Я не знаю, сколько времени прошло с того момента, как Саира принесла меня в эту пещеру. Она чаще всего отвечала мне односложно, а придирчивые расспросы вести я был не в состоянии – то и дело проваливался в мутное забытье, даже не понимая толком, почему.

Признаться, после того шторма чувствовал я себя намного хуже, но встал и бодро пошел всего через пару смен дня и ночи – а тут же… я точно болтался в сером мареве меж сном и явью, не понимая, когда сменяют солнце и луна друг друга на небе, не понимая, движется ли вообще вокруг меня время – изредка просыпался, пил из, казалось, никогда не пустеющей фляги, брал из незнакомой мне дорожной сумки, валявшейся подле, сушеное мясо и черствый, но все равно вполне съедобный хлеб – больше, чем на два укуса, аппетита у меня не было. И снова проваливался в это серое ничто – меня даже не заботило, что лежу я на жидкой охапке хвойных веток, и все. Наверное, даже на голой земле лежал бы точно так же – тело я свое через какое-то время стал ощущать очень и очень условно. Точно и не просыпался до конца… Но почему Саира не желает говорить со мной? Все еще злится? Что же, она имеет на это право.

Как бы там ни было, но некоторое время я, неспособный мыслить связно, провалялся в пещере, даже не думая особо, что это за пещера, где она и что мне делать дальше.

Все эти мысли всколыхнулись в моей голове, когда однажды я очнулся, наконец, полностью – меня выбросило из кошмарного видения-повтора недавнего боя, если не сказать – побоища.

Я вскочил, захлебываясь полным ненависти криком – проклинал Шан-Каэ и судорожно шарил вокруг, ища оружие… огляделся, обмяк. Видение. Да, только видение. Я шумно выдохнул, и… На меня обрушился реальный мир – таким, каким я не чувствовал его с того момента, как Саира схватила меня, выдирая прочь из огненной купели, устроенной мною же.

На стенах пещеры играли яркие блики, пахло близкой водой, травами, мхом и грибной сыростью. Воздух был пронизан знобкой влагой, от входа тянуло ветром… Лес, река рядом. Отгорает осень. Не Марбод Мавкант, нет. Наверное, Краймор? Да, похоже на то. Не драконьи горы – равнина, какая-то равнина, запахи мне незнакомы, незнакомы и течения магических жил в земле. Раннее утро, и потому отраженный от воды свет забирается в пещеру, играет на низком своде, блестит на чешуе спящей драконицы…

– Саира!

Она плавно подняла голову и взглянула на меня – пристально, сперва чуть удивленно, а потом, казалось, с немалым облегчением.

– Я тебя слышу, – отозвалась она. – Ты… быстро оправился.

Я задумчиво пожал плечами – до меня смутно начало доходить, что все это время я был, вообще-то, наполовину мертв. И именно поэтому я смог вспомнить столь многое – ведь для перешедших грань мира живых и мертвых нет прошлого, нет будущего – все существует разом… Так говорили. Я раньше просто верил, что оно так, не задумываясь – а теперь узнал, что это правда.

– Я полагаю, не без твоих усилий, – произнес я негромко, и она лишь кивнула.

Я вздохнул – насколько еще пополнится груз, что я теперь обязан буду нести? Стыда, боли, тоски – Саира, как я догадывался, чудовищно рисковала своей жизнью, зацепив обрывающуюся нить моего бытия и приложив столько сил к тому, чтобы восстановить некогда по доброй воле – «Гордыне! Глупости! Неразумости!» – оборванную мною связь. Саира… я и тебе никогда не смогу вернуть то, что должен. Подумав об этом, я осознал: а ведь те странные люди, аррги, были так правы. Мне нечем…

– Силас, может, перестанешь разговаривать сам с собой и поговоришь уже со мной?

– Ты злишься на меня, – я не спрашивал, я знал.

– Да при чем тут – злишься! – Саира раздраженно махнула хвостом. – Я не знаю, что делать дальше, а ты спрашиваешь, злюсь ли я на то, что ты-подросток кричал мне столько лет назад «Уходи! Уходи, тебе не надо со мной играть!»

– Ты злопамятна, – я подошел к ней ближе, обнял золотистую гибкую шею. – Но все равно спасла меня.

– А что мне было делать? – Саира всплеснула крыльями, вроде бы в жесте крайнего раздражения, но все равно обняла меня в ответ крылом. – У меня-то и правда от прошлого остался только ты. И – знаешь, у меня вообще-то тоже есть устремления и дело всей жизни.

– Ты в нем преуспела и без меня, – заметил я, отпуская ее. – В магии ты меня превосходила, я помню.

– Силас, что нам-то дальше делать? – растерянно спросила она, вдруг теряя весь задор. – Мы не можем вернуться в Дракопо…

– Мы обязаны это сделать. Я обязан, – я моментально понял, что же имеет в виду Саира.

Я знал – Эльмун будет в ярости, и я не имел права от этой ярости убегать, потому что видел… видел нечто, о чем обязан сказать и ему.

Это была проклятая книга, книга, которую совершенно точно не создавал мой учитель Теодор, но которая так ловко прикидывалась таковой! Я надеялся, что она сгорела дотла – но не мог быть в этом уверен. Может ли уцелеть что-то после Неистощимого Пламени? Я не знал.

Точно так же я не знал, уцелею ли я после гнева Эльмуна.

Впрочем, я все равно недооценил ожидавшее меня.

Когда мы с Саирой приземлились на полетной площадке, первое, что поразило и удивило меня – сидевшие там зеленые, ученики Дро-Ригха, разлетелись в стороны, точно от пораженных дурной болезнью. Сам Дро-Ригх и несколько черных остались сидеть. Ригх зло сощурился и процедил вместо приветствия:

– Ага, живой… сам живой, вот как. Но явился один. Что, твои драконоборцы и Сара забрали?

Не многовато ли они захотели? И что, Эйтир вас забери, что они такое вам за это обещали?! Королевство завоевать? Может быть, весь Краймор на блюдечке?!

Я оторопело уставился на зеленого:

– Ригх, о чем ты? Я не понимаю!

– Ты еще скажи, что не знаешь ничего! – вызверился тот, прянув вперед – так стремительно, что Саира, испугавшись, выступила вперед и зашипела, как лесная кошка, низко пригнув голову и растопырив крылья. А я, взглянув за спину Ригха, с изумлением увидел… агрргов. Не мастеровых, точнее, не только их. Разношерстная толпа, не только мужчины и юноши, но и женщины, дети, старики… выглядывают из домов, жмутся, напуганные ссорой драконов. Истрепанные, усталые. Женщины закутаны в шали и пледы, напоминая цветные стожки на ножках, дети чумазые и тихие, старики… Гномы Тонгдора, вспомнил я – резко, остро, ярко. Точно так же смотрели тонгдорцы, когда уходили из разоренного дома. Тогда я был их защитником, а сейчас… что случилось сейчас?!

– Что? Ты спрашиваешь… всадник? – последнее слово он произнес с издевательской горечью. – Не ты ли отправил этих мерзавцев-марэйнов на берег арргов, где они напали на красных драконов, а заодно и людей, что были с теми дружны? Вот я и хочу знать – что те обещали взамен? Завоевать тебе трон, а, ты… – дальше он прорычал незнакомое мне драконье ругательство.

Оглушенный этой новостью, я только моргал и крутил головой, силясь осознать – неужели все считают так? Неужели… О, я не тешил себя надеждой, что произошла ошибка, и все не так ужасно. Я видел арргов. Я слышал голос Ригха, кипящий от бессильной ярости и отчаяния.

Джейн… «она плохо смыслит в людях, Силас. И поспешна на решения». Джейн ошиблась. Чудовищно ошиблась, выбрав средство… да и цель, кажется, тоже.

Неужели я думал, что мне не может быть хуже? Может. С горы сорвался камешек, последний, что приведет к лавине, и я глубоко вдохнул, собираясь с силами. И негромко проговорил:

– Ригх, отведи меня к Эльмуну. Я буду отвечать за то, что сделала Джейн так же, как если бы это были мои деяния. Я знаю, ты – да и они тоже – не смогут меня простить, – я взмахом указал на арргов. – но пусть нас судит старший. Нас – Джейн, которой нет в живых, Дро-Ка, который даже не понял, почему он умирает, и меня – единственного живого.

– Но что с Саром? – зеленый осекся, ошарашенный.

– Его убил Эргесенналло, – коротко бросил я.

Ригх перевел взгляд на Саиру, потом снова взглянул на меня, и тяжко проронил:

– Будь так. Пусть разбирается Патриарх.

Идти, впрочем, никуда не пришлось. Эльмун вышел сам.

Громадная скала из красного гранита и киноварной яшмы – он воздвигся надо всеми, такой же молчаливый и грозный.

Я взглянул на него – черный глянец когтей и белизна клыков, рубиново вспыхивающие искры где-то меж чешуй на груди, зелено-золотые глаза тоже вспыхивают алыми огоньками. Я пред ним – песчинка. Дерзкая, провинившаяся песчинка, принесшая столько бед. Хотел что-то сказать, но тот пророкотал повелительно:

– Молчи!

И я молчал. И не смел опустить глаз – его чудовищно древний, непредставимый разум впился в мои мысли, просеивая их, как пальцы рыбака перебирают сеть и пропускают через себя, отделяя друг от друга, улов, песок, морские травы, ветки плавника… Это было мучительно.

И я не смогу ни солгать, если пожелаю, ни выбрать нужные слова, чтобы меня поняли – потому что вывод древний дракон, Патриарх всего крылатого народа, сделает сам. Ему не нужны мои слова.

Выслушав сбивчивые обвинения Ригха, я уже знал, в чем меня подозревают – и я понимал, что по законам людей, по законам элфрэ за подобное полагается казнь. Единственное, о чем я тревожился – Саира. Саира! Как же она?! Разве что – я каким-то чудом выжил без Сара, может и она… сможет без меня? Допрос без слов длился и длился – и закончился он так же внезапно. Я не упал на колени, хотя ноги меня держали едва-едва. По щекам градом катились слезы, и я даже не пытался их обтереть.

– Ты виновен, но и невинен одновременно, – Красный дракон дохнул на меня жаром. – Не виновен в том, в чем тебя подозревают все – но виноват в случившемся. Не только ты, да, я это вижу…

– Но мертвых не судят, – тихо произнес я.

Красный вскинул голову и выпустил в небо прозрачный лепесток огня. Я подумал – дерзновенный, я заговорил без дозволения… но не молчать же мне? Я не хочу, чтобы тот же Ригх запомнил меня как тщеславного негодяя. Я не хочу, чтобы те, кого я называл друзьями, помнили меня – врагом!

– В чем-то ты прав, – Эльмун говорил медленно, но я понимал – это от того, что он борется с желанием крушить, дать волю своей ярости. – И прав в желании сказать правду. Слушайте, народ Дракополиса! Всадник, которого все помнят как Рудольфа, не искал власти. Всадник, назвавшийся Рудольфом, не отдавал в уплату за войско ни драконов, ни людей берега Аррг.

– Марэйны сожгли их дома! Убили твоих детей! Эльмун, как это понимать? – взревел Ригх.

– Марэйны сожгли дома, не повинуясь ничьей воле, – прорычал Эльмун. – Я вижу, что Силас, всадник, который звался Рудольфом, не особенно желал иметь с ними дело. Его вина другая – она в слабоволии. Он не остановил аргшетрона Джейн, которая и позвала марэйнов. Но – мертвых не судят, да и вздорная девчонка и сама не желала никакой власти. И вряд ли думала, что ее замысел принесет такие плоды.

– Я могу пересказать все, что мы с нею обсуждали!

– Не нужно. Не нужно – я все видел. Я говорю – да, в том, что люди Аррг попали в беду, нет твоей прямой вины. Но ты всадник! Ты – понимаешь – должен был, обязан остановить ее! Тебе что, выдранная морем память и половину разума затмила?

– Я не знал, Эльмун, клянусь! Джейн говорила, что красные драконы жгли Аквитопию! Эльмун!

– Это правда, – тяжко склонив голову, произнес Патриарх. – Это правда, и она горька для меня, как кора цинхоны13. Мои отпрыски в давние времена возомнили себя властителями мира – мира, что нам не принадлежит! И я покарал отступников. Мои дети – мои тщеславные, гордые, властолюбивые сыны расплатились сполна. Смертью или изгнанием!

– На Арват?

– Да! На южный материк, где ничего нет, кроме скал, кустов, мха и птиц. А те, что пожелали исправить свои деяния, отослали младших своих отпрысков на берег Аррг.

– То есть… это не те красные? – помертвевшими губами вымолвил я.

– Да, неразумный всадник, да. Ты, желая настичь врага, поразил насмерть друга! Ты осознаешь, в чем твоя вина?!

– Да, – еле слышно сказал я. – Да… Эльмун, прошу только одного…

– Ты еще смеешь просить? – возмутился Ригх, встревая в разговор.

– Всадник, ты… – Эльмун склонил голову, то ли поражаясь моей дерзости, то ли в самом деле заинтересованный, что же я скажу.

– Эльмун, почему ты зовешь этого предателя всадником? – выкрикнул кто-то из черных драконов. – Сара нет, а он живой, значит, он не всадник!

– Эльмун, спаси Саиру. Я готов к смерти, но я не хочу, чтобы она погибла.

– Это мой всадник! – остро, тонко вскрикнула Саира, отчаянно готовая защищать меня, казалось, перед всем городом сразу. – Мы оба из Акларии!

– На тебе много чужих смертей, даже если ты не желал их, – Эльмун поглядел на меня и на Саиру, и на собравшихся вокруг. – Мой гнев и мою скорбь не может избыть еще одна жертва, к тому же… ты и правда аргшетрон. Ты был рожден для этого – и не мне менять чужое предназначение, даже не мне. Мои гнев и скорбь равно велики и в отношении судеб красных юнцов на берегу Аррг, и их друзей – таких же горячих голов, как ты сам, потерявшийся во времени аклариец. И тех, кто виновен больше тебя! Я скорблю, что Джейн и Ка, и Дро-Сар тоже, мертвы – не только потому, что не смогу спросить ответа с них. И я точно не хотел бы отнимать и твою жизнь. Как мне поступить?

– Как тебе будет угодно, Патриарх, – отозвался я. – Я приму любое наказание.

– Мы, – Саира встала рядом.

– Я в тебе разочарован, девочка, – прогудел Эльмун, глянув на нее. – Разочарован… Да. И в твоем всаднике тоже. Мое слово – убирайтесь прочь из Дракополиса. Не приходите, не просите помощи, не ждите от меня совета или участия. Ваши дела – и дела Города Драконов теперь разошлись навсегда. Может, вы научитесь когда-нибудь отделять друзей от врагов, и останавливать занесенную для удара руку вовремя. Я изгоняю вас отсюда. Обоих. Иначе…

– Я… мы выполним твою волю, – ответил я. – только… разреши сказать еще кое-что.

– Говори!

Я набрал побольше воздуху и, как мог, кратко рассказал по книгу.

– Каэ… снова Каэ. – Эльмун прикрыл глаза. – Его еще только не хватало! Но это твоя беда, аклариец – ты начал этот бой, тебе его и заканчивать. Это твой враг.

– А разве не общий?

– А я храню то, что в моих силах сохранить, – он резко щелкнул хвостом по земле, подняв клубы пыли выше крыш домов. – А ты все еще всадник, поэтому убирайся отсюда – и не смей сворачивать со своего пути. И не испытывай моего терпения!

С этими словами Красный Патриарх взмыл в небо – могучий взмах алых крыльев был так силен, что сбил меня с ног и заставил закашляться от песчаной пыли.

Могучие когти мелькнули над головой, и, когда Эльмун набрал высоту, небо пронзил его крик – мощный, громкий до боли в ушах, и полный такого горя, что я подумал уже в который раз: есть вещи хуже смерти.

А к рассвету следующего дня мы покинули Дракополис, чтобы больше никогда не видеть этих гор, не видеть этого места и никогда не говорить больше с Патриархом.