В тот день, когда я прибыл, меня не стали расспрашивать особенно придирчиво – Манридий распорядился устроить гостей, то есть нас с Саирой, со всеми удобствами, и не досаждать. Я хотел было возразить, что дорога в Оплот не была настолько обременительной, но когда получил возможность рухнуть в кровать в сумрачной прохладной тишине, то понял, наконец, насколько я был измотан. Отсыпался до следующего утра – и, хвала богам, совсем без сновидений. Любых.

Это уже после я рассказал Манридию, откуда взял книги – и, подумав немного, и все остальное тоже. Все, что случилось со мной после отъезда. Ни осуждения, ни одобрения не получил – и от этого мне разом сделалось легче.

Манридий сказал лишь одно – жизнь бывает очень, очень странной.

На вопрос о книге с огненными страницами лишь покачал головой и ответил:

– А над этим предстоит еще думать и нам. Скажу лишь то, что ты в этот раз победил. Даже если думаешь иначе – ты победил. К сожалению, я не могу обещать, что демон не явится снова. Мы просчитались в чем-то там, у стен Корфу, и теперь нам всем – и тебе, всадник – придется думать, как быть дальше. Если я правильно понимаю, ты надолго лишил Шан Каэ возможности вернуться.

– Но она остается. А значит – нам следует быть настороже?

– Да. Это так – правда, именно сейчас ты должен суметь выдохнуть все пережитое, вдохнуть заново и взглянуть вдаль, а не под ноги.

Я хотел было возразить – но не стал. Он прав. Я не загадываю дальше, чем до заката текущего дня, я разучился верить в то, что будущее у меня есть. Это не годится для того, кто вознамерился быть всадником. Поэтому я только помолчал, а потом заметил:

– Наверное, сейчас я займусь теодоровыми книгами. Перечитаю то, что успел позабыть, разберу его примечания – то, что он записывал на полях и в спешке, даже сам учитель разбирал с огромным трудом… а у меня все-таки есть привычка к этому делу! Перепишу эти примечания для Ордена – я однажды узнал, что люди, живущие вдоль восточного берега Краймора, считают – за всякое добро нужно платить чем-то, каким-то добром в ответ отдариваться. Когда услышал – подумал, что глупость. Но теперь уже считаю иначе – а от Ордена я видел лишь доброе. Поэтому перевод этих заметок – меньшее, что я могу дать взамен.

Манридий лишь покачал головой – и не стал возражать. Улыбнулся и предложил выделить помощников. От них я отказался – только попросил побольше писчих принадлежностей. В этом, хвала богам, в Оплоте не было недостатка.

И так проходили дни. Я и Саира жили в парящем замке-городе, по утрам или на закате облетали окрестности – просто потому, что здесь было красиво. Пока было тепло, Саира частенько купалась в одном из озер – янтарные охочи до плескания в воде, больше всех остальных драконов.

Дни, а порой и ночные часы, я просиживал в книжных залах. Читал, писал, переводил… и вспоминал, вспоминал, вспоминал. Не обрывками, не болезненно-яркими вспышками – нет, теперь память моя собиралась, как витраж под руками мастера – кусочек к кусочку. Разноцветные стеклышки складывались в единую картину, и воспоминания переставали больно резать душу, как те самые осколки… кроме, наверное, самых недавних. Эти я пока что старался не бередить без лишней нужды – да меня и не принуждал к тому никто. Одной короткой исповеди у Манридия, видимо, оказалось достаточно, чтобы маги Оплота поняли про меня все, что нужно, и не лезли в душу. Хотя, если быть честным до конца, я часто ловил полные любопытства взгляды и читал немые вопросы на лицах моих теперешних товарищей. Но самообладания большинству все же было не занимать – и я часто размышлял, как повернулась бы судьба, если бы Джейн не предпочла Краймор Кортуанску. Это были пустые размышления – и чтобы избыть их, я наведывался на тренировочные площадки. Маги Оплота, вопреки досужим домыслам, не были ленивы и праздны, и не брезговали физическими упражнениями, посему весьма удобный фехтовальный двор здесь был. Так прошла одна луна. Потом еще – поздний праздник урожая в Оплоте напомнил мне детство и юность. Без пышности, но с великим почтением к щедрости богов. На столах громоздились фрукты и хлеба, сыр и вино – рдяное, как закатное небо. Я не мог назвать это место даже подобием дома, но тогда я впервые подумал – а ведь мог бы. Мог бы считать город на парящей скале своим, как долгое время считал таковым Д’Лагрена.

Впрочем, с прибрежной этенской крепостью так вышло совсем не случайно – она и правда была похожа на город, где я вырос. Не устройством, нет – у нас тогда строили совсем иначе, чем начали это делать в Этене. Земля, хоть и находилась по иную сторону лика мира, не так уж разительно отличалась – был у нас в достатке и камень, и дерево, но строили по-другому все равно. Просто уклад жизни другой… все – другое, и потому дома тоже. В Акларии драконы жили наравне с элфрэ и людьми, и поэтому все было приспособлено для жизни сразу трех народов. Козырьки крыш – выгнутые, заостренные, и крыты крупной черепицею – за такие удобно цепляться, приземляясь. Заостренные шпили в центре и широкие, пологие скаты с загнутым вверх краем, да… Черепица была красная и охряная. А еще в городе везде воздушные высокие арки, прозрачные колоннады, широкие ворота, дома далеко друг от друга, а у простых хозяйственных построек крыши и вовсе плоские, с легким наклоном. Крупные ступени, проемы-арки, часто вовсе без дверей – у нас было тепло, очень тепло… И море рядом. А за городом сады – целый лес фруктовых деревьев. И почти все друг друга знали – за столько-то лет жизни бок о бок! Вот этим этенский город и напомнил мне родные места – сады, теплое море, жители помнят с закрытыми глазами каждый поворот улиц… в Этене не было драконов-соседей, и поэтому не было нужды к возрождению старых красот – и мои сородичи начали строить, как их соседи. Простая крутоскатная крыша, белый и серый камень, дерево – изящная простота, а дома можно поставить теснее, и ворота сделать пониже – это быстрее, удобнее – когда нет тех, кому понадобится высота арки не меньше, чем в восемь локтей…

И все же это была крепость у моря. В ней жили такие же, как и я, говорящие на том же языке. И за городом раскинулся сад. Как и место моего детства и юности было центральным городом прибрежного ларанда, принадлежащего моему отцу, а я часто пропадал с приятелями в садах за его стенами. Ларандфорд Занжеранти – мой отец. Да, он, верно, был весьма недурным правителем, и я в юности часто жалел, что характером пошел не в него. Сейчас не жалел – вырос уже из того состояния души, когда вечно сравниваешь себя со старшими. Но вспоминал – часто. Не реже, чем Теодора. Хотя, наверное, все же лукавлю – об учителе я думал постоянно. Не мудрено – его книги стали главными моими собеседниками, после Саиры. А больше ни с кем особенно я и не вел бесед дольше одной лучины. Книги, и запах страниц – корица, пыль, палая листва и сухие травы, и запах чернильной краски – въелся в мои пальцы. Это был запах времени и места, где я был счастлив, хотя не понимал этого до конца. Мятущийся юнец, думающий, что постиг весь мир – вот кем я был тогда.

В один из вечеров за книгами я, подбирая лучший оборот в кортуанском для причудливой акларийской формулы, старомодной даже для меня, особенно ярко вспомнил этого юнца.

Засмотрелся на витраж в окне, пронизанный последними лучами – золото лилось сквозь цветные стеклышки, витраж сам был цвета янтаря, прозрачного золота и охры, и от этого казалось, что стол мой залит сладким текучим медом. Точно такой же витраж был в кабинете учителя – Теодор, помнится, нарисовал эскиз и отнес мастерам цветного стекла, и ему собрали этот витраж. Древо Ануил, Древо, на котором, как утверждал мой наставник, произрастают все миры – точно листья. И наш мир, говорил он, только один из листьев.

А я спорил, да. Закрываешь глаза – точно вчера все было…

… – Наш мир – это лист Древа. Слушай, Силас, слушай – я видел, и знаю, даже если ты мне не веришь.

– Но учитель, разве мир – не сфера вроде той хрустальной, что хранится в шкафу? – я взмахиваю в сторону дома за нами. Мы сидели в саду, и кабинет с его витражами, свитками, книгами, медным теллурием и сферой из упомянутого мною хрусталя остался там. – Сфера же? Иначе зачем нам приборы со спицами из меди полыми шарами, лаптой и этими латунными обручами -орбитами?

Теодор смеется.

– Взгляни на небо, – говорит он. – Что ты видишь?

– Солнце, – отвечаю я. – Солнце. Шар огня, такой огромный, что может обогреть целый мир. В нем горит сила, что вдохнул Эйтир, но солнце – это шар из чистого огня, разве нет?

– Да, если мыслить попросту, – учитель улыбается, а я не могу понять, почему. Не ждет же он, что я перескажу детскую сказку о яблоке-солнце?

– Почему ты думаешь, что утверждение об огненном шаре должно опровергать сказку о яблоке, что вырастил Эйтир? Что, если яблоко – это просто красивое сравнение, а оба рассказа – об одном и том же? – Теодор упрямо встряхивает головой, точно мой ровесник – пшеничное золото вьющихся волос, встрепанное ветром, лезет ему в глаза, и он по привычке откидывает пряди именно так.

– Но лист на могучем дереве, сколь бы ни было оно огромно, не подобен сфере! – я думаю, что разгадал уловку, но не тут-то было.

– Посмотри на лист, поднеся его к глазам – так близко, как только можно – что увидишь? Что увидишь, когда взглянешь через выпуклое стекло? А через трубку, где таких стекол вставлено с добрую дюжину? Ты будешь видеть каждый раз разное, Силас, и если бы ты был глуп, ты бы решил, что ни одна из увиденных картин не может быть частью того, что ты наблюдал раньше.

– Учитель, ты считаешь, что я глуп?

– Я сказал – если бы, – он подмигивает. – что ты видишь?

И он поворачивает руку ладонью вверх – вот-вот вспыхнет лепесток огня на ней… через три удара сердца. Вспыхнул.

– Огонь, такой же самый, что горит в небе, освещая наш мир, – отвечаю я, желая подразнить учителя своим упрямством.

– О да. И нет. Помнишь, точно так же тебя проверяли те, кто не стал учить тебя – что ты видишь, и задерживали на мгновение появление этого самого лепестка огня. А ты не видел текущей струйки магии, что скручивается в руке, чтобы стать этим самым огнем – и все почитали, что ты не сможешь колдовать, никогда.

– Но мне это не помешало, – я точно так же создаю в ладони трепещущий огонек, мы переглядываемся с Теодором, и я смеюсь.

– Вот именно, – скомкав и впитав огонек в своей руке, он наставительно поднимает палец вверх. – Они смотрели на тебя не так, как нужно. И негодовали, что ты сам смотришь иначе и видишь иначе. Погоди. Вот спустится ночь, и взглянем на небо снова. Там пролегает по небу ветвь Великого Древа. Что скажешь мне тогда?

– Дорога Звезд, она же – Дорога Предков?

– Да, мы зовем ее так – но подумай, что, если мы, как живущие на листе, можем видеть лишь малую часть?

– Тогда это значит, что мир сложнее, чем мы можем думать… и не только наш мир. Все вокруг, – задумавшись, я вскакиваю на ноги, и раскидываю руки – Все! Вокруг! Огромно! Жизни не хватит, чтобы познать…!

– Может, и хватит, – подмигивает мне Теодор. – Как знать? В любом случае, мы должны стремиться к этому.

Да, точно было все – вчера. Витраж Теодора – это его любимое изображение Древа Ануил, точно такое же, как на рисунке… Я помню, помню, именно после того разговора он и нарисовал эскиз к витражу в свой кабинет. Лучшее доказательство, что Оплот – это детище моего учителя именно он, витраж, повторенный неизвестным мне мастером здесь, в библиотечной зале.

Я снова погрузился в воспоминания – уже не разговоры, а просто какие-то шутки, нелепые случаи, казусы – их в моей учебе было превеликое множество. Я неосознанно копировал наставника во многом, а он был тот еще любитель всяких фокусов. Как я любил эту шутку с огнем в ладони! Даже могу объяснить, почему – потому что я именно с нее в исполнении Теодора понял, как можно чувствовать магию, если не видишь ее глазами, как почти все вокруг. И именно с нее я перестал себя считать слепым и бездарным – когда у меня самого получилось.

Огонь, могучая, великая сила – тогда был мне вместо игрушки. Я скользил глазами по остальным витражам – пока не наткнулся на изображение горящего дворца на высокой горе… Алданир. Художник явно хотел изобразить Алданир. Вздрогнув, поднялся, подошел ближе. Обвел пальцами рыжие стеклышки – языки огня.

Я не помнил, чтобы Теодор сражался – хотя я точно знаю, что он мог. Он хорошо фехтовал – честно, хуже меня, но хорошо, очень хорошо. Наверное, только во владении клинком я и превзошел учителя, но я никогда этим не кичился. Теодор мог вызвать огненную бурю в единый щелчок, я это знал твердо – но, когда Алданир пал, он этого… не сделал?

Или же… Отчего все говорят – Золотой город сгорел и только потом утонул? Белокаменный… против воли он лез в мои мысли. Яростно выкрикнутое в небо заклинание, которое я выучил еще мальчишкой, не зная, зачем – Неистощимое Пламя нужно было всадникам черных драконов, тех, кто мог извергать огонь. Я не собирался становиться всадником, да и если бы собирался… моя Саира, как все янтарные, не могла дышать огнем. Я в припадке горя и ярости сжег Белокаменный, забыв, что огонь не может быть игрушкой. Прижался лбом и ладонями к цветному стеклу – оно приятно охлаждало, хоть и изображало бушующее пламя. Мне теперь с этим тоже жить – город сгорел не сам по себе. Я зажмурился.

Погруженный в свои мысли, я не услышал, как ко мне кто-то подошел и окликнул:

– Эй! Всадник, ты чего?

– Видо? Прости, я не слышал твоих шагов.

– Да ты, милсударь, уже третью минуту ни на что не отзываешься, – маг ухмыльнулся, пряча тревожность взгляда. Разухабистое деревенское «милсударь», выдернутое к тому же из крайморского наречия, тоже явно было вставлено для разрядки обстановки.

Я только покачал головой:

– Задумался, говорю же.

– И о чем, а, амис всадник? Силас, я понимаю, это не мое дело – но если человек не слышит, как его зовут по имени, наверное, это не самые лучшие думы. Станешь носить с собой везде, и, знаешь… не к добру это. У мага разум должен быть волен, чист и свободен.

– Да, я знаю. Видо, я сжег город, когда не смог одолеть Эргесенналло, встретив его во второй раз. Я! Не он – я. Просто в припадке ярости.

– Встретив второй раз, значит? – Видо протянул это так задумчиво, точно вдруг сообразил что-то важное. – Так это правда?

– Да.

– И там была… книга, которая на самом деле нечто большее, чем просто книга?

– Именно.

– Пойдем.

– Куда?

– Пойдем, – Видо уже тащил меня, цепко ухватив за локоть. – Манридий кое-что расскажет тебе. Спроси его о Проклятии Айтира и этой самой книге. Я уверен, он пока никому, кроме меня и еще пары наших, не говорил, но ты должен услышать это сейчас.

Я повторил фразу о сожженном городе Манридию – Видо не стал принимать участия в разговоре, и я был ему благодарен за это, признаюсь.

– При чем тут Проклятие Айтира? – спросил я. – Я слышал, что маги, что расходуют силу неразумно, точно сгорают изнутри, попав в немилость подателю дара, Айтиру… так. Так, я кажется, понимаю…

– Нет, Силас. Не торопись. Ты, скорее всего, неправильно понимаешь. – Маг прошелся по своему кабинету.

Я лишь покачал головой- на мой вкус, вполне ясно все складывалось, и я не особенно даже опечалился – было бы странно, если бы подобная моя выходка не несла никаких последствий для меня самого, в конце концов.

– Всадники не подвержены этому проклятию – а ты всадник, а сам Айтир не мелочная бабка, торгующая орехами, чтобы лишать своего благоволения за один необдуманный поступок, которого ты, прямо скажем, даже не совершил.

– Что?

– Белокаменный сгорел бы все равно.

– Я…

– Силас, будь добр, послушай. Я скажу жестокую вещь – ты полагаешь, что должен сейчас взвалить на себя всякую вину, что плохо лежит без дела, и терзаешься все сильнее. Да, ты отвечаешь за кое-что, чего не сделал, да, ты не безвинен – как не безвинен никто в этом мире. Но ты слишком мал, чтобы отвечать за все беды мира. Да, даже всадник – слишком мал. И любой живущий! Потому что мы не боги, хоть и тянемся к их мощи изо всех сил, стараясь сравняться в ней пусть не с самими Айулан-Старшими, но хотя бы – младшими… все равно мы – малы и слабы.

Чего не скажешь об Айтире. Его – и нашем – извечном враге Каэ. И той силе, что лежит в основе Книги Духов.

– Книга Духов?

– Да, тот самый фолиант с плывущими в глубине страниц огненными знаками. Ты станешь слушать, а я рассказывать – что это такое, почему у нас близ Корфу получилось все… не так, как мы хотели, и отчего ты снова встретился с Разрушающим. И конечно же, что было после – тебе небесполезно будет узнать, что огненный дождь родила книга. Ты лишь в малой степени поучаствовал.

– Что такое эта Книга Духов? Какая-то уловка Эргеса?

– Нет, Силас. Нет. Она в самом деле имеет отношение к изысканиям Теодора. Как я понял, он держал в тайне это свое исследование ото всех. Оставил лишь небольшой свиток, заклятый так, что его не всякий мог взять, раскрыть и прочесть – только пребывая в крайнем отчаянии, я смог, наконец, понять, как совладать с ним. Но это немного не та история, что я хочу рассказать.

Я весь точно обратился в слух, а Манридий продолжил говорить, и вот что я узнал, сложив в своей голове знания с теми, что просыпались в моей голове при чтении теодоровых книг.

…Теодор, конечно же, не создавал эту книгу – ее нематериальное подобие создали Айулан, изыскивая способ побороть Духа Разрушений Шан Каэ. Боги не могут входить в этот мир о всей своей мощи – мир погибнет. Боги могут дать живущим подсказку, инструмент войны с тем демоном, что жаждет гибели мира – и так была создана Книга Духов. Теодор нашел способ ее извлечь в нашу реальность из вневременного обиталища Айулан – и именно поэтому она выглядит, как один из фолиантов, подобных книгам Теодора. Он узнал, как ее извлечь, написал заклятия, что смогут управлять ее силой – запечатывать в книгу духов и им подобных созданий, составил руководство – очень, очень краткое. Он сам успел изучить ее меньше, чем хотелось бы… Именно попытку выбросить за пределы нашего, живого мира засевшего в нем Шан Каэ маги Оплота и предприняли тогда у Корфу, когда я впервые взглянул в лицо своего врага. Я узнал, что таким, каков он есть – демоном с желтой кожей и горящими глазами – видел его лишь я один. К несчастью, я тогда не понимал, что видел… да и не мог бы изменить ничего. Ритуал изгнания маги провели правильно – они не учли того, что Нэл-Ду, этот народ глубин, почитает Эргесенналло своим богом. «Ма-Наксан Актон!!!» – взревело сотней исступленных голосов в моей памяти.

Они не желали, чтобы их злое божество покидало их… и сделали все, что могли, чтобы вернуть его.

– Они сумели выдрать книгу из Безвременья, куда мы отправили ее. Больше ничего у них не получилось – поверь, я не знаю, как драэва хотя бы это сумели сотворить, и вряд ли хочу знать, учитывая, насколько они поклоняются смерти, боли и небытию, – Манридий сидел напротив меня, устало опираясь подбородком на ладонь. Наш разговор стал напоминать беседу двух утомленных ветеранов, прошедших многие битвы. – А дальше книга, точнее, разум Каэ, заточенный в ней, стол сам искать тех, кто мог бы сделаться его новым вместилищем. Присмотрел этого…

– Иллисина?

– Да. Судя по тому, что я услышал от тебя – тот подошел Эргесу просто прекрасно. Амбициозный, нестарый еще чародей… Полагаю, он гораздо больше хотел бы получить тебя, всадник, но перебирать будущими телами-облачениями – непозволительная роскошь в его случае. Но все же, чем более могуч захваченный им разум, тем сильнее развернется мощь демона в этом мире, это совершенно точно. И вот прибывают всадники… Каэ жаждет, чтоб ты прочел в книге, что покажет тебе он сам – формулу, которая выпустит его. Только вот создавшие книгу Айулан гораздо умнее, чем мы можем себе представить. В формулу отмыкания оков книги вложена сила, что сможет уничтожить не завершившего ее – если Дух Разрушения сумеет проникнуть в его разум, он будет снова водворен в книгу, когда не станет тела одержимого. Только вот у богов и размах – божественный. Там, где хватило бы одной молнии, льется огненный дождь…

– Но это я прочел заклятие Неистощимого Пламени! Я хотел, чтобы эта тварь сгорела!

– И все же Белокаменный поразила мощь недостроенной формулы – она коротка, всего три слова, и имя заточенного духа – но ты видел, что она может. Это и есть – Проклятие Айтира в одном из его проявлений. Если маг, превысивший меру своих внутренних сил, растрачивает свою душу – он сгорает изнутри медленно. Если маг берется за заклятие, что заведомо ему не по плечу – гореть земле окрест на пол-лиги, а то и больше.

– Я только начал произносить первое слово!

– Знаешь, могло бы обойтись, наверное – если бы не твое заклинание… оно точно отворило плотину. Это… – Манридий задумчиво пошевелил пальцами, и в воздухе меж нами возникла крохотная тучка с молнией, мелькнула и пропала. – Как гроза. Обычная гроза. Молния не бьет вдруг, ее должно что-то притянуть. Другая молния, крохотная, меньше даже этой, что я тут вызвал. Искорка у самой земли. Земля, она живая. Как кошка – знаешь, как кошка сыплет искрами, когда ее гладишь в темноте? Среди ее шерстинок бродят искорки, и у нашей земли так же – и вот, огромная небесная молния замечает эту искру, что вспорхнула с земли, как с кошачьей шерсти под могучей дланью ветра и дождя… Треск. Гром! Вспышка! Молния попадает точно туда, где была эта искра. Ты мог бы уничтожить убийцу своей возлюбленной и своего друга, и сжечь кусок леса своим заклятием – может, это пожар бы тоже дошел до города, но… искра пламени притянула небесную ярость. И сработало затаившееся в книге недостроенное заклятие – гнев Айтира выжег кусок земли, на котором стоял враг, не считаясь с городом и прочими подобными вещами. Ты уцелел лишь чудом – а может, просто такова твоя судьба, и у того же Айтира – или, скажем, Аймиры – есть планы на нее. А может, ты сам стал призмой для концентрации гнева хозяина Солнечного Дома14 – и выжил поэтому. Как бы там ни было, а причина не только ты и твое Неистощимое Пламя – доля ответственности за произошедшее есть, но меньше, чем ты полагаешь.

Я тяжело вздохнул.

– Череда крошечных просчетов… а в результате столько смертей, – горько произнес я.

– Так случается. Впрочем, я не стану тебя утешать – вряд ли горе станет меньше от стариковских слов.

– Манридий, что я слышу? Стариковских?

– Я стар, мой друг – даже если тебе кажется, что не слишком. Даже для мага стар.

– Помнишь… Теодора? – спросил я вдруг

Манридий покивал.

– Я тогда был зеленым ростком, против нынешнего-то старого пня, но помню, – хмыкнул он. – Жалею, что очень мало знал его, если честно. Самый необычайный талант, самый могучий прорицательский дар, что я вообще когда-либо видел – и при этом такая живость характера!

Я чуть улыбнулся – приведенное магом сравнение – «земля как кошка», и его мысли об учителе – напомнило мне одну забавную штуку, устроенную Теодором, которую я разгадал уже намного позже. Повинуясь внезапному порыву, я рассказал, как Теодор тайно вывозил Саиру из Акларии – превратил в рыжую маленькую кошку, и погрузился с нею на корабль… не хотел, чтобы галеры Нэл-Ду заподозрили что-то. И так ловко все провернул, что не заподозрил даже я!

– Кошка? – рассмеялся старый маг, выслушав историю. – Ну и ну! Как ему, интересно, удалось уговорить госпожу Саиру?

– Теодор умел убеждать женщин, – ухмыльнулся я. – Но, если честно, она до сих пор не говорит, как именно. Помню, один из матросов хотел поднять кошку на руки и передать пассажиру – мол, крутится под ногами. Нагибается, берет под брюшко… поднимает, а она выгибается, выгибается, да еще тяжелая, как будто целая скала! Так ни одной лапки от палубы и не подняла.

Манридий снова рассмеялся. Потом посмотрел на меня с неожиданной теплотой:

– Ты похож на учителя больше, чем думаешь, Силас.

Я отрицательно замотал головой, но он остановил меня жестом:

– Не спорь, это… правда. Я бы хотел отдать в свое время руководство Орденом кому-то вроде тебя. Не спеши возражать, я знаю, что всадничество важнее, оно превыше орденского титула, и я не стану даже утомлять тебя подобным предложением… но это то, что я думаю. Да. Теодор был великий человек – и ученик его не меньше.

Я лишь хмыкнул – мне не слишком верилось в слова Манридия. Но я понимал, что врать магу смысла нету. Я повел плечами, распрямляясь – взглянул в окно, собираясь сказать, что час поздний, и в такое время стоит дать разуму и телу отдых, но вместо этого только коротко сказал:

– Спасибо.

И вышел, чуть поклонившись – мне казалось, что я оставил в кабинете Манридия груз тоски размером с гору, и дышать мне стало легче.

И я пошел к себе – нужно поговорить и с Саирой, потому что я знал, что она все еще хочет задать мне несколько вопросов. И вот теперь я точно смогу ответить – без страха, без мутной болезненной тоски… Теодор, может, и погиб тогда, в Алданире – но сейчас я понимал, что в тут, в этих стенах, да и в моей памяти он жив по-прежнему… даже в библиотеке вон его любимый витраж. И плоды трудов. И я – непутевый, но не безнадежный последователь.

– Саира!

– Я слышу. Выходи во двор – на небе горит ветка Великого Древа, такая яркая! Давай, как в детстве, считать знакомые звезды!