Эта новость возымела эффект разорвавшейся бомбы. Осужденный на каторгу, да еще по такой статье допущен к полетам! И это длится уже три месяца! Ужаснулся даже Обст, а для проверяющих тотчас все стало ясно. Пилот обязательно должен знать радио, а каждая машина оборудована передатчиком. Вероятно, он использовал для связи какую-то резервную машину, стоявшую на аэродроме, потому что во время полета, как убедительно доказал полковник, доступ к радиооборудованию имеет только радист. Итак, Аксель и есть тот, кого они искали. Установить, откуда он получает информацию, они еще успеют. Сейчас же было важно задержать его самого.

Полковник Обст уже хотел было дать команду экипажу «Берты-Марии» на арест Акселя прямо в самолете, но в этот момент для офицеров контрразведки поступило зашифрованное сообщение: только что на такой-то волне перехвачена радиограмма над территорией, занятой советскими войсками. К ней прилагались координаты передатчика, время приема, радиограмма Вернера с просьбой дать новую радиоволну и ответ станции, также находившейся на территории советских войск. Сейчас же сверили координаты "Берты-Марии" в обозначенное время с координатами запеленгованного передатчика. Все совпало до мелочей!

Обст был растерян. И надо же такому случиться именно в его эскадре! Он мгновенно вновь почувствовал себя таким же маленьким, как и в начале беседы с офицерами, и старался как можно тщательнее выполнять все пожелания гостей. А они пожелали многого.

Прежде всего, было приказано ни в коем случае не предупреждать «Берту-Марию» и избегать всего, что могло бы вызвать малейшее подозрение. Всю радиосвязь с самолетами ограничить только самыми необходимыми сообщениями. Одновременно был установлен прямой надзор за радиосвязью с «Бертой-Марией», для чего полковник фон Шенег назначил штабного радиста Крумбайна.

Карл, с нарастающей тревогой следивший за развитием событий в последние минуты, немного приободрился. Он полагал, что, находясь без присмотра хотя бы несколько минут, сумеет предупредить «Берту-Марию», однако все его иллюзии рассеялись, когда он узнал, что гражданский приставил к нему одного из эсэсовцев, носившего на рукаве эмблему связиста. Карл должен был только инструктировать и давать разъяснения… А «Берта-Мария», тем временем, где-то через час должна была уже приземлиться!..

Поначалу Карл надеялся хоть на секунду прикоснуться к ключу аппарата Морзе, но это было невозможно. Присматривавший за ним эсэсовец сам прослушивал все переговоры и при этом ни на мгновение не спускал с него глаз. Вот «Берта-Мария» сообщила, что возвращается на базу. Обст хотел дать ей разрешение на подлет в порядке общей очереди, однако гражданский распорядился предоставить ей преимущество над другими самолетами. Карл лихорадочно размышлял, как ему подступиться к ключу, но эсэсовец хладнокровно отклонял все попытки подменить его. И все же в последний момент Карл нашел выход.

Он попросил разрешения выйти в уборную и, оказавшись на улице, быстро побежал к замаскированному боксу, где стояли резервные машины. Через секунду он был уже в кабине одной из них, но наземная обслуга сняла с нее гальванические батареи, питавшие радиостанцию. Пришлось попытать счастья на другой. На оклик часового он назвал свое имя и смог беспрепятственно проникнуть на место радиста. Несколькими привычными движениями Карл включил аппарат и настроил его на волну аэродромного пеленгатора. На этой волне он хотел — пусть даже в последний момент — предупредить своих друзей.

Когда он вернулся, эсэсовец, равнодушный и скучающий, все также сидел за столом, видимо ничего не заподозрив. Только теперь Карл осознал, как серьезно он рисковал, и какая опасность угрожала ему, если бы его разоблачили, но быстро отбросил эти мысли, ведь Вернер был его другом. Если подозрение все же падет на него, уж он постарается как-нибудь выкрутиться. Единственное затруднение он видел в том, что во время посадки машины надо будет еще раз покинуть радиорубку.

Сообщив на командный пункт о выполнении боевого задания, Вернер снова включил танцевальную музыку. Ровно за пятнадцать минут до приземления, он запросил разрешение на посадку и бесстрастно ожидал, где будет принята «Берта-Мария», потому что нередко бывало так, что из-за неблагоприятной погоды им приказывали приземлиться на одном из двух полевых аэродромов эскадры или вообще в другом месте.

Несмотря на туман над аэродромом, их принимали. Как обычно, Вернер настроился на радиоволну пеленгатора и получил посадочный номер пятнадцать. Радиста немного удивил такой малый номер, потому что, по его подсчетам, уже намного больше машин должно было вернуться раньше них. Ему и в голову не приходило, что ранее уже шесть машин были перенаправлены на другой аэродром. Удивляло и то, что с пеленгатора морзянкой передали приказ снизиться до трехсот метров и сразу дали разрешение на посадку. Обычно так не делалось, когда аэродром был в тумане. Значит, перед ними не было ни одной машины.

Чтобы Клаус мог непосредственно слышать указания с аэродрома, Вернер привычно подключил на волну пеленгатора СПУ, иначе ему пришлось бы все передавать самому, а это делалось лишь в тех случаях, когда сам пилот не мог свободно и достаточно быстро расшифровывать знаки Морзе, поступавшие с пеленгатора.

Необходимые коррективы передавал знакомый обер-фельдфебель, сидевший на аэродроме, который в результате вывел «Берту-Марию» на луч прожектора, направленный на посадочную полосу. Теперь им оставалось только держать курс и постепенно снижать высоту. Перед самой землей радист-пеленгаторщик взял управление на себя, потому что сквозь плотный туман видел машину лучше, чем экипаж землю.

Выпустив шасси, самолет пошел на посадку. Далее успешное приземление зависело только от умения пилота быстро и точно реагировать на каждый сигнал, поэтому существовал неписаный закон: во время посадки никто не имел права мешать пилоту или даже говорить с ним.

И все же Вернер не удержался от восклицания, когда увидел, что над летным полем кружили на разных высотах еще три машины. Значит, «Берту-Марию» принимали вне очереди. При нормальных условиях такие льготы предоставлялись либо командирскому, либо поврежденному самолетам — они имели право приземляться раньше других, и только машина, подававшая сигнал «ЅОЅ» принималась еще быстрее, потому что сигнал «ЅОЅ» означал, что жизнь одного или всех членов экипажа находилась в опасности.

Это случалось тогда, когда, например, один из летчиков был ранен, истекал кровью, или машина по каким-то причинам загоралась либо имела повреждения, не позволяющие пилоту свободно управлять ею. В таких случаях на аэродроме объявлялась тревога, по которой все самолеты, автомобили и другой транспорт должны были покинуть не только аэродром, но и его окрестности, пожарная команда готовиться тушить огонь, а санитарные машины заводить моторы и ожидать в полной готовности выезда для оказания медицинской помощи членам экипажа. По тем же причинам другим самолетам и радиостанциям, работавшим на волне потерпевшей машины, незамедлительно запрещалось вести переговоры по радио.

Вернер помнил не один такой случай. Несколько раз он был на командном пункте и всегда восхищался тем, как Карл спокойно, быстро и расчетливо давал указания. Когда же все, что в человеческих силах, было сделано, он обычно отставлял ключ аппарата Морзе и в ответ на «SOS» с самолета пальцами выстукивал по столу «SYS». Однажды Крумбайн объяснил ему, что он хотел этим сказать: сигнал «SOS» означает «save our souls» — «спасите наши души» и в мореходстве имеет огромное значение, так как, услышав его, все суда незамедлительно должны спешить на помощь терпящему бедствие кораблю. Но что это дает самолету? Не пошлешь же к нему вспомогательный крейсер. Можно создать экипажу благоприятные условия для посадки, сделать еще что-то, но помочь себе в сложившейся ситуации они должны будут сами, или, как говорят англичане «save your souls» — «спасайте свои души».

Так объяснил Карл свое выстукивание, которым обычно отвечал на сигнал «SOS», но делал он это исключительно как доброе пожелание по столу или по стеклу, не решившись ни разу послать его в эфир.

Как ни странно, почему-то именно сейчас это пришло Вернеру в голову. Может, причиной была тревога, охватившая его, когда он заметил, что их без всякой видимой причины принимают вне очереди? И как бы он обрадовался, если бы сегодня смог услышать в эфире знакомый "почерк" Карла!

Тем временем Карл разговорился с эсэсовцем, пытаясь втереться к нему в доверие. И все, казалось, шло хорошо. Вскоре эсэсовец немного смягчился, и через некоторое время они уже увлеченно рассказывали друг другу интересные случаи из своей практики. Оказалось, радист-эсэсовец был мастером своего дела, потому что мог расшифровать текст на максимальной скорости, какую только Карл был в силах выстучать по столу. Крумбайн не скупился на похвалу и лесть. Когда же «Берту-Марию» перед посадкой передали пеленгаторщику, и надзиратель на миг отвернулся, Карл снова попросился в уборную. К счастью, эсэсовец имел задание присматривать не только за ним, но и за радиорубкой, поэтому не мог покинуть помещение.

Как можно скорее Крумбайн помчался к самолету, надвинул на голову наушники и стал ждать той секунды, когда можно будет подключиться к разговору. Сердце у него замирало от волнения. Когда «Берта-Мария» пошла на посадку он начал передавать свои сигналы и в тот же миг услышал, как у машины караульный окликнул кого-то. Вслед за тем послышался голос эсэсовца: «Заткни рот», резко раскрылся клапан донного люка и в кабину ввалилась красная рожа в черном мундире.

— Прекратить передачу! — зарычал эсэсовец. — Руки вверх!

На Карла смотрело черное дуло пистолета. «Конец, — подумал он. — Значит, не удалось обмануть своего надзирателя».

За какую-то долю секунды в памяти промелькнула вся его жизнь. Юность, мать, девушки, в которых он влюблялся, курсы радистов, дружба с Вернером. И тут он услышал, как над аэродромом с новой силой взревели моторы. Клаус все-таки правильно понял его, однако был еще не достаточно предупрежден. Надо было передать еще какой-нибудь недвусмысленный сигнал. Но какой? Времени осталось немного — дуло пистолета по-прежнему угрожало ему. И вдруг его осенило, пальцы запрыгали на ключе, но... грянул выстрел. Как несправедливо наказанный ребенок, Карл удивленно раскрыл рот, широко распахнул глаза и медленно осел, придавив своим телом руку на ключе. Со лба его потекла тоненькая струйка крови…

А морзянка с пеленгатора продолжала бесстрастно звучать в эфире: «Вы на правильном курсе! Снижайтесь до двадцати метров! Держите скорость!»

В этот момент пеленгаторщик, взяв в руки ключ передатчика, вышел из помещения, где сидел, и, сбросив с головы наушники, начал передавать указания, руководствуясь лишь тем, что видел. Своих сигналов он уже слышать не мог.

Именно в это время машина вынырнула из тумана, и если до сих пор в кабине стояли сумерки, то теперь в ней стало совсем темно. Через несколько секунд колеса шасси должны были коснуться земли. Но что это? В шлемофоне Клауса громко и четко прозвучало до боли знакомое каждому пилоту: «Газ! Газ!» — сигнал прибавить обороты и совершить пролет над посадочной полосой, подаваемый при неудачном заходе на посадку.

Выполняя команду, Клаус плавно подал вперед оба рычага управления двигателями. Моторы взвыли, Клаус чрезвычайно осторожно начал набирать высоту и перевел дыхание лишь тогда, когда самолет вынырнул из тумана. Внезапно они услышали вопрос пеленгаторщика:

— Что случилось? Почему вы не сели? — И над всеми этими точками и тире какой-то необычный протяжный звук.

Еще больше Клаус удивился, когда в ту же секунду Вернер изо всех сил крикнул по СПУ:

— Клаус, немедля полный ход! Полный!! Скорей набирай высоту!!!

Густав и Клаус поначалу не поняли, что собственно произошло, но, не колеблясь, убрали шасси, Клаус снова поднял посадочные закрылки и, по мере того, как скорость возрастала, стал тянуть штурвал на себя. Только теперь Вернер объяснил:

— Вы что, не слышали двойной сигнал «SYS»? А потом этот протяжный звук?

Они, конечно, слышали, но не знали, что он мог означать. Вернер вкратце рассказал им о привычке своего друга отвечать на сигналы «ЅОЅ» и о том, какой вывод из этого они должны были сделать.

— Карл хотел предупредить нас в последний момент! Можете мне поверить!

Кроме того он обратил внимание товарищей на то, что они без всякой на то причины получили разрешение на посадку раньше трех других самолетов. Клаусу и Густаву это показалось невероятным.

— Да вон они! Смотрите! — крикнул Аксель и показал рукой в ночное небо.

Едва эсэсовец доложил на командный пункт об обстоятельствах смерти штабного радиста, как гражданский потребовал срочно связать его с соседним аэродромом истребителей и передал приказ:

«Немецкий самолет Не-111 с опознавательными знаками «В-М» и вражеским экипажем на борту направляется с аэродрома к линии фронта. Приказываю любой ценой обезвредить его: принудить к посадке или уничтожить».

Услышав это, полковник Обст фон Шенег немедленно отдал аналогичный приказ самолетам своей эскадры, находящимся в воздухе.

Тем временем согласно инструкции Вернер настроился на волну командного пункта, ибо только таким путем можно было узнать, что в это время происходит в штабе, и весь экипаж одновременно услышал приказ самолетам «С-О-Н», «Н-Е-Н» и «А-М-Н» незамедлительно атаковать «Берту-Марию», неизвестно как попавшую в руки врага. Это были те три машины, что кружили над аэродромом, и чьи сигнальные огни мгновенно пристроились к беглецам в хвост. В ответ «Берта-Мария» срочно погасила свои, а Клаус убавил газ, дабы вспышки выхлопов не могли выдать их.

Через три минуты с соседнего аэродрома поднялись первые самолеты Ме-109 и Ме-110. Началось преследование немецкими истребителями немецкого же бомбардировщика.

В это время четверо друзей спешно совещались, что делать, и Аксель сумел убедить своих товарищей, что лучшим и к тому же единственным выходом в сложившейся ситуации была бы сдача в плен к русским. Вот почему Клаус взял курс на восток и через несколько минут снова стал тем уверенным в себе пилотом, который сделает все возможное для спасения жизней своих товарищей. Только Вернер все еще раздумывал и не мог понять, почему им сначала позволили вылететь на задание, а потом стали преследовать, и как его другу удалось в последний момент передать им спасительное предупреждение.