ты ведь Мэнни, верно?

— ИИНеко, — неуверенным эхом откликается Мэнни. — Ты знаешь Лиз или Билла?

ИИНеко опускает лапу и изучает Мэнни внимательным взглядом, свесив голову набок. Мальчик слишком молод и неопытен, чтобы знать, что пропорции Неко всецело вторят пропорциям обычной домашней кошки, Felis catus, естественно развившегося зверя — и это не игрушка, не палимпсест и не компаньон, к которым он привык. Пусть реализм и в моде у поколения его родителей, всему есть предел. Мех Неко украшают оранжевые и коричневые полосы и завитушки, под подбородком у нее белый пушок.

— Кто такие Лиз и Билл? — спрашивает она.

— А вот кто, — говорит Мэнни, когда большой угрюмый Билл подкрадывается к ИИНеко сзади и пытается схватить ее за хвост, а Лиз парит за его плечом, словно мелкий НЛО, возбужденно жужжа. Но Неко слишком быстра для детей — она мечется вокруг ног Мэнни, как волосатая ракета. Мэнни вскрикивает и пытается пронзить кошку копьем, но та превращается в синее стекло, трескается, и осколки блестящего снега сыплются вниз, обжигая его руки.

— Ох, недружелюбно! — шипит Неко угрожающе. — Мать тебя совсем не воспитывает?

Дверь сбоку от киоска с роллами открывается, и появляется Рита, запыхавшаяся и сердитая:

— Мэнни! Что я тебе говорила: не играй…

Она осекается, увидев Неко.

— Ты! — Она отшатывается, плохо пряча испуг. В отличие от Мэнни, она распознает гостью как аватарку постчеловеческого демиурга, тело, воплощенное исключительно для того, чтобы обеспечить предметное воздействие на людей.

— Я, — кошка награждает ее фирменной чеширской улыбкой. — Готова к разговору?

— Не о чем нам говорить, — потрясенно парирует Рита.

Кошка топорщит хвост.

— А мне кажется, есть о чем. — Она поворачивается и подмигивает Мэнни. — Так ведь?

С тех пор как ИИНеко в последний раз летала в этом направлении, пространство вокруг Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56 изменилось до неузнаваемости. Много лет назад, когда из Облака Оорта вышли огромные суда лангустов и начали архивировать необработанные данные о необитаемых системах коричневых карликов, оставляя в них структурные экскременты из программируемой материи, тут почти ничего не осталось, кроме фракций мертвых атомов (и инопланетного роутера). Но прошло много лет; в последнее время система пострадала от человеческой чумы.

Оптимизированный экземпляр homo sapiens остается неизменным только в течение двух-трех гигасекунд, после же — умирает. Но орда людская умудрилась перевернуть всю систему коричневого карлика с ног на голову за каких-то десять гигасекунд. Сырье было добыто с замерзших планет для создания подходящей среды, луны переделаны в мощные конструкции астероидных размеров. Концы пространственно-временных туннелей были вырваны из роутеров и превращены в собственную сеть двухточечных соединений; затем люди научились создавать свои собственные туннели и запускать на них локализованную распределенную систему, ныне поддерживающую растущую межзвездную сеть, широко протянутую через мрак между солнцами и странными, бедными на содержание металлов карликами с подозрительно низкой энтропией излучения. Задумка поражает наглостью — хотя «консервированные» формы, созданные человеком, попросту не приспособлены для жизни в межзвездном вакууме, а особенно на орбите вокруг коричневого карлика, по чьим меркам даже Плутон — тропический рай, они освоили-таки всю эту проклятую систему.

Новая Япония — одна из новых человеческих юдолей в этой системе. Это коллекция физически застывших узлов в цилиндрах-колониях, адаптированных под нужды людей. Ее дизайнеры имели представление о старой Японии только по записям, сделанным до разрушения Земли, и полагались на фильмы Миядзаки и аниме-культуру. Тем не менее в этом мире живет много людей — хотя на японцев они похожи ровно в той же степени, что и Новая Япония — на Японию настоящую.

Что же сделалось с человечеством?

Достояние бабушек и дедушек — вот что оно теперь. Те, кто действительно пребывает за пределами понимания выживших в двадцатом веке, остались дома — в недрах горячих облаков нанокомпьютеров, заменивших планеты, некогда вращавшиеся вокруг Солнца в величественной коперниковской гармонии. Матрешечные мозги-быстроумцы непонятны их простым постчеловеческим предкам в той же степени, в которой пониманию амебы были бы недоступны чертежи межконтинентальных баллистических ракет. Космос усеян трупами матрешечных мозгов, давно уже выгоревших, информационный коллапс несет погибель целым цивилизациям, застрявшим на близких орбитах у своих родных звезд. Вдалеке же разумные существа размером с галактику пульсируют в непостижимых ритмах в темноте вакуума, силясь взломать планковскую основу и заставить ее внимать их приказам. Постлюди и немногочисленные иные позабытые виды, обнаружившие сеть роутеров, обитают во мраке между этих островов света — тихие и незаметные, как мышки. Похоже, есть свои преимущества в том, чтобы не быть слишком умным.

Человечество. Монады разумных сущностей, главным образом запертые в своих черепах, живут небольшими семейными группами в рамках более крупных племенных сетей, адаптируясь к территориальному или миграционному образу жизни. Таковы были варианты, которые предлагались до Великого ускорения. Теперь, когда материя думает, когда каждый килограмм обоев потенциально содержит сотни выгрузок предков, когда каждая дверь потенциально является червоточиной к жилому модулю на удалении в полпарсека, люди могут оставаться прежними, а вот ландшафт мигрирует и мутирует без их ведома, устремляясь в роскошное ничто личной истории. Жизнь здесь богата, бесконечно разнообразна и порой запутанна. И племенные группы здесь действительно сохраняются, скрепленные силами подчас причудливыми и экзотическими, несмотря на разделяющие их триллионы километров и миллиарды секунд. Иногда эти силы надолго исчезают, но проходит время, и они вдруг возвращаются, будто в насмешку над бесконечностью…

Когда векторы состояния пращуров могут быть точно записаны, каталогизированы и доступны для повторного вызова, почитание предков обретает совершенно новый смысл. Пока Рита глядит на чертову кошку, и крошечные капилляры на ее лице в ответ на выброс адреналина сжимаются, заставляя ее кожу бледнеть, а зрачки расширяться, Сирхан преклоняет колени перед маленькой гробницей, зажигает ладан и готовится с уважением встретить призрак своего деда.

Этот ритуал в принципе не нужен. Сирхан мог пообщаться с привидением деда где угодно и когда угодно, без каких-либо формальностей, и призрак отвечал бы ему со всей благосклонностью, отпуская каламбуры на мертвых языках и спрашивая о людях, которые умерли до того, как храм истории был возведен. Но Сирхан обожает ритуалы. Сквозь их призму легче воспринимать волнительный опыт.

Будь на то его воля, Сирхан не болтал бы с дедом каждые десять мегасекунд. Мать Сирхана и ее партнер недоступны — решили присоединиться к одной исследовательской миссии на дальних рубежах в сети роутеров, запущенной акселерационистами давным-давно. Прежние версии Риты либо полностью виртуальны, либо мертвы. Семья у них, как видно, слабо связана с якорями истории. Но они и сами долгое время провели в том же состоянии полужизни, в котором сейчас пребывает Манфред, и не понаслышке знают, что при этом чувствуешь. Сирхан знает, что жена будет ему пенять, если он не посвятит уважаемого предка во все, что случилось в настоящем мире, пока тот был мертв. Более того, в случае с Манфредом смерть не только потенциально обратима, но и почти неизбежно такова. В конце концов, они воспитывают его клона. Рано или поздно копия захочет встретиться с оригиналом или оригинал с копией — как повезет.

Ну и времена пошли — мертвые не умирают, с иронией думает Сирхан, запаливая об ноготь палочку ладана и усаживаясь перед зеркалом в дальнем углу погребальной камеры.

— Внук твой, в почтении явившийся, совета просит твоего, — нараспев читает молитву Сирхан. Он все еще консервативен и отлично понимает, что семья у него довольно-таки небогатая (значит, социальный кредит нужно держать на плаву), но здесь, в государстве постортодоксов, в обители перевоплощенного обеспеченного традиционализма, почтение к формальностям ценится высоко. Так что он сидит, скрестив ноги по-турецки, и ждет от Манфреда отклика.

Дед с минимальной задержкой появляется из зеркала. Как обычно, он принял форму страдающего альбинизмом орангутанга — перед записью и отбытием в храм он все никак не мог набаловаться с онтологическим гардеробом тетушки Аннет. Может, они с ней уже и не пара, но все еще близкие друг другу люди.

— Здравствуй, внучек. Какой сейчас год?

Сирхан подавляет горестный вздох.

— Время больше не отсчитывают в годах, — уже не в первый раз поясняет он. Новый призрак всякий раз рано или поздно осведомляется о точной дате. — С нашего прошлого сеанса общения прошло десять мег — порядка четырех месяцев в пересчете на привычные для тебя меры. От начала эмиграции — сто восемьдесят лет, и еще лет десять спиши на релятивистское торможение.

— Ой, всего-то? — Манфред как-то умудряется заставить обезьяний аватар выглядеть разочарованным. Что-то новенькое: после уточнения года перезапущенный дедов вектор состояния обычно интересуется, как дела у Эмбер, или откалывает сальные шутки. — Темп рождения звезд, постоянная Хаббла — все как прежде? А от исследовательских миссий-то хоть есть новости?

— Пока нет. — Сирхан позволяет себе немного расслабиться. Теперь, надо думать, дед снова спросит о том, как дурачатся с пределом Бекенштейна, то есть начнется типовой разговор № 29. Вскоре после заселения Эмбер вместе с другими учеными отправились в рекордно долгую экспедицию, и пока не канет где-то 10¹⁹ секунд, особого смысла ждать их назад нет. До края обозримой Вселенной очень далеко, пусть даже первые несколько сотен миллионов световых лет — до войда Волопаса и дальше — можно по-быстрому пройти через здешнюю сеть червоточин. В этот раз дочь Манфреда не оставила после себя ни одной копии.

Сирхану уже не раз приходилось вот так вот общаться с Манфредом, и в нынешнем своем воплощении, и во многих предыдущих. Такова природа мертвецов — когда звонишь им, они не помнят, что творилось в предыдущий вызов, и не будут помнить, если только не попросят их воскресить по ряду согласованных критериев. Манфред очень долго был мертв — Сирхан и Рита успели за это время воскреснуть и раза три или четыре прожить долгую семейную жизнь, а перед этим провести целый век в небытии.

— Мы не получали ответа ни от лангустов, ни от Неко. — Сирхан глубоко вздыхает. — Ну а сейчас ты спросишь меня о нашем точном местоположении, так что вот тебе специально подготовленная сводка. — После десяти идентичных сеансов они с Ритой решили, что будет разумно составить краткий ликбез для удовлетворения любопытства духа Манфреда — и один из агентов Сирхана бросает скрепленный красным сургучом поверх шелковой ленточки свиток в глубины зеркала.

Некоторое время Манфред проводит в молчании, переваривая информацию. В мире мертвых, надо думать, пролетают часы.

— Ну и ну, я что, проспал целую цивилизацию?

— Не проспал. Ты все это время был мертв, — педантично отмечает Сирхан, понимая, что говорит убийственно прямолинейно. — Да и мы тоже. Мы пропустили примерно три гигасекунды — хотели создать семью в таком месте, где наши дети вырастут в обычных условиях. Поселения со средой около тройной точки воды [108] и кислородной атмосферой стали строить далеко не сразу, как начался исход. Вот тогда-то и укоренилось увлечение неоморфизмом, — добавляет он с негодованием. Неоморфы долгое время сопротивлялись идее вложения ресурсов в постройку вращающихся цилиндров-колоний единственно для того, чтобы снабдить позвоночных нужным количеством G и подходящей атмосферой; в тот период политическая обстановка напоминала весьма оживленный футбольный матч. Но растущая кривая производств и благосостояния позволила ортодоксам через несколько десятилетий вновь стряхнуть оковы смертельного сна, сразу как только были преодолены фундаментальные препоны строительства поселений на холодных орбитах небогатых на металл коричневых карликов.

— Ух. — Манфред делает глубокий вдох, почесывается под мышкой и морщит толстые обезьяньи губы. — Итак, давай по порядку: мы — вы, они, не важно — добрались до роутера близ Хёндай ⁺⁴⁹⁰⁴/_-56, скопировали его ядро, а теперь используем механизм червоточины, на котором роутеры выстроены, для физического транспорта? И расплодились в системах коричневых карликов, и реализуем чистую политику глубокого космоса, живя в больших цилиндрических обиталищах, соединенных телепортационными воротами, полученными из взломанных роутеров?

— А ты бы доверил оригинальным роутерам коммутируемую передачу данных? — По сути, Сирхан задает риторический вопрос. — Даже зная их исходники, испоганенные всеми мертвыми матрешечными мозгами инопланетян, контактировавших с системой? Но если все, что тебе от них нужно, — вырвать кишки червоточин для переброса пассивной материи с одного конца на другой, то никаких проблем нет — все быстро и надежно. — Он пробует подыскать понятную привидению метафору: — Ну, то же самое, что ваш… интернет, когда с его помощью эмулировали почтовые службы девятнадцатого века.

— О’кей. — Манфред уходит в думы, следуя установленному сценарию разговора, что означает — пришел черед Сирхана рассказывать, что осаждающие ум Манфреда идеи по использованию врат уже воплощены. Более того — устарели. В сущности, Манфред ныне мертв лишь потому, что соскочил с конька истории. Узнавая о собственном безнадежном отставании, он разочаровывается и отказывается от воскрешения. Сирхан вовсе не пеняет ему на допотопность — это было бы грубо и не совсем верно.

— А тут интересные возможности наклевываются, да… Интересно, кто-нибудь уже…

[Сирхан, ты мне нужен!]

Ледяной холодок Ритиных тревоги и страха скальпелем проносится через сознание Сирхана, отсекая ветви внимания, обращенные к предку. Он моргает и перебрасывает к жене весь фокус, не удостаивая Манфреда и тоненькой веточки:

[Что случилось?]

Он смотрит глазами Риты. На полу гостиной рядом с Мэнни мурлыкает оранжевая кошка в белую полоску с коричневым узором на боку. В глазах-щелочках читается неестественная мудрость. Мэнни как ни в чем не бывало гладит кошку по шерстке, и Сирхан чувствует, как пальцы сами собой стискиваются в кулаки.

— Ну что там у тебя?

— Прости, дедушка, — отвечает он, поднимаясь. — Пора идти. Твоя чертова домашняя кошка нагрянула. — Он отправляет Рите мимолетное [уже бегу], разворачивается и бежит по коридору храма. Вбежав в главный зал, он останавливается перевести дух — и снова чувствует, сколь остро нужен сейчас Рите. Избавившись от модуля энергосбережения, он бросается в портал ускоренной передачи, чтобы очутиться дома так быстро, как только получится.

Брошенный в одиночестве и слегка обиженный призрак Манфреда Масха фыркает и задумывается над основополагающим вопросом: быть или не быть.

В конце концов он делает свой выбор.

Добро пожаловать в двадцать третий век или двадцать четвертый. Или, может быть, двадцать второй, запаздывающий и ошеломленный ложной приостановленной анимацией и релятивистскими путешествиями; в наши дни это вряд ли имеет значение. То, что осталось от узнаваемого человечества, рассеялось на сотни световых лет, живя в полых астероидах и цилиндрических вращающихся средах обитания, нанизанных на орбиты холодных коричневых карликов и бессолнечных планет, летящих в межзвездной пустоте. Разграбленные механизмы, лежащие в основе инопланетных роутеров, были поглощены, упрощены до уровня, который только сверхчеловек может почти что понять, превращены в генераторы для парных конечных точек червоточин, которые позволяют мгновенно перебрасывать транспорт на огромные расстояния. Иные механизмы, потомки передовых нанотехнологий, разработанных в период расцвета человеческого техногнозиса в XXI веке, сделали тиражирование пассивной материи тривиальным; такое общество не ведает дефицита.

Но в некоторых отношениях Новая Япония, Империя-Невидимка и иные государства человеческого космоса — нищие заводи. Они не принимают никакого участия в экономике высших порядков постчеловеческого мира. Они едва ли могут понять праздный бубнеж Дурного Семени, чей бюджет массы/энергии (полученный по итогам полной перестройки свободной материи первоначальной Солнечной системы человечества в компьютроний) затмевает полсотни занятых людьми коричневых карликовых систем. И они все еще тревожно мало знают о глубокой истории интеллекта в этой вселенной, о происхождении сети роутеров, что зазывает так много мертвых цивилизаций в объятия смерти и распада, о далеких всплесках обработки информации в масштабах галактики, которые лежат на измеримых расстояниях красного смещения, даже о свободных постлюдях, в некотором смысле живущих в их обществе, объединившись в одном световом конусе с этими живыми ископаемыми, остатками старомодного человечества.

Сирхан и Рита поселились в очаровательном, дружелюбном к людям захолустье, чтобы создать семью, изучать ксеноархеологию и избежать беспорядков и волнений, на протяжении двух последних поколений преследовавших их предков. Жить им по большей части комфортно, а академической стипендии семейного ядра, хоть и небольшой, хватает на обеспечение всеми удобствами цивилизации, что доступны в этом месте и в эту эпоху. Их обоих все устраивает. Бурное житие их предков-авантюристов богато на приключения, но вместе с тем — на горести и тревоги, и, как мудро отмечает Сирхан, все приключения — это великие беды, выпадающие на долю кого-то другого.

Но…

Возвратилась Неко. Кошка ушла в сеть роутеров вместе с другой версией Манфреда и частичными копиями Сирхана и Риты, ответвившимися для поиска приключений взамен домашнему уюту. Тогда, гигасекунды назад, Сирхан заключил с дьяволом (точнее, с Неко) сделку, и теперь он в ужасе ожидает, что вернувшийся Нечистый потребует свою долю.

Минуя отделанный зеркалами зал, Манфред выходит в публичный отсек, сделанный по проекту губки Менгера — куба, из которого вырезаются все меньшие и меньшие кубы так, что фигура выглядит одинаково вблизи и вдали, а совокупная площадь образующейся поверхности стремится к бесконечности. Поскольку губка имеет место быть в среде ИРЛ, она не совсем настоящая, но смотрится хорошо. Манфред (или его весьма убедительная симуляция) различает на глаз как минимум четыре уровня подобия.

Он останавливается перед алмазным парапетом высотой до пояса и смотрит вниз, вглядываясь в недра куба-квазитессеракта. В глубине притаились пышные зеленые сады с очаровательными ручейками, проложенными в аккуратном соответствии с фэн-шуй, и пешеходными мостиками. Он глядит вверх, на маленькие кубические проемы: почти все — окна частных домов и публичных заведений, открывающиеся во внешний мир. В вышине, в восходящих из конвекторов воздушных потоках, порхают существа, похожие на бабочек с крыльями фантастических расцветок. Снизу оценить масштабы непросто, но кубический проем в центре — скорее всего, не меньше полукилометра вширь. «Бабочки» вполне могут быть постчеловеческими ангелами с крыльями, приспособленными к низкой гравитации.

Ангелами или простыми паразитами? — задается он про себя вопросом и вздыхает. Половина его апгрейдов недоступна — настолько устарели, что храмовые конструкторы не стали утруждаться ни их репликацией, ни даже воссозданием сред эмулирования, где они могли бы запуститься. Ну а все остальное — вполне ортодоксально-человеческое. Мужское естество — со всеми прикладными и вытекающими. Не все изменилось — лишь важнейшее. Страшная и смешная вместе с тем мысль, полная темной иронии. Вот он, голый, как в тот день, когда родился — только что воссозданный, фактически освобожденный от цикла пробуждения-переживания-сброса в храме истории, — стоит на пороге постчеловеческой цивилизации, столь возмутительно богатой и могущественной, что ее насельники могут строить дружественные млекопитающим среды обитания, напоминающие произведения искусства в криогенных глубинах космоса. Только вот он беден, вся эта формация бедна, и иначе просто быть не может, ведь она — всего лишь свалка для отщепенцев, сравнимых в развитии с австралопитеками на фоне других обитателей сингулярности. Этот дивный новый мир Дурного Семени устроен так, что люди старого образца в нем могут добиться не больше, чем неандерталец в ракетном строительстве в эпоху Вернера фон Брауна. Слишком примитивными они уродились, только и способными, что барахтаться в хлеву собственной ограниченной когнитивной пропускной способности. И они сбежали во тьму, построив там свою цивилизацию, такую сверкающую, что она смогла бы затмить все существовавшее на досингулярной Земле, пусть даже на деле это городок бараков, забитых умственно отсталыми.

Эта неувязочка забавляет его, но лишь на мгновение. В конце концов он перевоплотился по своей воле: брошенное Сирханом замечание о кошке привлекло его внимание.

— Город, где я могу найти какую-нибудь одежду? — спрашивает он. — В смысле, что-то социально приемлемое. И мозгов бы мне, мозгов… разгрузиться не помешало бы…

Городской разум хихикает у него в затылке, и Манфред понимает, что по другую сторону декоративной стены, у которой он встал, размещен общественный конструктор благ.

— Ах вот оно что, — бормочет он, пытаясь воскресить в памяти свой интерфейс старой модели. В воображении плывут ярлычки-леденцы, всплывающие окна и прочая милая архаика, наделенная прямо-таки завидной способностью к настройке. Манфред осознает со странным отчужденным чувством, что наблюдаемое — вовсе не плод его воображения, а система взаимодействия с повсеместными публичными отделами информационной среды государства, сейчас работающая в упрощенном до примитивизма режиме, чтобы он мог с ней поладить. Да уж, велосипед в самом деле нуждается в боковых колесиках. Но ему не требуется много времени, чтобы выяснить, как попросить у конструктора благ пару брюк и обычную черную рубашку. Простейшие желания исполнялись бесплатно, совсем как на Сатурне, дома. Космические страны отличаются добротой к неимущим — основные блага дешевы, а отказывать в них здесь, посреди космоса, равносильно умышленному убийству. Конечно, появление металюдей вырубило целый лес старых устоев, до поры неоспоримых, но Золотое Правило никуда не делось.

Одетый и более или менее самосознающий (во всяком случае, по меркам человека), Манфред переходит к главному.

— Где живут Сирхан и Рита? — спрашивает он. Появляется точечный маршрут, каким-то интересным образом проложенный прямо через материальную стену. Оказалось, в ней припрятан портал-червоточина, соединяющий точки, разделенные световыми годами.

Пойду-ка я прямо к ним, думает Манфред, сортируя мысли и озадаченно покачивая головой. Больше повидаться решительно не с кем. Франклины растворились в солнечном мозгу-матрешке, Памела умерла столетия назад (стыдно признать, но ему ее не хватает), а Аннет переметнулась к Джанни, пока он жил в виде голубиной стаи. Дочь пропала вместе с долговременной экспедицией… будто бы никого не осталось. Когда подолгу находишься по ту сторону черты, немудрено, что родственников и знакомых разбрасывает по световому конусу в целые световые века шириной. Манфреду так и не приходит в голову, кого еще можно повидать, кроме верного внука, несущего знамя семьи с неожиданной верностью. Думаю, ему нужна помощь, рассуждает Манфред по пути к порталу. Может, он и сам поможет мне понять, что же теперь делать?..

Сирхан добирается до дома, приготовившись к неприятностям. Они действительно ожидают его, но совершенно не такие, каких ожидал он сам. Их дом — набор раздельных уровней, соединенных Т-порталами, благодаря коим каждое помещение можно устроить в подходящей среде: спальню — при низкой гравитации, гимнастический зал — при высокой, все прочее — при соответствующей. В доме простая обстановка: только коврики-татами и стены, сделанные из программируемой материи, способной наскоро создать любую мебель по требованию. Обычно с виду и на ощупь они похожи на бумажные обои, хотя способны совершенно заглушить даже плач младенца. Но сейчас шумоподавление не работает, и по родному дому, словно вопящие обезьянки, носятся дети в компании некоего бело-рыжего мохнатого существа. С расстроенным видом Рита втолковывает Элизе, соседке, почему ее дочка Саманта никак не угомонится:

— Проклятая кошка их раззадоривает! — Она заламывает руки, оборачивается, и тут-то и появляется Сирхан. — Ну вот, явился — не запылился.

— Спешил как мог. — Он уважительно кивает Элизе и хмурится. — Ох уж эти детки. — Кто-то маленький и быстрый влетает в него с разгону и хватает за лодыжки, просовывая голову в просвет. — Ух! — Он нагибается и подхватывает Мэнни на руки. — Сынок, ну я же говорил тебе — не играй…

— Он не виноват! — вступается Рита. — Эта кошка…

— Жуткая зверюга! — Элиза, кажется, теряет остатки терпения.

— Мур-р-р-р? — непринужденно обращается кто-то к Сирхану с пола.

— Вот черт! — Сирхан отскакивает. Пошатнувшись, он силится одновременно поймать равновесие и не выпустить восторженного сынишку из рук. Тем временем в публичной информационной среде бушует колоссальное возмущение, настоящая черная дыра — и похоже, монстр этот сейчас трется о его лодыжки.

— Что ты тут забыла? — спрашивает Сирхан.

— Много всего, — говорит кошка, издевательски растягивая гласные. — Решила, что вы тут без меня скучаете. Где ваш домашний конструктор благ? Ничего, если я воспользуюсь им? Надо кой-чего сделать для друга.

— Что-что? — Рита вот-вот сорвется. — Тебе мало того, что ты уже учинила?

Сирхан смотрит на нее с одобрением. Похоже, давнишние предупреждения Эмбер насчет кошки добротно пропечатались в ее памяти — она обходится со зверюгой не как с невинным домашним любимчиком: внешность этой дьяволицы обманчива.

— Я ничего не учинила, мур-мур. — Кошка издевательски таращится на нее, поводя из стороны в сторону хвостиком. — Вреда от меня вам не будет, мур-мур. Обещаю. Просто…

Тут раздается звонок в дверь, и голос Города услужливо сообщает:

— Дамы и господа, Рен Фуллер пришла в гости!

— Ей-то что от нас нужно? — ворчит Рита. Сирхан чувствует ее недовольство; по дому носятся ее растревоженные привидения, стараясь найти в этом безумном дне хоть что-то, тянущее на опорную точку, проживая в симуляции разнообразные варианты развития ситуации и все сопровождающие их кошмары и возвращаясь к настоящему, чтобы дать ей возможность настроить реакцию в соответствии с прожитым.

— Впускай ее, пусть.

Рен — одна из их названных соседок. Большая часть ее дома находится за несколько световых лет отсюда, но это ведь совсем маленькое расстояние. С семьей эта несчастная беженка воспитывает шаловливый выводок, с коим порой зависает Мэнни.

Маленький синий ослик, преследуемый парой орущих и трясущих копьями детей, с печальным «иа» проносится мимо старших. Элиза тщится поймать дочь, но промахивается. Дверь в гимнастический зал исчезает, и внутрь миниатюрной крылатой ракетой влетает Лиз, маленькая подруга Мэнни.

— Саманта! А ну сюда! — зовет Элиза, направляясь к двери.

— Давай начистоту, что тебе нужно? — спрашивает Сирхан, держа сына на руках и глядя сердито на кошку-возмутительницу.

— Да пустяки сущие, — говорит Неко вальяжно. Выгнувшись дугой, она прилизывает взлохмаченную шерстку на боку. — Вообще, я просто хотела поиграть с ним.

— Ты… — Голос Риты падает.

— Пап, пусти! — Мэнни надоело сидеть на руках у родителя.

Сирхан ставит сына осторожно, будто тот из хрусталя сделан.

— Ну беги играй, — говорит он ему и поворачивается к Рите. — Дорогая, почему бы не впустить Рен? Может, она за Лиз явилась, но с ней никогда не угадаешь…

— Да и я пойду, — добавляет Элиза, — прихвачу вот Саманту. — Она озирается, одаривает Риту извиняющимся взглядом и отправляется в гимнастический зал.

Сирхан на шаг заступает в прихожую.

— Что ж, нам предстоит долгий разговор, — сурово сообщает он кошке. — Мне нужны объяснения. Правдивые, если угодно.

Тем временем в когнитивной стране чудес, о которой родители Мэнни знают гораздо меньше, чем предполагают, привидения мальчика заняты делами куда менее невинными, чем на первый взгляд.

Давным-давно, еще в двадцать первом веке, Сирхан прожил в симуляции не одно, а целую уйму альтернативных детств — его родители все жали и жали на рестарт, надеясь, что рано или поздно сын полностью удовлетворит всем их предубеждениям. Для Сирхана это было не меньшим испытанием, чем какой-нибудь дом-интернат для ребенка из девятнадцатого века, и он пообещал себе, что никогда не станет подвергать подобному собственных чад. Однако одно дело — из-под палки проживать все аспекты воспитания один за другим, и совсем другое — по собственной воле погружаться в восхитительную вселенную мифов и магии, где детские мечты обретают форму и бродят по зачарованным лесам, встречаясь с воплощенными фантазиями друзей и недругов.

Мэнни рос со вживленным нейроинтерфейсом доступа к городской ментальной среде — гораздо более сложным, чем бытовавшие в эпоху Сирханова детства апгрейды. Иные из привидений, отщепленных от исходного вектора состояния мальчика, оплодотворенные найденными в киберпространстве следами самого Манфреда и закрывшиеся в ускоренных симуляциях, давно повзрослели. Ясное дело, они не помещаются внутри его собственного черепа семи лет от роду, но они наблюдают за ним. И когда он в опасности, они заботятся об их будущем и единственном теле.

Самый взрослый призрак Мэнни живет в нескольких виртуально-ментальных средах Новой Японии (в совокупности они в миллиард раз обширнее всех-всех физических сред в распоряжении упершихся рогом адептов биологии, но последние уже и не пытаются хоть с чем-то тягаться по показателям MIPS на грамм). Главный лейтмотив данной симуляции — земля до начала сингулярности. Бег времени в ней навсегда прекратился, замерев где-то на пороге истинного двадцать первого века, в 8:46, 11 сентября. Апартаменты Мэнии — на сто восьмом этаже Северной башни, и самолет с широченным фюзеляжем, несущийся на полном ходу, застыл в воздухе в сорока метрах под его окнами. ИРЛ сто восьмой этаж занимали корпоративные офисы, но ведь в ментальных средах возможно все, и это всего лишь крохотная прихоть Мэнни, пожелавшего сюда заселиться. Само реконструированное событие мало значит для него, ведь он появился на свет спустя более чем столетие войны с терроризмом, но Крах Двух Твердынь есть часть легенд его детства, событие, убившее миф об исключительности Запада и проложившее дорогу миру, который он унаследовал.

Взрослый Мэнни носит аватарку, основанную на его клоне-отце, Манфреде Масхе, но застрявшую в юности, на двадцати с чем-то годах, худощавую, выряженную в черное и яростно готскую. Мэнни убивает время, играя в «Матрицу» и слушая музыку. Сейчас в динамиках грохочут «Type O Negative», а он потягивается, разомлевший от кокаина и от предвкушения прихода парочки девочек по вызову (верней всего, точно таких же быстро повзрослевших аватарок, но необязательно женского пола, необязательно даже людского вида). Вольготно развалившись в кресле, он ожидает, когда что-нибудь произойдет.

Дверь за его спиной отворяется. Он ничем не выдает, что заметил вторжение, хотя его зрачки, зафиксировавшие в окне мутное отражение женщины, чуть-чуть расширяются.

— Опоздание засчитываю, — ровно произносит он. — Ты должна была быть здесь еще десять минут назад. — Он разворачивается вместе с креслом и чуть не роняет челюсть.

— А ты кого ждал? — уточняет ледяным голосом блондинка в черном костюме бизнес-леди, при длинной юбке. Вид у нее довольно-таки хищный, лик — донельзя строгий. — Ой, и не говори. Ты, получается, взрослый Мэнни, частное производное от маленького Мэнни — так? — Она неодобрительно хмыкает. — Какое тут все декадентское. Сирхану бы ни разу не понравилось, бьюсь об заклад.

— Да шел бы папаша лесом! — бросает сварливо Мэнни. — Кто ты, мать твою, такая?

По щелчку пальцев блондинки из воздуха появляется офисный стул. Пристроив на самом краешке аппетитную пятую точку, гостья педантским жестом оглаживает складки на юбке.

— Я Памела, — строго говорит она. — А что, отец обо мне не рассказывал?

Мэнни чешет в затылке. В недрах его сознания ворочаются глубинные инстинкты, не знакомые любому, кто был рожден до середины двадцать первого века, и перебирают ткань псевдореальности.

— Ты уже мертва, так? — спрашивает он. — Ты кто-то из моих предков.

— Так же мертва, как ты. — Она дарит ему холодную улыбку. — Никто в наши дни не мертв по-настоящему. Уж точно не тот, кто знает ИИНеко.

Чувствуя легкий прилив раздражения, Мэнни по-совиному моргает.

— Ты, конечно, крутая и все такое, но я немножко не тебя ждал, — говорит он, каждое слово подчеркивая голосом. — Не семейный ужин и не нудные поучения…

Памела вновь хмыкает.

— Барахтайся в своем сраном хлеву сколь угодно долго, поросеночек. Мне до тебя нет вообще никакого дела. А до тебя-основного — есть. Как давно ты его проверял?

— Основной? Да с ним все в ажуре. — Мэнни напрягается, фокусируя взор на точке в бесконечности, загружая и проигрывая недавние записи сознания себя самого, но младше. — Так, а что это за кошатина, с которой он возится? Это не игрушка!

— Неко. О ней я и говорила. — Памела нервно постукивает ногтем по подлокотнику стула. — Вот и к еще одному поколению нашей семьи нагрянуло древнее проклятие. Если ты ничего не предпримешь…

— Что за проклятие, чувиха? — Мэнни встает с кресла. — О чем ты вообще? — И тут небосвод за окном темнеет, вторя растущему в душе нехорошему предчувствию. Встает уже и Памела — материализованный ею стул растворяется в воздухе. В глазах у нее холодный вызов.

— Думаю, ты прекрасно знаешь, о чем я, Мэнни. Хватит играть в бирюльки — пока у тебя еще есть возможность, повзрослей нормально!

— Да я!.. — начинает он гневно и умолкает. — Это я… а это кто? — спрашивает он. По спине ползет холодок неуверенности, остужая выступившие капельки пота. — И что ты тут позабыла?..

— Хочешь узнать, без дураков? Я — мертвая, помни; мертвым известно все, и даже то, что не всегда полезно знать живым.

Он набирает воздух в легкие.

— Я тоже умер? — Он окончательно сбит с толку. — В Седьмом небесном кубе есть еще один взрослый «я». Кто он, что он там делает?

— Это такая неслучайная случайность. — Памела берет его за руку и подгружает в его сенсориум шифрованные метки: дорожку из хлебных крошек, ведущую куда-то в темные и неизведанные зоны ментальной среды. — Если желаешь распутать этот клубок — иди за мной. — И она пропадает.

Мгновения спустя Мэнни, перепуганный и оторопелый, стоит у окна, подавшись к самому стеклу и таращась на застывший внизу авиалайнер, смертоносно-великолепный.

— Ой, дерьмище… — шепчет он. — Через защиту прошла и даже следов не оставила. Да кто вообще эта баба?

Возможно, взаправду призрак его прабабушки. Возможно, кто-то еще.

Надо снова найти ее и все разузнать, понимает он. Воздев левую руку, он смотрит на незримую метку, ярко горящую под плотской оболочкой.

— Соедини меня с главным.

Проходит доля секунды — и пол пентхауса раскалывается. Истошный скрежет бетона, стали и стекла, сминаемых весом самолета, оповещает, что трагедия уже наступила. Но Мэнни здесь больше нет. И если небоскреб падает в симуляции, в которой нет никого, кто мог бы это увидеть, — было ли это на самом деле?

— Я пришла за мальчишкой, — спокойно сообщает кошка, сидя на вручную вышитом коврике, наброшенном поверх дощатого пола, и выставив заднюю лапу под невозможным углом — будто просто забыв, как та должна располагаться. Осознав, как велика явившаяся к ним сущность, некогда простая игрушка, рожденная творческим порывом предков, Сирхан с трудом сдерживает панику. Когда-то Неко была искусственной кошкой, но она апгрейдилась и совершенствовалась, раз за разом. Даже в восьмидесятые, когда Сирхан с ней впервые встретился ИРЛ, та уже была невообразимо чуждой формой разума, полной нечеловеческой иронии. И вот сейчас…

Сирхан подозревает, что Неко орудовала его эрзац-матерью, заставив полюбить не его настоящего отца, а другого человека, француза. Мрачные измышления приводят его к тому, что это чудовище ответственно, возможно, и за его собственное разбитое детство, за отчужденность настоящих родителей. И не стоило забывать, что в самом начале кошка выступала пешкой в безжалостном бракоразводном процессе Манфреда и Памелы, еще до рождения Сирхана, за целые десятки лет до него. Но что, если пешка — истинный король, скрывшийся во мраке хитросплетенной собственноручно интриги?

— Мне нужен Мэнни.

— Ты его не получишь. — Он напускает на себя предельно спокойный вид, но больше всего ему сейчас хочется скрутить кошке мохнатую головенку. — Тебе что, всех остальных наших бед мало?

— А ты у нас крепкий орешек, да? — Кошка вытягивает шею и деловито вылизывает растопыренные пальцы застывшей в воздухе лапы. — Я ведь тебе даже условий не ставлю, мужичок, я просто пришла за ним. Твое мнение, по сути, не важно. Но я сочла тактичным ввести тебя в курс дела.

— Сказано тебе — иди в жопу. — Перед последним словом Сирхан позорно запинается: обычно он считает сквернословие неуместным, и даже воцарившийся в душе бардак не столь основательно поколебал сей принцип. — Черт. Черт. Давай сначала…

— Ну давай. Давай поиграем в твои картишки. — Кошка грызет складку кожи у когтей с самым невинным видом. — Ты совершенно точно знаешь, кто я такая. Я даже в особом порядке напомню тебе сейчас, что мое умение выстраивать модели сознания на порядок лучше твоего: я-то могу построить модель человеческую прямо с нуля. Наверное, ты смекаешь, что я использую оракула Тьюринга, чтобы обходить всякие чинимые тобой препоны. — Опуская лапу, Неко улыбается: ее острые клычки сверкают в луче света, что идет от окна. За окном — небо с холмами, озерами и лесами, крепящимися к нему в самых неожиданных местах, этакая эшеровская [109] пастораль. — Пойми, все твои подступы ко мне я вижу как на ладони. Любой капкан, поставленный тобой, я обойду за милю. Я всегда тебя на шаг опережаю. О чем еще из того, что мне прекрасно известно, ты догадался?

Кошка прожигает его своим немигающим взглядом насквозь. Сирхан содрогается. Вот каково это на самом деле, когда к тебе является с визитом инопланетное божество. И ведь никак иначе эту тварь и не назовешь. И все же…

— Допустим, твоя взяла, — произносит Сирхан спустя мгновение, за которое успевает отпочковать от себя целый рой перепуганных привидений, штурмующих задачу со всех сторон. — Наши умы несопоставимы. Я просто скучным образом апгрейднутый человечек, а при тебе — новейшая модель сознания, позволяющая тебе обходиться с нами точно так же, как мы — с обычными кошками. — Он скрещивает руки на груди. — Но ты ни разу ранее не раскрывала карты — это ведь тебе не на руку, верно? Всю свою манипулятивную натуру ты предпочитаешь скрывать под маской — так нами вертеть легче. Значит, сейчас у тебя имеется веская причина открыться. — Теперь в его голосе сквозит горечь. Сирхан озирается, создает стул, и попутно — корзинку для кошки. — Располагайся поудобнее. Почему сейчас, Неко? Зачем тебе забирать моего единственного сына?

— Я не сказала, что заберу его, только то, что я за ним пришла. — Неко помахивает из стороны в сторону пушистым хвостом. — До приматов и их возни мне дела нет, Сирхан, я тебе не обезьянка. Но я предугадала твою негативную реакцию, ведь социальная механика твоего вида обуславливает… — Сонм привидений забирается через узкую дверцу в голову Сирхана, и голос Неко перекрывает диссонанс внутренних голосов. — …проникнешься положением, и я решила запустить механизмы твоей территориальной и репродуктивной тревоги заранее, чтобы мою шерстку не запачкали какие-нибудь дикие последствия.

— Подожди минутку, будь добра. — Сирхан отмахивается от кошки. Он сортирует все ложные воспоминания, добытые трудом призраков, и подозрительно щурится. — Сдается мне, дело нечисто. Ты редко лезешь на рожон. Все отношения с людьми ты выстраиваешь загодя. По сути, ты подталкиваешь их к тому, чтобы они поступали так, как тебе нужно, и даже не сомневались в том, что никто их при этом не направляет, что они и сами с усами. — Он подбирается. — На кой Мэнни тебе сдался? Он же просто дитя.

— Не путай Мэнни и Манфреда. — Неко загружает Сирхану смайлик прямо в мозг. — Это первая и важнейшая твоя ошибка. Да, они клоны — в субъективно разных состояниях. А теперь пораскинь-ка мозгами, на кого будет похож твой малец, когда подрастет?

— Еще не подрос же? — жалобно замечает Сирхан. — Всему свое время!

— Время, Сирхан. С ним-то все сложно. На самом деле мне нужно поговорить с твоим дедом, а не с сыном. Но не с этим долбаным тормознутым привидением в храме истории — мне нужен Манфред с беспрерывным состоянием сознания, и чем быстрее — тем лучше. Он содержит кое-что нужное мне, и, клянусь хвостом, я не уйду, пока это не получу. Как, понятно выражаюсь?

— Более чем, — подтверждает Сирхан, гадая, нет ли в его голосе той тянущей пустоты, что расцвела в сердце. — Но он наш ребенок, Неко. Мы люди. Ты понимаешь, что он для нас значит?

— Повторение детства. — Неко приподнимается в корзинке и потягивается. — Вот в чем проблема с вашим бессмертием, лысые стремные обезьяны, — вам раз за разом требуется и очистка, и перезагрузка, и когда-нибудь вы утрачиваете связанность… но и черт с ним. И не во мне дело, Сирхан. Я поймала сигнал с дальнего края сети роутеров, от привидений твоих родственников. Судя по всему, они достигли-таки своих недостижимых рубежей и отыскали что-то достаточно важное по ту сторону войда Волопаса. Что-то, ради чего мне стоит поднапрячься, добраться к ним и потыкать в это самое своими лапками. Но перед тем, как бросить все и откликнуться на зов, я должна удостовериться, что это не очередная порция вуншей или чего-то на них похожего. Полученную от родственничков передачу я не собираюсь запускать у себя в сознании. Даже в песочнице не стану. Понимаешь, о чем я толкую? Потому-то мне и потребуется собрать физически зрелого Манфреда с полной обоймой воспоминаний, но так, чтобы он при этом не являлся частью меня. Чтобы он принял этот разумный пакет данных и поручился за него. Чтобы разобраться в таких посылках, нужно самосознающее существо. К сожалению, храм истории слишком хорошо защищен от незаконных выгрузок — я не могу просто пойти туда и достать его копию, а использовать мою собственную модель Манфреда я не хочу: она слишком много знает. Так что…

— Что эта посылка сулит? — напряженно спрашивает Сирхан.

ИИНеко щурит на него глаза и недобро шипит:

— Вс-с-с-се.

— Есть много разновидностей смерти, — просвещает Мэнни женщина по имени Пэм, и ее голос, будто шорох опавших листьев, заполняет темноту кругом. Мэнни пробует хоть немного шелохнуться, но пространство связало его по рукам и ногам. Тут и до панической атаки недалеко. — Во-первых, и в самых главных, смерть есть отсутствие жизни; к людям применимо также условие отсутствия сознания — вернее, самой способности обладать им.

Мрак обступил его, стирая все ориентиры, и Мэнни теперь не уверен, что верх — это верх, а низ — это низ. Даже голос Памелы ощущается вездесущими колебаниями среды и приходит со всех сторон.

— Классическая смерть — тот ее вид, что бытовал до сингулярности, — выступала как неотвратимое прерывание всех проявлений жизни. Сказочки о загробном мире не стоили и ломаного гроша. — Она прерывается на короткий смешок. — Я исходила вдоль и поперек все фазовое пространство вероятных постсмертельных состояний, каждое утро, еще до завтрака, силясь уверовать в какой-нибудь новый вариант — на тот случай, если пари Паскаля [110] — не пустой звук. Но все-таки, сдается мне, прав был Ричард Докинз. Человеческий ум попросту уязвим для определенных типов передающихся мем-вирусов, а религии, сулящие жизнь после смерти, в этом особенно опасны, поскольку эксплуатируют уязвимость нашего естественного отвращения к состояниям прерывания.

Я еще жив! — пытается выдавить Мэнни, но язык отказывается ему служить. Слушая себя, он понимает, что в довесок ко всему не дышит.

— Теперь — о сознании. Интересная штуковина, правда ведь? Оно — плод безумной гонки вооружений между хищником и жертвой. Если понаблюдать за кошкой и мышкой, можно заметить: поведение кошки разумнее всего объяснить тем, что у кошки в наличии модель сознания мышки. Внутренняя симуляция, позволяющая предсказывать наиболее вероятное поведение мышки, замечающей хищника. Например, куда та побежит. И кошка, используя эту модель, может оптимизировать стратегию атаки. Но одновременно с этим виды добычи, устроенные достаточно сложно для того, чтобы иметь собственную модель сознания, получают преимущество в обороне, если становятся способными предвидеть действия хищника. В конце концов именно эта самая гонка вооружений млекопитающих и привела к появлению нас, вида социальных обезьян, шагнувших дальше. Мы научились использовать модель сознания для улучшения системы сигналов, чтобы племя работало сообща, а затем и для рефлексии, чтобы и внутренние состояния самого индивидуума можно было строить. Сложи эти два фактора, сигнальную систему и интроспективную симуляцию, и ты получишь сознание человеческого уровня, а в качестве бонуса — язык, систему передачи информации о внутренних состояниях, а не просто набор примитивных сигналов вроде «хищник идет!» или «еда!».

Убери меня отсюда, молит Памелу Мэнни, чувствуя, как паника вонзает в него свои ядовитые зубы. Прошу! Хватит! Каким-то чудом он действительно произносит это, хоть и не понимает, как у него вышло — гортань отказала, невербал отключен. Отказ всех систем налицо.

— И наконец — о постлюдях, — продолжает безжалостно Пэм. — Не об отображениях наших нейросистем, пусть даже снятых на субклеточном уровне и запущенных на очень большом и мощном компьютере, таком как этот. Это все — жалкая пародия. Я говорю о существах, являющихся качественно лучшими познающими машинами в сравнении со всем классом простых людей, дополненных либо же нет. Они превосходят нас не только в совместных действиях, чему классическим подтверждением является Экономика 2.0, но и в симуляциях. Постчеловек построит внутреннюю модель человечески эквивалентного сознания, обладающую всеми когнитивными способностями самого оригинала, на раз-два. Мы — вот ты, к примеру, или я — порой думаем, что знаем, как поведут себя другие люди, но зачастую ошибаемся, а настоящие постлюди могут на самом деле симулировать нас вместе со всеми нашими внутренними состояниями безошибочно. И в особенности это касается тех, у кого был полный доступ к нашим дополнениям памяти. Кто обладал им все эти годы, еще задолго до того, как мы начали подозревать, что они вскоре превзойдут нас всех. Это вот наш случай, Мэнни, я права?

Мэнни бы кричал на нее сейчас во всю глотку, будь у него рот, но паника не находит выхода и уступает место невероятно сильному deja vu. С этой Памелой что-то связано, что-то зловещее, ведомое и ему… я ведь знал ее, понимает он. Почти все его системы по-прежнему в отрубе, активен лишь один процесс, появившийся только что. Это призрак личности, сигналящий о намерении слиться с ним. Их отличия несоизмеримы — в нем годы опыта, неизвестного главной ветви, требующие обработки. Ему чудовищных сил стоит отвратить это настойчивое привидение — и он пробует вернуть дар речи, развязать язык, вообразить сам механизм: вот язык касается зубов, вот — губ, и рождается слово:

— Я…

— Не стоило нам апгрейдить нашу кошку, Мэнни. Она слишком хорошо знает нас. Я умерла во плоти, но меня запомнила Неко — в таких подробностях, в каких Дурное Семя помнит всех ресимулянтов. Можно сбежать, как ты и поступил, во второе детство, но, увы — не спрятаться, не скрыться. Ты нужен кошке, и не ей одной.

Мурашки бегут по спине от ее голоса: привидение начало слияние своей необъятной суммы памяти с его нейронной картой, и теперь ее голос, одновременно и возбуждающий, и отталкивающий, наполняется значением — все это плоды психологической настройки с обратной связью, которой он подверг себя целую жизнь (многие жизни?) назад.

— Кошка играла с нами, Мэнни. Не исключено, что с тех пор, когда мы не замечали прогресс ее самосознания.

— Когда… — Манфред умолкает. Он снова может видеть и двигаться, ощущает язык во рту. Он снова стал самим собой, физически вернулся к форме, в которой был, когда ему было тридцать и он вел свою лихую жизнь в предсингулярной Европе. Он сидит на краю кровати в номере амстердамского отеля, очаровательно обставленного и излюбленного философами, и на нем джинсы, футболка и жилет, богатый на карманы, забитые трухой давным-давно устаревших приспособлений, из коих он собрал личную сеть. На столике у кровати лежат жутко громоздкие «умные очки». У двери застыла, наблюдая за ним, Пэм — совсем не та увядшая карикатура, виденная на Сатурне, полуслепой Фатум, опирающийся на плечо внука и на трость; совсем не мстительная парижская фурия и не консервативная дьяволица-интриганка. На ней идеально скроенный костюм поверх красного с золотом парчового корсета, а светлые волосы, уложенные в тугой шиньон, блестят, как тончайшая проволока. Концентрированная стихия, в которую он и влюбился тогда, давным-давно, — подавляющая, господствующая, не знающая пощады, принадлежащая лишь ему одному.

— Мы умерли, — говорит она. Усмехнувшись коротко и зло, добавляет: — И ни к чему нам теперь переживать смутные времена, если мы сами того не хотим.

— Что происходит? — спрашивает он; во рту у него пересохло.

— Императивная репродукция, — она фыркает. — Вставай и иди ко мне.

Он послушно поднимается, но идти — не идет.

— А императив-то чей?

— Не наш. Когда мертв, начинаешь во многом разбираться. Эта чертова кошка много всего нам должна рассказать.

— То есть ты утверждаешь…

Она пожимает плечами.

— Придумай всему этому объяснение получше. — Она выступает вперед и берет его за руку. — Деление, рекомбинация, группировка единиц меметического кода, тщательно просчитанное перекрестное оплодотворение. ИИНеко не просто пытается путем селекции добиться появления на свет наилучшей версии Манфреда Масха. Она, как оказалось, в принципе увлекается разведением наших сознаний. — Пальцы Пэм в его руке — скелетно-тонкие и холодные. Он содрогается от накатившегося отвращения — как если бы рядом стоял мертвец. Потом он понимает, что всему виной включение охлаждения, топорно установленного рефлекса, как-то сохранившегося после всего, что произошло.

— И даже наш развод… О, если бы только…

— Ну это уже перегиб! — Сейчас Манфред вспоминает и эту страницу своей летописи. — Ведь Неко тогда не имела сознания!

Памела приподнимает идеальную бровь:

— Ты так считаешь?

— Ты хочешь получить ответ.

Она глубоко дышит, и он чувствует это своей щекой — от этого ощущения вздымаются тонкие волоски на затылке. Затем она натянуто кивает.

— Я хочу знать, какая часть нашей истории написана ИИНеко. Та, когда мы думали, что обновляем ее прошивку? Какая-то другая? Взять хотя бы развод. Наше решение… или нами манипулировали?

— Наши воспоминания, они реальны? Неужели все это действительно случилось с нами? Или…

Она стоит примерно в двадцати сантиметрах от него, и Манфред понимает, что остро ощущает ее присутствие, запах ее кожи, толчки воздуха в ее груди, расширяющиеся зрачки. Какое-то бесконечное мгновение он пристально смотрит ей в глаза и видит свое собственное отражение — ее теорию его разума, — смотрящее на него в ответ. Отступая на шаг под цоканье каблуков, она хитро улыбается.

— Тебя ждет тело-носитель, только что созданное: похоже, Сирхан общался с твоим архивным призраком в храме истории, и тот решил реинкарнировать. Щедрый на лихие совпадения денек выдался! Почему бы тебе не слиться с ним? Я встречусь с тобой, а потом мы сможем пойти и задать Неко парочку интересных вопросов.

Манфред глубоко вздыхает и кивает.

— Хороший план…

Маленький Мэнни — клон с генеалогического древа, которое на самом деле является направленным циклическим графом, — не понимает, из-за чего весь этот шум, но он может сказать, когда мама, Рита, расстроена. Это как-то связано с кошачьими шуточками, вот что ему известно, но мама не хочет говорить ему напрямую.

— Иди поиграй с друзьями, дорогой, — рассеянно говорит она, даже не потрудившись вызвать призрака, чтобы присмотреть за ним.

Мэнни идет в свою комнату и некоторое время роется в игрушечном пространстве, но там нет ничего, что было бы интереснее кошки. От кошки веет духом приключений — недозволенных, но возможных. Мэнни недоумевает, куда это папуля ее унес. Он пытается позвать взрослого Мэнни-призрака, но взрослый «он» не отвечает: наверное, спит, ну или чем-то таким взрослым занят. Поэтому, перевернув игровую вверх дном, чтобы та чуть больше напоминала иллюстрацию Сендака [111], Мэнни начинает скучать. И поскольку он все еще по большей части малыш, не контролирующий свою собственную метапрограмму, вместо того, чтобы настроить свое мировоззрение так, чтобы ему больше не было скучно, он прокрадывается через ворота своей спальни (которые Взрослый Мэнни перенастроил так, чтобы они связались с малоиспользуемым общественным А-порталом, а тот, в свою очередь, превратил руткитом [112] в прокси-сервер телепортов) в подземные туннели Красной площади, где освежеванные жертвы воют на своих мучителей, сломленные ангелы висят, распятые, на столбах, — словом, где банды полудиких детей проецируют свои психопатские фантазии на безответные копии-андроиды родителей и прочих авторитетов.

Его уже ждут Лиз, Випул, Карина и Морган. Лиз превратилась в зловещую серую боевую роботессу с торчащими шипами и аурой сюрикенов, угрожающе кружащихся над ее головой.

— Мэнни! Айда в войнушку!

У Моргана вместо рук огромные клешни для ломания костей, и Мэнни рад, что не с пустыми руками явился — его третья, добавочная, превратилась от локтя в острую косу. Он возбужденно кивает.

— А кто враг?

— Они! — Лиз делает шаг вперед и указывает на кучку ребятишек на дальней стороне груды искусно сложенных обломков, которые собрались вокруг виселицы, тыча раскаленными железками во вздрагивающую плоть пленницы в чугунной клетке. Это все понарошку, но крики все равно звучат убедительно, на мгновение возвращая Мэнни к тому моменту, когда он умер здесь в последний раз, когда упал в черную пропасть боли, выпотрошенный заживо. — Они схватили Люси и мучают ее, мы должны ее у них отбить!

На самом деле никто не умирает в этих играх навсегда, но дети действительно могут быть очень жестокими, и взрослые Новой Японии обнаружили, что лучше всего позволить им мучить друг друга и полагаться на Город в возмещении ущерба. Предоставив им такой выход, легче отвадить их от совершения действительно опасных поступков, угрожающих структурной целостности биосферы.

— Класс! — Глаза Мэнни загораются, когда Випул рывком распахивает двери арсенала и начинает раздавать клюшки, шпаги, мечи, сюрикены и удавки. — Погнали!

Примерно через десять минут борьбы, беготни, драк и криков Мэнни прислонился к задней части колонны распятия, тяжело дыша. Пока что счет в его пользу, рука вся зудит от ножевых ранений, но есть у него плохое предчувствие, что все еще может измениться. Цепи Лиз запутались вокруг опоры виселицы, и теперь ее поджаривают из огнеметов — ее электронные вопли заглушают его собственные хриплые вздохи. Кровь стекает по его руке — не его кровь, к слову, — капая с лезвия косы. Он трясется от безумной жажды боли, от жестокой потребности причинить боль. Что-то над ним издает скрип-скрип, он поднимает голову и видит распятого ангела, чьи крылья разорваны между суставами в местах, куда вошли крюки, поддерживающие огромные тонкие полетные мембраны, приспособленные к низкой гравитации. Ангел все еще дышит, никто до сих пор не потрудился выпотрошить его, и он не был бы здесь, если бы не был плохим, так что…

Мэнни встает, но, когда он протягивает третью руку-косу к плоскому животу ангела, обтянутому синей кожей, он слышит голос.

— Подожди. — К нему взывают на невербале, взывают принудительно, с привилегией суперпользователя, и его локтевой сустав попросту отказывается работать. Мэнни разочарованно мяукает и разворачивается, готовый к драке.

Кошка! Сидит сгорбившись, на валуне — странное дело, но минуту назад ее там и близко не было. Она наблюдает за ним мудрыми прищуренными глазами. Мэнни ощущает желание наброситься на нее, но руки не двигаются, да и ноги тоже. Пускай это и Темная Сторона Красной Площади, где бесятся несносные дети и случается всякое и где у Мэнни могут оказаться когти куда крупнее кошачьих, Город блюдет некоторый контроль и здесь. Так что кошачьи ключи доступа действуют, решительно препятствуя резне.

— Привет, Мэнни, — говорит кошка. — Твой отец беспокоится: ты должен быть в своей комнате, а он тебя ищет. Старшая версия тебя открыла тебе черный ход, так, что ли?

Мэнни отрывисто кивает, широко выкатив глаза. Ему хочется закричать и броситься на эту зверюшку, но он не может.

— Я твоя… фея-крестная, скажем так. — Кошка пристально смотрит на него. — Знаешь, я взаправду думаю, что ты не очень похож на Манфреда Первого. Он совсем не таким был в твоем возрасте. Гораздо сострадательнее и добрее… но, думаю, на худой конец сойдешь и ты.

— А для чего я тебе? — Мэнни в недоумении опускает руку-косу.

— Соедини меня с твоим вторым «я». Со старшей версией.

— Не могу, — оправдывается Мэнни. Но, прежде чем он успевает продолжить, груда камней под кошкой оживает и начинает вращаться, негромко жужжа. Зверюга спрыгивает наземь, раздраженно топорща хвост.

Отец Мэнни выходит из Т-образных ворот и оглядывается вокруг с неодобрением на лице.

— Мэнни! Что ты тут забыл? Пошли домой!

— Он со мной, мальчик-историк, — произносит кошка. Неожиданное появление отца ей явно досаждает. — Я как раз собиралась поймать его.

— Знаешь, я и сам как-нибудь за ним присмотрю. И вообще…

— Но мама сказала — можно поиграть! — возражает жалобно Мэнни.

— Что это у тебя с рукой? — Сирхан наконец обращает внимание на окружение, на эту импровизированную средневековую пыточную с кострами и воплями, и недовольный вид сползает с его лица, уступая место стылому гневу. — Молодой человек, вы немедленно идете со мной домой. — Он оглядывается на кошку. — И ты тоже, если хочешь с ним говорить. Ему пока придется посидеть под домашним арестом.

Когда-то давным-давно жила-была домашняя кошка.

Вот только это была не кошка.

Когда молодой предприниматель по имени Манфред Масх носился по тогда еще не разобранным строениям старого континента под названием Европа, набивая незнакомцам карманы и налаживая дружеские связи с помощью удачных бизнес-планов в отчаянных попытках обогнать собственную тень, при нем обычно всегда была роботизированная игрушка в виде кошки. Программируемая и обновляемая, Неко была родом из поколения-3 оригинальных роскошных японских роботов-компаньонов. Это было все, на что Манфред мог рассчитывать в своей жизни, и он любил этого робота, несмотря на то, что на его пороге постоянно появлялись выпотрошенные котята. Он любил его почти так же сильно, как Памела, его невеста, любила его, и она это знала. Памела, будучи намного умнее, чем полагал Манфред, поняла, что самый быстрый путь к сердцу мужчины лежит через то, что он любит. Будучи гораздо более помешанной на контроле, чем представлялось Манфреду, Памела была готова использовать любую подвернувшуюся под руку оказию. По сути, их отношения были очень похожи на типичные отношения двадцать первого века, то есть такие, которые сто лет назад считались бы незаконными, а за сто лет до этого — модными и скандальными. И всякий раз, когда Манфред модернизировал своего любимого робота, пересаживая его обучаемую нейронную сеть в новое тело с новыми портами расширения, Памела взламывала его.

Они были женаты некоторое время, а разводились гораздо дольше, вроде бы потому, что оба были волевыми людьми со слишком разными взглядами на жизнь. Но и он, и она оставались на связи с котом, и, хотя Манфред Масх по какой-то причине никогда этому не препятствовал, Неко продолжала отвечать на звонки Памелы — до тех пор, пока не пришло время тусоваться с их дочерью Эмбер, сопровождая ее в релятивистское изгнание, а затем присматривать за ее эрзац-сыном Сирханом, а затем и его женой с ребенком (клоном со старого генеалогического древа, Манфредом 2.0).

Но вот где загвоздка: Неко не была кошкой. Неко была воплощенным интеллектом, заключенным в цепочку кошачьих тел, со временем становившихся все реалистичнее, и снабженным вычислительной мощностью для поддержки нейронной симуляции, которая быстро росла с каждым обновлением.

Неужели кому-нибудь из семьи Масх пришло бы в голову спросить, чего хочет от жизни Неко?

А если бы все-таки кто-нибудь спросил — понравился б ему ответ?

Взрослый Манфред, все еще дезориентированный пробуждением и воссозданием спустя пару столетий после своего суматошного изгнания из системы Сатурна, неспешно прокладывает дорогу к дому Сирхана и Риты, и тут призрак Старшего-Мэнни-с-памятью-Манфреда обрушивается на его сознание тонной раскаленного докрасна компьютрония.

Момент, мягко говоря, неподходящий. В промежутке между отрывом одной ноги и переносом веса на другую Манфред оступается с размаху, чуть не выворачивает лодыжку и останавливается, хватая ртом воздух. Он вспоминает. Сначала откуда-то из третьих рук приходит память о том, как он воплощен как Мэнни, сын-непоседа Риты и Сирхана (и почему только они захотели воспитать предка вместо создания нового ребенка? Это один из закидонов их новой культуры, настолько чуждой, что он с трудом понимает ее). Потом он долго вспоминает жизнь ускоренным привидением — как беспамятный Старший Мэнни наблюдал за своей главной ветвью из городского киберпространства. Появление Памелы, реакция взрослого Мэнни, отгрузка в память Мэнни еще одной копии памяти Манфреда, и теперь — это…

В скольких лицах я тут един? — нервно гадает Манфред. А Памела? Она-то что здесь делает?

Манфред трясет головой и оглядывается. Теперь, когда он побывал Старшим Мэнни, он точно знает, где он, и, что еще важнее, теперь он отлично разбирается в городских интерфейсах следующего поколения. Светящиеся пиктограммы на стенах и потолке означают целую кучу разных благ в диапазоне от местных служб мгновенного доступа до межзвездной телепортации. Ну хоть от географических расстояний еще не совсем отказались, осознает он, удовлетворенно цепляясь за ближайшую из собственных, понятных мыслей на эту тему, пока память Старшего Мэнни еще не объяснила ему все до конца. Насколько же чудной опыт — видеть все это впервые, все эти изыски техносферы, на века обогнавшей последнюю из тех, в которых он жил, — и при этом иметь воспоминания, в деталях объясняющие здешнее устройство. Манфред замечает, что ноги все влекут его вперед, и подходит к заросшей травой площади, двери по краям которой ведут в личные апартаменты. За одной из них он и встретит своих потомков и — со всей вероятностью — Памелу! Мысль об этом заставляет его желудок сделать маленькое головокружительное сальто. К такому жизнь его не готовила…

Острое déja vu: он стоит на знакомом пороге, которого никогда не видел. Отворяется дверь, и дитя с серьезным лицом и с тремя руками смотрит на него снизу вверх. Манфред пялится на его третью руку, эту ужасающую костяную косу с шипастым гребнем от локтя.

— Здравствуй, старый я, — говорит мальчишка.

— И тебе приветик, — говорит Манфред, не сводя глаз с косы. — Да, таким я себя что-то не помню.

Но Манфред привирает, ведь Старший Мэнни приглядывал за ним: немигающее око ликтора, распыленное полезным туманом в воздухе.

— Твои родители дома? Твоя… — голос предательски дрожит, — прабабушка?

Дверь распахивается шире.

— Заходи, — серьезно говорит мальчишка, отпрыгивая назад и проскальзывая в какую-то боковую комнатку, умело пригибаясь, будто вот-вот поверх голов даст очередь автомат врага. Нелегкая доля — быть ребенком во времена, когда боевое оружие в свободном ходу, ведь можно сделать бэкап из архивной копии сразу же по окончании сражения.

Части этого дома разделены триллионами километров пустоты, отчего Манфреду не хочется называть его домом, и все равно внутри сейчас тесновато. Из гостиной доносятся голоса, и он направляется туда. Он проскальзывает в арку из роз без шипов, выращенных Ритой вокруг рамки Т-портала, его тело становится легче, но тяжесть на сердце остается. Он озирается.

— Рита? — зовет он. — Я приш…

— Здравствуй, Манфред. — Памела награждает его сдержанным кивком.

Рита удивленно поднимает бровь.

— Кошка попросила воспользоваться домашним конструктором… уж чего-чего, а вот всей семьи в сборе я не ожидала.

— Да и я. — Манфред печально потирает лоб. — Памела, это Рита. Она жена Сирхана и моя… хм, мать? Не совсем, конечно. Она воспитывает мою реинкарнацию.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — приглашает Рита, указывая на незанятый участок пола между патио и каменным фонтаном в форме секции стеклянной гиперсферы. Футон из крученого алмазного волокна застывает там, собранный из плавающего в воздухе роботумана, посверкивающего в искусственном солнечном свете. — Сирхан скоро будет, он по поводу слишком жестоких игр с сыном беседует.

Манфред осторожно приземляется на краешек футона. Памела чопорно восседает на противоположном краю, стараясь не встречаться с ним взглядом. В последний раз, когда они встретились во плоти — чудовищно давно это было, — то расстались, проклиная друг друга, а впереди маячил развод и идеологическая пропасть континентальных размеров. Но прошло не одно субъективное десятилетие, и как идеология, так и развод утратили смысл — если вообще когда-либо имели место. Теперь, когда у них есть общее дело, Манфред едва может смотреть на нее.

— Как поживает Мэнни? — спрашивает он Риту, отчаянно нуждаясь в светской беседе.

— Хорошо, — говорит Рита ломким голосом. — Обычное предпубертатное, скажем так, непослушание — надеюсь, не перерастет в… — Она так и не заканчивает — прямо в воздухе вдруг открывается дверь, впуская Сирхана и маленькое божество в меховой шубке.

— Смотрите, что кошка вам притащила [113], — объявляет Неко.

— Умно сказано, — ледяным тоном хвалит ее Памела. — Тебе не кажется, что…

— Я пытался не пустить ее к тебе, — говорит Сирхан Манфреду. — Не получилось.

— Все в порядке. — Манфред отмахивается. — Памела, ты не могла бы начать?

— То же самое хотела у тебя спросить. — Она искоса смотрит на него. — Давай ты.

— Ладно. Все-таки ты привела меня сюда. — Манфред присел на корточки и уставился на кошку. — Чего же ты хочешь?

— Будь у меня замашки классического Сатаны, я бы сказала, что пришла взыскать с тебя душу, — говорит ИИНеко, глядя на Манфреда и подергивая хвостом. — К счастью, я не дуалистка. Скажем так, я хочу одолжить ее на некоторое время. Не бойся, верну чистой — что твой снег.

— Допустим. И для чего тебе моя душа?

— Увы, я не всеведущая. — ИИНеко садится, оттопырив по старой привычке ногу, но не спуская глаз с Манфреда. — Я получила… телеграмму, скажем так, якобы от тебя. От другой версии тебя, Манфред, от той самой, что отправилась в сеть роутеров с другой версией меня, с Эмбер, и со всеми остальными, кого здесь нет. Копия эта утверждает, что нашла то самое. Она хочет предоставить мне короткий путь туда, к древним мыслителям на краю обозримой Вселенной. Она знает, кто и зачем построил сеть червоточин, вот так вот. — Тут Неко делает паузу. Будь она человеком — развела бы руками, но в кошачьем обличье она только и может что рассеянно почесать задней лапой за левым ухом. — Вся беда в том, что я не совсем уверена, можно ли этому посланию верить. И чтобы проверить пересылку на вшивость, мне нужен ты. Я не рискую использовать твой образ из собственной памяти: он знает обо мне слишком много, и если посылка — троянчик, то он может выведать кучу лишнего. Я даже не могу отредактировать воспоминания этого внутреннего Масха о самой себе: так я тоже выдам полезную информацию, которую можно использовать против меня. Поэтому мне нужна музейная копия тебя, чистая и незамутненная.

— И это все? — недоверчиво спрашивает Сирхан.

— По-моему, вполне достаточно, — отвечает Манфред. Памела открывает рот, готовая заговорить, но Манфред смотрит ей прямо в глаза и едва заметно качает головой. Она смотрит прямо на него и — вот так номер! — кивает и закрывает рот. Момент соучастия — поистине головокружителен. — Я хочу кое-что взамен.

— Валяй! — с готовностью откликается кошка и ненадолго замолкает. — Но ты же в курсе, что операция, которую я хочу провернуть на тебе, деструктивная?

— А? В смысле?

— Смотри. Я делаю твою рабочую копию. Я, мур-мур, подсовываю ее инопланетному пакету данных в песочнице. В конце запуска песочница разрушается, оставляя после себя лишь один бит информации — «да» или «нет» в ответ на вопрос, заслуживает ли посылка моего доверия.

— Ой. — Манфред покрывается испариной. — Ой-ей. Что-то мне это не нравится.

— Да это же всего лишь копия. — Кошка снова как бы пожимает плечами. — И ты вот — копия, и Мэнни — копия. Ты столько копий наплодил, что просто ошизеть можно. Ты же знаешь, что все атомы твоего тела за несколько лет обновляются? Ну да, какая-то копия тебя погибнет, прожив жизнь или даже несколько жизней, в моей коробке — уникальный и неповторимый опыт, о котором ты сам никогда и не узнаешь. Но разве для тебя это имеет значение?

— Еще как имеет! Ты хочешь приговорить какую-то версию меня к смерти! В этом-то теле я останусь, отлично, но другой «я» умрет! Неужели ты не можешь…

— Нет. Не могу. Если соглашусь извлечь копию из песочницы при положительном заключении о надежности, у нее будет мотив солгать. Кроме того, если я соглашусь спасти копию, я таким образом предоставлю посылке канал обратной связи, в который можно закодировать атаку. Один бит, Манфред. Не более.

— Кхм. — Манфред замолкает, понимая, что нужно хотя бы попытаться придумать для кошки какую-нибудь отговорку. Но хитрая бестия наверняка просчитала все возможные варианты его ответа — и придумала стратегию успеха на случай каждого из них. — А какая у Памелы во всем этом роль? — спрашивает он.

— Она — оплата твоих услуг, — говорит Неко с ангельской безмятежностью. — У меня на диво хорошая память на людей — особенно на тех, что терлись бок о бок со мной десятки лет кряду. Тот примитивный эмоциональный аналог ушата холодной воды, который я на тебя обрушила, давно уже не при делах. Вот эта версия, которую я с чистой душой вручаю тебе, — гораздо круче.

— Да ты хоть знаешь, каково это — умереть? — спрашивает Памела, теряя контроль над собой. — Может, просветить тебя? Перестань говорить обо мне как о какой-то игрушке!

— А ты что, не игрушка, значит, да? — Кошка жутко ухмыляется, демонстрируя всем собравшимся вокруг нее иголки зубов. Почему она не прибьет ее? — гадает смущенный отсутствием у себя всякой негативной реакции на коварную тварь Манфред. — Скрестить тебя с Манфредом было, по общему признанию, прекрасной работой с моей стороны, но ты была ему противопоказана в его пиковые творческие годы. Счастливый Манфред — это ленивый Манфред. Так что я стрясла с него еще немножко яблочек, разлучив вас, а к тому времени, как он выгорел, появилась Эмбер. Но это все пустая болтовня. Вернемся к делу. Если вы дадите мне то, что я хочу, — так и быть, оставлю вас в покое. Вот так вот. Растить новые поколения Масхов — отменное хобби, из вас получаются любопытнейшие питомцы, но в конечном счете упрямый отказ наплевать на собственную человечность делает вас… непродуктивными, скажем так. Внемлите моему предложению — дайте мне убить одну из копий Манфреда в песочнице, дайте ему побыть моим оракулом Тьюринга — и я даю вам волю. Даже тебе, Памела. На этот раз вы все будете счастливы вместе, я не стану никого разлучать. Обещаю также, что не вернусь по души ваших потомков. — Кошка поглядывает на Сирхана и Риту, в страхе обнимающих друг друга, и Манфред понимает, что чувствует нависший над ними дамоклов меч неохватной алгоритмической сложности Кошки. Над их домом она возвышалась, подобно цифровой цитадели кошмара.

— Вот и все, что мы для тебя значим? Зверушки для разведения? — холодно уточняет Памела. И на нее это давление подействовало, осознает Манфред с растущим чувством ужаса. Кошка взламывает наши апгрейды и подавляет волю. Неужели мы действительно расстались по ее велению? В это с трудом верится, да и Манфред — слишком реалист и не принимает все кошачьи слова за чистую монету. Кошка говорит правду тогда, когда это ей по каким-либо причинам выгодно.

— Не совсем. — ИИНеко раздувает бока от самодовольства. — Возможно, до того, как я самостоятельно осозналась, вы значили для меня нечто большее. Но к чему излишний драматизм? Вы, люди, и сами держите домашних животных. С вами, замечу, было весело играть.

Памела вскакивает, уязвленная до глубины души. Не осознавая до конца, что делает, Манфред и сам поднимается на ноги, подскакивает и обнимает в знак защиты.

— Скажи мне, хотя бы наша память — настоящая? — требовательно спрашивает он.

— Да не верь ей! — плюется Памела. — Она — не человек, и она нам лжет!

— Все с памятью в порядке, — говорит Неко и зевает. — Ну давай скажи еще раз, что я лгу, сучара, — насмешливо добавляет она. — Я так долго носила тебя в голове, что сейчас знаю точно: доказательств против меня у тебя ноль целых хрен десятых.

— Но я… — Памела обнимает Манфреда за талию — в ответ. — Я не испытываю к нему ненависти. — Тут она смеется на диво печальным смехом. — Помню, что ненавидела его, но…

— Люди — превосходная модель эмоционального самосознания. — ИИНеко наклоняет голову и фырчит. — Вы настолько тупы, насколько вообще могут быть тупыми разумные существа. Вас ничто не заставит эволюционировать дальше, и вы это даже усвоить худо-бедно не в состоянии — вот и ведете себя со мной так грубо. Послушай, баба, все, что ты помнишь, было взаправду. Дело необязательно в том, что оно с тобой на самом деле произошло, но эта дребедень совершенно точно осела у тебя в памяти, будучи пережитой глубоко внутри. Память об опыте — точная, но эмоциональную реакцию, может быть, я кое-где накрутила. Так сойдет? Что для одной обезьяны — горячка, для другой — религиозный экстаз; все зависит от того, какой модуль Бога в рассматриваемый момент сверхактивен. Это ко всем вам относится. — Неко обводит присутствующих презрительно-насмешливым взглядом. — Но отныне я в вас не нуждаюсь, и, если вы мне пособите, я вас от себя освобожу. По рукам? Отвечай «да», Масх, если так и будешь стоять с открытым ртом, тебе туда птичка яичко снесет.

— Откажись! — настаивает Памела, но Манфред отвечает:

— Да.

ИИНеко смеется и щерит клыки:

— О, семейные обязательства приматов! Всегда работает на отлично. Благодарю тебя, Мэнни, за то, что ты только что дал мне разрешение копировать и поработить себя…

И в этот момент Мэнни, уже целую минуту выжидавший в дверях, с боевым кличем кидается на кошку, вытянув вперед руку, похожую на косу, и готовясь нанести удар.

Кошка, эта аватарка, конечно же, готова к атаке: прокручиваясь юлой, она шипит и выставляет перед собой острые, как алмазные резаки, когти. Сирхан вопит: «Нет! Сынок!» — и тоже кидается вперед, а вот взрослый Манфред замирает, с холодком понимая, что все происходящее — нечто большее, чем может показаться на первый взгляд. Мэнни хватает кошку своими человеческими руками за загривок и тянет к лезвию своей ужасной косы-руки. Скрежещущий по нервам кошачий вопль заполняет весь дом, и Мэнни кричит, когда глубокие параллельные борозды вспахиваются на его руке, ведь кошачье тело — настоящее тело из плоти и крови, с автономной системой управления, не собирающейся сдаваться без боя, что бы там ни думал его титанически раздувшийся экзокортекс; но коса Мэнни конвульсивно дергается, раздается ужасный булькающий звук, брызжет кровь — и кошка распадается на две половинки. Все это происходит за секунду до того, как взрослые успевают хоть как-то среагировать. Сирхан подхватывает Мэнни и тащит его прочь, но никаких скрытых сюрпризов нет. Аватар ИИНеко валяется на полу — разделанный, в луже крови, стремительно пропитывающей мех. Отзвук победного кошачьего смеха на мгновение отдается в их внутреннем слухе, а затем рассеивается.

— Плохой мальчик! — кричит Рита, бросаясь вперед. Мэнни съеживается и начинает плакать — защитная реакция маленького мальчика, который так и не понял до конца суть нависшей над родителями опасности.

— Нет! Все в порядке, — пытается объяснить Манфред.

Памела крепче обнимает его.

— Ты все еще с нами?..

— Ну да. — Он делает глубокий вдох.

— Плохой, плохой ребенок! — причитает Рита.

— Но кошка собиралась его съесть! — протестует Мэнни, пока его тащат прочь из комнаты. Сирхан бросает виноватый взгляд через плечо на взрослого мужчину и его бывшую супругу. — Я должен был остановить это чудовище!..

Манфред чувствует, как трясутся плечи Памелы. Она будто бы вот-вот рассмеется.

— Я все еще с вами, — бормочет он, слегка удивленный. — Исторгнут непереваренным после всех этих лет. Да, во всяком случае, эта версия думает, что она все еще здесь…

— И ты поверил в этот спектакль? — спрашивает Памела недоверчиво.

— О да. — Манфред переминается с ноги на ногу, рассеянно гладя ее по волосам. — Да, я думаю, каждое слово Неко было нацелено на то, чтобы мы среагировали именно так — и никак иначе. Она хотела дать нам веский повод возненавидеть ее и спровоцировать Мэнни на убийство ее аватара. Неко хотела уйти из наших жизней и решила, что развязка-катарсис сыграет ей на руку. Подумать только — выставить себя этаким злым гением для нашей семьи, богом из машины… да у этой зверюги недюжинный актерский талант. — Он запрашивает у Города отчет о состоянии и вздыхает: номер его версии как раз возрос на единицу. — Скажи… ты будешь скучать по Неко? Потому что мы больше ничего о ней не услышим…

— Давай не будем об этом. Не сейчас, — просит она, уткнувшись подбородком в его шею. — Чувствую себя так, будто меня нехило поимели.

— Да уж я-то тебя понимаю. — Они долго стоят, обнявшись, ни о чем не говоря, даже не задаваясь вопросом, почему после стольких лет разлуки они снова сошлись вместе. — Общение с богами никогда не было безопасным занятием для простых смертных вроде нас. Тебе кажется, что тебя поимели, а меня наверняка уже и вовсе убили. Если только Неко не соврала, что избавится и от той копии тоже.

Пэм вздрагивает в его объятиях.

— Вот в этом-то вся и беда, когда имеешь дело с постлюдьми: их ментальная модель тебя самого, скорее всего, будет более детальной, чем ты сам.

— Как давно ты пробудилась? — спрашивает он, аккуратно пытаясь сменить тему.

— Я? Уф… не знаю точно. — Она отпускает его, отступает на шажок назад и смотрит ему в глаза внимательно-внимательно. — Помню Сатурн, помню, как угнала ту музейную капсулу, а потом… потом почему-то оказалась здесь, с тобой.

— Я думаю, — он облизывает губы, — что нас с тобой пробудили к новой жизни. Может быть, это наш второй шанс. Как распорядишься своим?

— А я и не знаю. — Опять этот оценивающий взгляд, словно она пытается понять, из какого теста он на самом деле слеплен. Он знаком ему, но в этот раз в нем не чувствуется враждебности. — Сложно решить вот так с ходу, когда позади — такая большая история. Ну а как насчет тебя? Чего ты на самом деле хочешь?

И Манфред знает, о чем она его спрашивает.

— Давай встречаться? — говорит он, протягивая ей руку.

— Давай. Но только в этот раз — не под кошачьей эгидой. — Она благодарно улыбается, и они вместе идут к порталу, чтобы узнать, как их потомки справляются с неожиданно дарованной им свободой.

Конец

Июнь 1999 года — апрель 2004 года