Я и Саира еще немало лун прожили в Оплоте. Даже когда закончились дела с книгами – а закончились они только к следующей весне – нашлось еще немало всякого, где требовались мои знания, умения и память Саиры и наше искусство —недоступная даже очень одаренным магам степень слияния с силами, что направляют магические потоки. Ведь именно это делает всадника – всадником. Не умение держаться в седле, не бояться высоты и болтать с драконом без произнесения слов вслух. И не умение обращаться с оружием и сыпать боевыми заклятиями, не боясь упасть из седла. Многие всадники Акларии вообще не был обучены искусству боя в воздухе. А ведь там их – нас – были сотни! Да, сотни – всадником, я помню, был мой дед, мой дядя, вся двоюродная родня по линии матери – почти вся… Лишь один я сказал – я не могу. Я не хочу. Я не стану всадником… тогда, именно тогда треснула надвое моя судьба, и я это понимал.

Только… совсем не так, как я думал.

Кто изумлялся удивительным убеждениям арргов? Ты ли, Силас эльЗанжерант, должен этому удивляться? Ведь я и сам поступил почти так же – только теперь, оглянувшись на самого себя и давние свои годы, я мог об этом судить ясно.

Меня по-прежнему не расспрашивали ни о чем. О чем я не пожелал бы беседовать – стоило лишь намекнуть, что тема для меня тяжела, и люди отступали. Даже если любопытство разбирало их.

Впрочем, я редко отказывался говорить о чем-то – я полагал эгоистичным лелеять душевную боль, зная, что в самых страшных для меня событиях могут прятаться подсказки о том, как не допустить второй раз подобного.

Единственно оставалась окружена абсолютным молчанием тема того, отчего я сказал тогда отцу, Советникам и своему дракону – я не буду всадником.

Пристыженная тем, как я сорвался тогда на крайморских колдунов, Саира сама возвела эту стену молчаливого запрета – хотя до этого радостно запускала когти в память о том случае, с каким-то извращенным удовольствием причиняя тем самым боль и себе, и мне.

Поразмыслив, я понял – мне не нравились ее постоянные напоминания о моем детском решении, и, как ни странно, еще меньше нравилось это холодноватое отчуждение, что вырастало меж нами из запрета разговоров о нем же. И поэтому я сам разбил эту стену – я ведь именно Саиру всю сознательную жизнь звал сестрой. Проводил времени в раннем детстве в играх с нею больше, чем со сверстниками – в шумной компании своих кузенов и просто ребят близкого возраста я стал за своего уже потом, когда немного подрос – а до первой дюжины лет я был тихим и спокойным, домашним ребенком… когда у тебя есть друг, который всегда будет рядом, ничего другого и не ищешь. Когда рождается будущий всадник – так было раньше, во всяком случае – та же воля, что и выдает прочие жизненные пути, определяет, какой дракон будет его «крыльями». Судьбу всадника чертят звезды, боги и предсказания – и ни один аргшетрон не ошибется, взглянув на дитя – быть тому всадником, или нет. И, когда есть всадник – выбран и дракон, чаще всего – еще не явившийся на свет, заключенный в скорлупу яйца. Иногда юный дракон вылупляется сразу, стоит тому оказаться с будущим всадником – но чаще ребенок, взрослея, видит рядом с собою ежедневно теплый, светящийся янтарь – яйцо, где спит его друг. Растет, зная – у него будет могучий товарищ, дракон, что поднимет его в небо… Мечтает об этом, мечтает с той самой поры, как начинает мыслить связно. И тогда дракончик сбрасывает с себя кокон силы и скорлупу, в которой дремал, расправляет крылья, пробуждается – радость для всей семьи! Обычно устраивают пышные праздники в честь такого дела – едва ли меньше, чем когда родился ребенок! Счастливее всех, конечно, именинники – маленький всадник и новорожденный дракон.

Я знаю, я помню – хотя мне было всего три оборота, когда проснулась Саира, я помню и цветочные гирлянды, и огненные цветы-фейерверки в небе, и много музыки… крошечную Саиру тоже помню. Не думаю, что что-то из этого забыла она – и не хочу, чтобы то светлое, что в нашей памяти есть, стало холодом и затаенной, так до конца и не избытой обидой.

Поэтому завел разговор, когда мы с нею отдыхали после полета в саду – ранняя весна, деревья одеты зеленой вуалью, ветер с гор еще пахнет снегом, яблони и вишни в саду только грезят о будущих цветах, и дни, полные горячего солнечного света, все еще кажутся необычайной ценностью. Еще бы, после сумрачной, задумчивой зимы в горах, окрашенной в тона серого, как камень и небо, сизого, как штормовые завесы у горизонта, отороченной белизною инея и коротких метелей, и присыпанного молочными туманами внизу… Весна напоминала – жизнь идет дальше, а значит, самое время выбросить старое, залежавшееся, ненужное.

Спросил я у своего дракона напрямую – ты ведь хочешь узнать, почему я ответил «нет» на просьбу наконец стать всадником, как положено?

И она лишь кивнула. И, помолчав, добавила:

– Я злилась на тебя с тех пор постоянно. Считала тебя предателем нашей дружбы… Да, весьма глупо, но все это время я не забывала!

– Это вполне логично, – я пожал плечами, обернулся к ней, положил ладонь на лоб склоненной ко мне золотистой головы. – Словами, правда, я вряд ли смогу объяснить, как должно, но я могу показать. Смотри.

Мы закрываем глаза одновременно – она будет смотреть мои воспоминания со мной вместе.

…Ливень. Должен будет начаться ливень – думал я, глядя в окно. Небо затянули низкие, клубящиеся, как пышная пена, облака. Густые, точно сливки – наплывают друг на друга, лезут через край чаши-неба. Сизое и подернутое золотистым. Белоснежное, серое, сине-грозовое… В сердце точно так же клубится тревога, как те облака. Я почему-то очень хочу, чтобы начался дождь. Или поднялся ветер, разогнал эту армаду, что захватила небо, с утра сиявшее чистой лазурью и полное золотистых солнечных лучей.

Я никогда раньше не ловил себя на мыли, что мне горько и тоскливо смотреть на облака, закрывшие солнце – и от этого мне делается еще более неуютно, но я сижу тихо-тихо, прижимаюсь носом к окну, и смотрю. И слушаю. Я в кабинете отца – тот беседует с приходящими к нему советниками, командирами, капитанами… с ним и учитель – Тэддор, вместе с воинами и политиками, склоняется над картами, спорит с ними, сыплет неясными мне пока выражениями… все взрослые сегодня таковы. Я молчу – меня не отправили прочь, и я уже рад. Я не все понимаю, разумеется – мне только десяток лет, я два года, как начал учиться у ЭльМариля, единственного из всех магов рискнувшего взять в ученики мальчишку, который не видит потоков магии. И уже большая удача, что отец считает, что мне уже нужно привыкать к тем вещам, которыми потом, став взрослым, я должен буду заниматься.

Поэтому я не в пышных жилых покоях в глубине дворца. И не с матерью и многочисленными няньками – какой там, из этого «кружевного царства» отец изъял меня сразу, как только я сумел усидеть на коне! Честно скажем, не то что бы и давно это было – но сейчас мне кажется, что все-таки я уже почти взрослый. И сам себе стараюсь казаться таким же. Сижу и тоскливо гляжу в небо. Я хочу, чтобы в нем что-то изменилось – но вижу только мечущийся, как лепесток розы в ручье, как мотылек мазок золотой краски – где-то над портом, у самого моря, летает дракон. Он и его всадник стерегут береговую линию.

– Небо затянуто, – Теодор указывает в сторону моего окна, и я чувствую затылком, как множество взглядов устремляются туда же, куда смотрю я. – На руку это вовсе не нам. Вы знаете, кому. Ларандфорд, я бы посоветовал вам…

– Небо, – говорю я. – Не помогает нам.

– Что? – отец чуть удивленно оборачивается ко мне.

Я отрицательно мотаю головой – я не знаю, почему сказал это, почему перебил учителя… в голове натянутой струною звенит тревожное ожидание, струна лопается, и в этот момент распахиваются без стука двери – вестовой командира портового гарнизона вваливается, будто за ним гнались какие-то жуткие монстры, и выдыхает:

– Ларандфорд, галеры в зоне видимости. Черные паруса, такие же и флаги.

Помню, взрослые переглядываются – а дальше начинается такая суета, что я едва успеваю соображать, что происходит, и при этом не попадаться под ноги старшим.

Верно, они, эти старшие, каждый знает, что делать – но обо мне такого не скажешь. Какое-то время отец отдает приказы, потом надевает кирасу – Теодор помогает ему с пряжками, подхватывает какие-то амулеты со стола и убегает прочь, а отец коротко бросает мне – идем.

И я спешу за ним по коридорам, мы минуем переход-галерею в жилую часть дворца… я знаю, что происходит что-то плохое, отец спешит – ему нужно отдать приказ во дворце, поднять стражу, и… что будет дальше, я не успеваю додумать – мы оба, я и отец, вдруг резко останавливаемся.

И, не сговариваясь, смотрим в небо.

Оттуда рушится нам на головы протяжный крик – и золотой мотылек-дракон падает, точно ему переломали крылья. Падает, падает, падает… мне кажется, что бесконечно. На самом деле нет – всего два удара сердца. Стрелой вниз, и распластаны безвольно крылья, не могущие удержать больше гибкое тело в небе… Дракон падает.

Дракона звали Гларайн.

Дракон, что парил сегодня весь день над линией моря.

– Почему? Почему, отец?!

– Всадника убили, – коротко, сухо бросает он, берет меня за плечо и с силой разворачивает: – Идем. Силас, идем. Бери мать, сестер, и идите вниз.

И я иду, и делаю, что мне сказали. Даже воображаю себя одним из стражей, сто отправляются с нами – мужчиной, воином, а не ребенком. Но в ушах у меня звенит безнадежный, печальный вскрик Гларайна, и голос отца: «Всадника убили».

Дракон упал, потому что оборвалась жизнь всадника. Дракон умер, потому что убит его агршетрон. Если всадником стану я – моя хрупкая жизнь станет жизнью Саиры. Я постарался представить себя со стороны – тонкий, вертлявый мальчишка. Хрупкий, слабый – руки в порезах, ссадинах и занозах после тренировок даже с деревянным мечом. У меня тонкая кожа – чуть задень, тут же течет кровь. Я хрупок, слаб и… я не могу рисковать чужой жизнью.

«Всадника убили».

Значит, я не буду всадником – чтобы моя золотая сестра не упала, остановленная невидимой, безжалостной рукою в полете точно так же, как это случилось с драконом в тот день, когда на наши берега высадились воины драэва…

Саира протяжно вздохнула, когда и я, и она снова открыли глаза.

– Почему ты никому не сказал, не объяснил? – голос у нее сделался тихий, грустный.

– Я считал, что никто не поймет. И был уверен, что я прав. – Я чуть пожал плечами. – Кто из мужчин, воинов отнесся бы серьезно? Я решил бороться за свое первое взрослое, как я тогда думал, решение. За твою безопасность, твою жизнь – я был уверен, что делаю все правильно, говорю же.

Саира только покачала головой. Еще разок вздохнула.

– А мне почему не сказал?

– Ну а ты как думаешь? – я чуть усмехнулся. – Будто ты не стала бы изображать героя и отговаривать, переубеждать меня!

– Естественно! – Она чуть всплеснула крыльями. – И поэтому ты решил поссориться со мной?

– Да. Мне было тяжело, поверь – не забывай, сколько лет мне тогда было. Десять, Саира! Ты для меня тогда была лучшим и единственным другом! Я очень долго думал, и знаешь, прыгнуть с пирса на спор было менее страшно, чем начать себя вести как последнему засранцу – с тобой. Но я думал – если ты решишь, что не хочешь дружить с таким скверным мальчишкой, вопрос о грозящей тебе опасности исчезнет сам собой. Ты обижалась, но не думала меня бросать почему-то. Я искренне не понимал, почему!

– Потому что всадник и его дракон во многом похожи, – она рассмеялась. – Ты был очень упрямым. И я тоже, – заключила она с изрядной ноткой довольства.

– В итоге ты оказалась упрямее, – я усмехнулся. – Я рад этому. Не рад только тому, какими событиями все оказалось обставлено.

– Как и я. к тому же, Силас, ты с упорством, достойным лучшего применения, считаешь себя не лучшим… кем угодно, на самом деле. Только подумай как следует – неужели того, кто не так уж и хорош, будут искренне любить и люди, и соплеменники, и драконы? Один как минимум – я, например, – она положила голову мне на плечо, и я почесал Саиру, как кошку, за гребнем, прижался щекой к ее чешуйчатой щеке. Подумал и спросил:

– А как Теодор уговорил тебя принять облик кошки?

Саира фыркнула и ответила, как я и ожидал:

– Не скажу!

И с той поры рухнуло последнее отчуждение меж мною и Саирой. И вроде бы жизнь вкатилась в прямую, гладкую колею. Шло время – я не замечал, как минуют один за другим обороты, их было что-то около трех, наверное… Размеренная и спокойная жизнь в Оплоте по неведомой причине стала меня тяготить. Я не мог объяснить, но чувствовал – сил, душевных в первую очередь, у меня почему-то с каждым беспечальным днем у меня становится все меньше.

– Меч не должен ржаветь в ножнах. Корабль не должен стоять в порту. – говорил я, размахивая глефой и взбивая босыми ногами песок тренировочной площадки. – Жить под крылом, под сенью чужой мудрости, силы и крепости духа хорошо, безопасно и, наверное, лучшей судьбы искать глупо – но если кому-то это подходит, то этот кто-то явно не я. Я только и делал, что ошибался, пока думал о стоящих за мною сильных, могучих и мудрых!

– Что ты предлагаешь? – Саира наблюдала за тем, как я упорно довожу себя до самой крайней физической усталости, на какую способен. Мне хотелось полностью выплеснуть кувшин всего того, что плескалось до сих пор на самом дне души, чтобы попробовать наполнить его чем-то иным. Зачем для этого нужно было скакать с оружием в руках до упаду. Я не мог объяснить, но это чудесным образом работало со мню всегда раньше – сработает, я был уверен, и сейчас.

– Предлагаю попробовать научиться жить заново. Самим. В одиночку.

– Как всадник-отшельник?

– Зачем отшельник? Я не собираюсь прятаться от людей. Я хочу им помогать – ведь этим должен заниматься всадник, верно? Только – раз уж всадником я начал быть сперва не совсем хорошим, может, стоит попробовать еще раз? Что скажешь?

Саира всплеснула крыльями:

– Я готова. Мне интересно только одно – мы останемся в Кортуанске или полетим искать еще какие-то места?

– Останемся. Теодор отправлял нас сюда. Поэтому, я думаю, останемся. К тому же какой земле, как не этой, нужна наша помощь сейчас? Война закончилась совсем недавно же.

– Скажи, Силас, только одно – когда у тебя будут ученики, ты станешь учить их заклятиям вроде Неистощимого Пламени? Тому, что знаешь сам – но чего до сих пор в себе же боишься?

– А с чего ты взяла, что они у меня будут?

– Будут, – Саира покачала головой. – Помнишь пророчество Эльмуна? Будут – учить их этому, скорее всего, именно нам, и никому другому.

– Буду, Саира. Разумеется, буду – мало ли, чего боюсь я. Если у меня будет ученик, я дам ему все, что знаю сам.

– Когда. Не если – когда.

– Хорошо… когда.