Но к Килау давно уже вернулось его восточно-прусское самообладание.

— Дела лежат в алфавитном порядке, господин полковник, — спокойно пояснил он. — Кого вам необходимо найти?

Полковник беспомощно обратил взгляд на обер-лейтенанта.

— Э-э, э-э, — что-то хотел сказать тот, но запнулся.

Его выручил капитан:

— Пожалуйста, разложите выписки из книги взысканий на весь летный состав. По возможности, каждую эскадрилью отдельно.

— Слушаюсь! — вытянулся Килау.

Но приказ исполнил лишь после того, как полковник сделал одобрительный жест. Казалось бы, в данный момент капитан был главнее, но фельдфебель ясно понимал, что с Обстом ему еще предстояло работать, поэтому игнорировать его ни в коем случае было нельзя.

Между тем летный состав собрался в столовой для обсуждения очередного боевого задания. Следующей ночью они должны были совершить эшелонированный налет на город, который немецкие войска оставили несколько дней назад. Ничего необычного в этом задании не было, поэтому не оно стало главной причиной тревоги, овладевшей залом. Каким-то образом присутствующим стало известно о расследовании, и некоторые из них стали подумывать, не касается ли происходящее лично его. Две недели назад один из самолетов якобы сбился с курса и приземлился на другом аэродроме, потому что... там, в госпитале работала невеста командира экипажа. Другой экипаж, вроде бы по вине каких-то тыловых служб, попал в свою эскадрилью лишь через восемь дней после окончания отпуска. Один из наблюдателей написал домой слишком откровенное письмо и теперь опасался, как бы его не вскрыли и не передали «куда следует». Короче, никто из присутствующих не был безгрешен, и за каждым, в случае чего, можно было что-нибудь найти.

Когда совещание закончилось, толстый майор, обычно доводивший до летчиков боевую задачу, облегченно вздохнул и по давно заведенному правилу направился к командиру эскадры, чтобы доложить о готовности экипажей к выполнению задания. Но его не пустили.

— К сожалению, сейчас господин полковник не может принять вас! — недвусмысленно заявил унтер-штурмфюрер, стоявший у двери кабинета.

— Но, позвольте! — попытался отстранить его майор, однако унтер-штурмфюрер достал пистолет и негромко произнес:

— Полевая жандармерия!

Майор отпрянул. Еще одна черная фигура вдруг выросла рядом с ним, держа руку на кобуре.

— Господа, что все это значит?! — фыркнул разъяренный майор.

Ему ответили холодно и сухо:

— Я доложу о вас. Пожалуйста, назовите вашу фамилию и причину визита!

Толстяк был вынужден покориться, и унтер-штурмфюрер исчез за дверью.

Вскоре майору разрешили войти, и он скороговоркой доложил о готовности экипажей к вылету.

— Передайте экипажам, чтобы все разошлись по своим помещениям и ждали. Вылет задерживается на неопределенный срок. Только, прошу вас, без нервов! — приказал полковник.

Гражданский едва заметно кивнул.

Как только майор вышел, все четверо снова склонились над бумагами, старательно изучая одно личное дело за другим и уделяя особое внимание радистам экипажей.

Тем временем Карл Крумбайн уже догадался, что офицеры искали ненадежных лиц, вроде тех, что отбывали наказание или исключались из «Гитлерюгенда» или СА, но пока что ничего не находили. Когда очередь дошла до бумаг унтер-офицера Вернера Мильднера, Крумбайн затаил дыхание, но, слава богу, они оказались в полном порядке и не привлекли особого внимания проверяющих.

Приказ о задержке вылета экипажи встретили спокойно. По разным причинам это случалось и раньше, в основном — в связи с непогодой. Туман над объектом, отсутствие данных воздушной разведки, изменение боевой обстановки приводили порой к переносу, а то и к отмене вылетов.

И только Аксель догадывался о связи между действиями контрразведки и установленной отсрочкой. Узнав о появлении полевой жандармерии, он в первые минуты думал, что уже пропал, и, словно загнанный зверь, напряженно прислушивался к каждой новости, проникавшей из штаба. К сожалению, просачивалось оттуда не много, и он каждую минуту ждал, что его вот-вот вызовут, но никак не мог решить являться ли на этот вызов или нет. Однако внешне он оставался спокоен и постепенно приходил к выводу, что речь там, в штабе шла все-таки не о нем. Видимо, что-то другое привело в их часть полевую жандармерию, и если их еще допускали к полету, значит, какой-то непосредственной опасности пока что не было.

Тем не менее, обстановка оставалась тревожной… Вместе с товарищами по экипажу он сидел на траве, недалеко от машин, однако на таком расстоянии, чтобы их не могли подслушать и, дымя сигаретой, обсуждал совместные действия на случай, если их все-таки вызовут. Легче всего было сесть в самолет и под предлогом выруливания дать по газам и улететь. Правда, небо сейчас было звездное, лунное, в связи с чем они наверняка стали бы прекрасной мишенью для истребителей, даже если бы погасили все огни, но, не смотря на это, они все же решили прибегнуть к данной авантюре и не являться на вызов, если таковой с командного пункта все же поступит.

Но время шло, а ничего не происходило. Наконец, где-то за полночь, была дана команда на вылет. Еще мгновение — и мертвую тишину, царившую над огромным аэродромом, разорвал рокот моторов, который через несколько минут перешел в оглушительный рев. Это механики из наземного персонала в последний раз проверяли самолеты перед тем, как передать их экипажам. Неуклюже, словно сказочные доисторические чудовища, выползали машины на свои позиции, и трудно было даже предположить, что совсем скоро оказавшись в воздухе, они превратятся в легких, элегантно парящих птиц.

С командной вышки, расположенной у взлетной полосы, через каждые три минуты их по очереди вызывали на линию старта, где каждая из них включала сигнальные огни, прожектор и ожидала разрешения на взлет.

Где-то в половине второго вызвали, наконец, и "Берту-Марию". До последней минуты Аксель, Клаус, Густав и Вернер ждали какого-нибудь подвоха, и, лишь, оторвавшись от земли, почувствовали себя в полной безопасности. Однако, проведенные в напряжении часы показали, в какое опасное положение они попали. Впервые обдумывали они возможность совместного побега за линию фронта, но чтобы совершить его, необходимо было уговорить сначала лететь вместе с ними штабного радиста — формально он давно уже принадлежал к их компании.

Между тем они связались с советской радиостанцией, но никаких переговоров вести не решились, попросив лишь дать им для связи новую радиоволну.

Поскольку офицеры, просматривавшие документы, ничего подозрительного не нашли, им ничего не оставалось, как дать разрешение на вылет. Командир эскадры к тому времени, снова почувствовав себя хозяином, пригласил их поужинать, но офицеры не захотели идти в казино. Тогда полковник велел подать к нему в кабинет, и им подали столько, что хватило бы накормить целый взвод изголодавшихся пехотинцев, по качеству же эта еда сделала бы честь лучшему международному ресторану. В кабинете пили французский коньяк три звездочки и греческое красное вино, а в канцелярии эсэсовцам подавали исключительно чай с ромом и водку. Таким образом, все, по мнению Обста, соответствовало установленному порядку.

Около двух часов ночи офицеры захотели кофе, и через пять минут им подали настоящий турецкий «Мокко». Атмосфера в кабинете полковника постепенно смягчилась, завязался непринужденный разговор, темой которого стало сегодняшнее боевое задание. Внезапно гражданский, как бы между прочим, спросил:

— А скажите, сколько же все-таки борт-радистов насчитывает эскадра?

— По одному на каждый самолет, плюс трое запасных, — ответил несколько удивленный полковник.

— То есть, получается тридцать девять человек! — подсчитал гражданский.

Обст весело рассмеялся: гость, видимо, хотел показать ему, что выпитый в большом количестве алкоголь ни в коей мере не повлиял на его способность соображать, но быстро понял, что ошибся. Гражданский подался наперед и, холодно сверкнув глазами, настойчиво спросил:

— Тридцать девять радистов, следовательно, всего летного состава сто пятьдесят шесть человек. А мы проверили лишь сто пятьдесят два личных дела. Где же документы еще на четверых?

Обст фон Шенег оцепенел. Черт побери, как же так вышло? Взволнованный, он нажал на кнопку звонка, и гауптфельдфебель Килау, потихоньку дремавший к тому времени в своем кресле, вздрогнув, вскочил и заспанный поплелся в кабинет, но тут же окончательно проснулся, когда полковник прикрикнул на него:

— Гауптфельдфебель, не хватает четырех личных дел. Где они?

— Н-не может быть, г-господин полковник! Я представил вам все документы, — заикаясь, осмелился возразить восточнопрусский толстяк.

И пока оторопевший командир эскадры, не привыкший к возражениям, собирался с духом, чтобы снова заняться своим начальником канцелярии, гражданский заметил:

— Вы или нарочно вводите нас в заблуждение или здесь кроется что-то другое. Если взять тридцать шесть оперативных и три запасных экипажа, то это будет тридцать девять раз по четыре, что, по-моему, всегда составляло сто пятьдесят шесть, а не сто пятьдесят два личных дела, представленных вами! Разве не так?

Он впился глазами в начальника канцелярии, который, несмотря на неожиданный вызов, держал в руках толстую регистрационную книгу — признак своей значимости.

Килау задумался. Как ни крути, а этот тип с холодными прищуренными глазами был прав. И в тот же миг фельдфебель понял, какая опасность угрожала ему лично: если случившееся сочтут за его умышленные действия, он пропал. Холодный пот выступил у него на лбу.

Куда же делись эти четыре дела? И вдруг его осенило:

— Я вспомнил, господин полковник! — взволнованно начал он. — Недостающие бумаги — на четырех штрафников из резервного батальона — лежат в вашей папке! Их еще не передали нам.

Слово «штрафников» подействовали на офицеров, как искра зажигания на двигатель.

— У меня в папке? — неуверенно переспросил полковник, хотя сам уже вспомнил тех четырех, что прибыли из Мюнстера.

В коротеньком сопроводительном письме говорилось, что речь идет о пилотах, наказанных за нарушение летной дисциплины и на основе общей директивы главнокомандующего воздушными силами присланных искупить свою вину на фронте. Облегченно вздохнув, полковник объяснил гостям обстоятельства дела и нашел в своей папке с надписью «К исполнению» соответствующее сопроводительное письмо, лежащее снизу под кипой других бумаг. Все было верно.

— И что же, документы до сих пор — по истечении почти трех месяцев — так вами и не получены? — спросил обер-лейтенант, державший письмо в руках. И, не дожидаясь ответа, вдруг взревел: — Это неслыханное свинство, господин канцелярист! И оно может стоить вам головы!

Однако к Килау уже вернулось его внутреннее самообладание. Что ему нужно, этому мальчишке?! Те четверо прибывших — в наличии, а бегать за их бумагами он не обязан. В конце концов, здесь фронтовая часть, и у нее свои задачи. И вообще, если ему не миновать наказания, он примет его с достоинством.

Казалось, и Обст посчитал инцидент исчерпанным. Он снова предложил гостям сигары, но офицеры единодушно отказались. Как гончие псы, взявшие след, они почуяли последнюю возможность найти подтверждение своим подозрениям. Нарушение летной дисциплины их, правда, не интересовало, но, возможно, среди тех четырех был кто-нибудь наказанный по каким-то другим причинам? Несмотря на позднее время, они запросили данные на прибывших пилотов.

А в это время бомбардировщики летели на восток.

Аксель спокойно сидел на своем месте позади пилота и смотрел на ясное звездное небо: его снова наполнило восхитительное ощущение свободного полета. Месяц светил в кабину, заливая ее своим бледно-серебристым светом, и каким приятным был бы этот полет, если бы не бомбы в фюзеляже!

Еще во время воздушных налетов на Англию возненавидел Аксель эти эшелонированные ночные атаки. Он так и не понял, как это его тогдашний, значительно моложе его наблюдатель мог так дико восхищаться разворачивающейся под ними картиной. Словно кровожадный зверь, он всегда стремился сбросить бомбы именно туда, где, по его мнению, были люди. Если ему удавалось разглядеть этих бедных существ, пытавшихся откопать из руин пострадавших или свое имущество, он с дьявольским усердием делал все возможное, чтобы направить бомбу именно туда. При этом всегда приговаривал «Это вам за…», а дальше повторял какой-нибудь геббельсовский пропагандистский лозунг.

То, что бомбы с самолета давно были сброшены в болото, слабо утешало Акселя. По возвращении на аэродром он твердо решил поговорить с друзьями и принять, наконец, решение об окончательном разрыве с этой проклятой убийственной войной. Только сделать это надо было как можно скорее, дабы не навлечь какой-нибудь беды на головы своих родных, оставшихся на родине. Ведь там действовал пресловутый закон об ответственности всей семьи — одна из дьявольских гнусностей, которые только могли придумать жестокие деспоты.

Офицеры контрразведки за невероятно короткий срок получили ответы на все свои запросы. Около четырех часов утра стало известно, что один штрафников, бывший обер-фельдфебель, во время перебазирования сделал «вынужденную посадку» прямо на поле вблизи дома своей жены и пробыл у нее три дня. Другой, бывший унтер-офицер, на «Юнкерсе-88» пролетел под высокой аркой моста на Дунае и так долго выкидывал в воздухе различные фортели, что ему не хватило горючего дотянуть до аэродрома, и он сел прямо в рожь в двух километрах от города, повредив при этом самолет на шестьдесят процентов. Третий, бывший фельдфебель и кандидат в офицеры, на спор с высоты шесть тысяч метров ушел в пике на «Хейнкеле-111», но, не рассчитав маневр, при посадке сломал шасси, чем вывел самолет из строя на длительный срок.

Впрочем, эти сведения не сильно заинтересовали офицеров. Где-то около пяти утра поступило последнее сообщение: бывший обер-фельдфебель и пилот Аксель Кролль в декабре тысяча девятьсот сорок первого года за разложение вооруженных сил был разжалован в рядовые и осужден на пять лет каторжных работ.