Свое решение выпрыгнуть Аксель на время отложил. Эти трое без лишних слов приняли его в свой спаянный коллектив, и теперь, когда Аксель сидел уже не в своей уединенной «ванне», а среди них, ему казалось невозможным, ничего не сказав, оставить товарищей. Если бы они знали Акселя ближе, то, наверно, поняли бы его намерение.

А возможно, размышлял он, бумаги придут не так скоро, может, они даже где-то затерялись. В том беспорядке, царившем в резервной части, где он служил до последнего времени, такое могло произойти, ведь его пребывание там пришлось именно на тот момент, когда разбомбили Гамбург. Он был тогда в Мюнстере, когда его, вместе с другими солдатами, погнали спасать жителей ганзейского города. И вот там ему, пилоту бомбардировщика, довелось увидеть собственными глазами, что такое английские бомбы. Ужасные сцены в бомбоубежищах Гамбурга окончательно довершили формирование его как противника войны. В те дни в Мюнстере все шло вверх ногами, поскольку даже часть писарей была направлена в Гамбург, а вновь прибывшие еще не успели разобраться в делах. Видимо, этому обстоятельству он и был обязан своим возвращением в ряды летного состава. Если его документы ошибочно заслали куда-то в другое место, то могут пройти недели, пока они прибудут в эскадрилью.

Эх, если бы найти в канцелярии штаба надежного друга!.. Тогда бы можно было спокойно ждать, пока прибудут его бумаги. Тогда их можно было бы еще на день-другой придержать, пока он незаметно исчезнет... Однако, если его бумаги были отосланы в соответствии с установленным порядком, они уже могут быть в штабе, и ему вряд ли придется еще раз полетать над территорией противника. В таком случае почти наверняка его завтра же доставят в батальон 999... Но это потом. А пока он остается со своими товарищами.

Самолет снова вынырнул из разреженных облаков в ярко озаренную солнцем синь неба. Под ними, словно ватные шарики, плыли кучевые облака. Самолет продолжал набирать высоту: при таких погодных условиях можно было не опасаться внезапного нападения вражеских истребителей.

Густав что-то крикнул ему, но Аксель ничего не понял. Тогда штурман показал на запасную розетку у него над головой. Аксель кивнул — на этом месте тоже можно было подключиться к СПУ. В тот же миг он услышал танцевальную мелодию: Вернер даже в полете умудрился настроиться на музыкальную волну.

Вскоре они перелетели линию фронта и снизились до высоты три тысячи метров. Вернер, как обычно, установил связь с командным пунктом эскадрильи. «В-М-Н вызывает G-L-Р», — послал он в эфир морзянкой на волне командного пункта, и опять «В-М-Н вызывает G-L-Р». В ту же секунду раздался ответный писк: командный пункт был готов к приему. Вернер доложил о выполнении боевого задания и направление захода самолета на аэродром. Затем снова подключился к СПУ и одобрительно проговорил:

— Сразу видно, что Карл дежурит. Моментально ответил!

— Это потому, что штабной радист Карл Крумбайн — лучший друг Вернера, — улыбаясь, объяснил Клаус Акселю. — Порой он вынужден по полчаса посылать свои позывные, пока поймает Карла на свой ключ, но все же соединяется с ним «моментально».

Вернер, который, конечно, слышал каждое слово, немедленно начал отстаивать свою точку зрения, и Аксель понял, что спор об особой сообразительности Карла имеет давнюю историю. И еще он понял, что Вернер просто так не позволит чем-либо обидеть своего друга.

Они еще немного послушали музыку и потихоньку начали готовиться к посадке. При этом Вернер не лишал экипаж возможности слушать его дальнейшие переговоры по радио.

Следующие недели пролетели быстрее, чем того хотел Аксель. Во время последующих семнадцати боевых вылетов он крепко сдружился с новым экипажем, хотя, как и раньше, свои мысли высказывал сдержанно. Теперь уже Густав, Клаус и Вернер знали всю его биографию, и никто из них даже не пытался препятствовать ему в чем-либо. Экипаж стал настоящим боевым коллективом, хотя может и не в том смысле, как того требовало их начальство.

Вернер договорился со своим другом Карлом Крумбайном, штабным радистом, который пообещал просматривать почту еще тщательнее, чем делал это до сих пор, по возможности, задерживая неблагоприятную для Акселя корреспонденцию и своевременно предупреждая его об этом. Крумбайна не пришлось долго уговаривать. Вернер и Карл познакомились еще в школе радистов, где вдвоем ухаживали за одной темпераментной связисткой, а когда та предпочла им молодого лейтенанта, вместе утопили свое горе в шнапсе. После этого они ни когда больше не ссорились из-за девушек. У них было много общего, хотя характеры у них были совершенно разные: Вернер всегда живой и подвижный, Карл наоборот — отличался прямо-таки олимпийским спокойствием, в чем проигрывал, пожалуй, только своему непосредственному начальнику фельдфебелю Килау.

Ежедневно они часами просиживали вместе, при этом Вернер никогда не забывал справиться о бумагах Акселя.

Однажды Вернер пришел с командного пункта разгневанный. Карл сказал ему по секрету, что на одну из следующих ночей запланирован налет на небольшой советский городок за линией фронта. В налете примет участие вся их эскадрилья, и это при том, что в городке расположены преимущественно госпитали с ранеными, но утверждали, будто там, согласно каким-то данным, должны были быть еще и танки, собранные противником для наступления.

Вернер был в ярости, рассказывая товарищам об этой подлой затее. Они летели на боевое задание. Самолет уже достиг необходимой высоты, и Клаус включил автопилот. Обычно это были самые скучные часы полета, поэтому радист по каким-то неписаным правилам должен был ловить в эфире музыкальную волну. Вообще Вернер был мастером в этом деле, но сегодня ему было не до музыки — он все еще возмущался:

— Представляете! — восклицал он. — Ночью, когда эти несчастные уснут, радуясь, что и на этот раз выбрались живыми из ада, герр Обст, наш уважаемый командир эскадры[1] полковник Обст фон Шенег, протянет к ним свою грязную руку. Несмотря на темноту, он еще и истребителей для прикрытия вызвал! Можно подумать в этой операции есть какая-то опасность для нас! Это же чистейшая бойня!!

Клаус, Густав и Аксель растеряно слушали его. Они не сомневались в правдивости слов Вернера, которые казались им чудовищными. Слишком хорошо знали они своего командира эскадры: тот беспрекословно выполнит любой приказ, поступивший сверху, если в нем не будет чего-либо опасного лично для него. Чтобы выслужиться, однажды на одном из совещаний он даже поднял вопрос об использовании их обычных бомбардировщиков в качестве пикирующих. Весь летный состав пришел тогда к единому мнению, что у их командира зачесалась шея. Иначе говоря, полковник Обст фон Шенег за счет своих экипажей решил повесить себе на нее еще и мечи к рыцарскому кресту[2].

Во время этого разговора Аксель вновь сидел в кабине позади Клауса и Густава. Ему очень хотелось высказать свою точку зрения, но он был сильно удивлен такой откровенностью товарищей и посчитал, что разумнее будет подождать, чем закончится этот разговор. Большинство экипажей механически выполняли любые приказы, разделяя при этом лишь опасные задания и полеты-прогулки. Им было все равно, куда сбрасывать бомбы, главное – чтобы был приказ. Долгие годы войны давно уже притупили их чувства. Тем более порадовало Акселя, что его товарищи не поддались общему безразличию и сохранили за собой право остаться мыслящими людьми.

Слова Вернера заставили глубоко задуматься Клауса и Густава, и когда Вернер вдруг включил свои обычные веселые мелодии, они впервые восприняли их как нечто неуместное. Аксель тоже был разочарован. Неужели этот разговор так и закончится ничем? А у него уже сложилось другое мнение об этих людях…

Они снова пересекали линию фронта на большой высоте, не замеченные ни своими, ни противником. Да и кто там, внизу, в этом хаосе из выстрелов, взрывов, отчаянных атак и криков раненых будет через бинокль всматриваться в небо, чтобы разглядеть, как в разрывах облаков черной тенью величиной с комара летит над землей их голубая машина? Через несколько секунд они совсем исчезнут из поля зрения. Никем не обнаруженная, их «Берта-Мария», названная так за свои опознавательные буквы «В-М», продолжит свое движение на восток.

Аксель лежал в своей «ванне», размышляя о недавно услышанном. Вернер выключился из СПУ и занялся любимым делом — начал прослушивать сообщения чужих передатчиков. Когда еще Аксель только осваивал специальность радиста, он тоже частенько ловил такие передачи и пытался на слух расшифровать их содержание, однако быстро избавился от этой детской болезни. Вернер же наоборот — достиг в этом деле высокого мастерства. Имея, несомненно, тонкий слух, он уже с первых знаков, поступавших с командного пункта, узнавал, кто из радистов сидел за ключом; а если передатчик был чужой, сходу мог определить, немецкий он или чей-то еще.

Иногда он подключался к СПУ, чтобы продемонстрировать товарищам свое умение, поэтому и на этот раз никто не удивился, когда вдруг музыка оборвалась, и вместо нее зазвучали необычные и непонятные знаки морзянки.

— Это рация советских артиллеристов, — пояснил Вернер. — Командный пункт батареи получает координаты для стрельбы…

Никто поначалу не придал его словам значения, но весь экипаж пришел в ужас, когда он вдруг перешел на передачу и открытым текстом послал в эфир:

«Внимание, внимание! Предупреждаем вас! Завтра ночью должен быть подвергнут бомбардировке населенный пункт Манево, расположенный в тридцати километрах восточнее города Сольцы, по направлению к Новгороду»

Все слышали, как Вернер повторил радиограмму, а через несколько секунд уже снова слушал танцевальную музыку.

Довольно продолжительное время каждый член экипажа делал вид, будто ничего не случилось. Аксель облегченно вздохнул: он все-таки не ошибся в своих товарищах! Он также понял, почему Вернер запустил эту радиограмму через СПУ. Достаточно было повернуть выключатель, и никто бы не узнал о случившемся, но Вернер не сделал этого и тем самым дал всем понять, что сообщение передано им вполне осознанно.

Аксель ждал, как будут реагировать другие члены экипажа, ведь, несомненно, они поняли все до единого слова. Он нерешительно глянул вверх на Вернера, сидевшего в своем кресле так напряженно, словно ждал нападения вражеского истребителя. Акселю хотелось встать и по-товарищески поддержать его, но тут в наушниках раздался слегка приглушенный голос Густава:

— Ладно, Вернер, — сказал он медленно, — но чтобы больше ты самовольно так не поступал. До сих пор мы вместе заваривали кашу, вместе расхлебывали ее... И я хочу, чтобы так было всегда!

Клаус что-то буркнул в знак согласия. У Акселя отлегло от сердца. Он встал и дружески пожал Вернеру руку, который понял его без слов.

Хотя у них и не было уверенности, что их радиограмму там, на земле приняли и разобрали, но все же они хоть как-то смогли противодействовать исполнению преступного приказа, и именно это ощущение наполняло их верой в собственные силы.

Однако они ошибались: радиограмма дошла. Один из советских командных пунктов на той же волне принимал от самолета ближней разведки данные по корректировке артиллерийской стрельбы. Вдруг радист между знакомыми сигналами услышал чужие знаки азбуки Морзе. Сначала он принял их за случайные помехи, но когда знаки стали повторяться, механически взял карандаш и стал записывать на бумаге строчки в виде точек и тире. К сожалению, ему не удалось записать все сообщение, но повторения передачи он так и не дождался. В этот момент снова зазвучали позывные корректировщика, и радисту пришлось продолжить свою работу.

Когда через два часа пришла новая смена, он показал коллеге лист бумаги и спросил:

— Ты бы смог расшифровать это?

Тот начал подставлять буквы из русского алфавита, но у него, как и у его предшественника, ничего не получилось. Тогда он попытался подставить немецкие буквы и изрядно обрадовался, когда прочитал: «внимание, предупреждаем…». Остальное, к сожалению, так и осталось непонятным: слишком много знаков было незнакомо или просто пропущено. Единственное, что он смог еще разобрать, это слово «Новгород», которое побудило его немедленно вырвать лист из блокнота, переписать знаки начисто и с кратким донесением об обстоятельствах и точном времени приема радиограммы передать их офицеру связи, знавшему немецкий язык.

Старший лейтенант Крымов смог прочитать еще несколько слов, но от этого смысл предупреждения не прояснился. Немецкие фразы для него были слишком непривычными, чтобы правильно разгадать их в таком изуродованном виде. Даже с помощью словаря и отдельных предположений он не продвинулся вперед.

В конце концов, Крымов махнул рукой, посчитав, что в данном случае речь идет об обычной угрозе, к которым все давно привыкли. Однако на рассвете он все же передал оригинал радиограммы вместе со своей расшифровкой через связного мотоциклиста в отдел обработки материалов, но там ждала своего часа более важная информация, поэтому, бегло просмотрев текст, с офицером Крымовым поспешили согласиться.

Случайно, уже вечером, полурасшифрованный текст попал в руки капитана Новикова — высокого, светловолосого сибиряка с загорелым лицом и светло-серыми глазами, отличавшегося особой основательностью во всем, за что брался. Его заинтересовала таинственная радиограмма, поэтому он, понадеявшись на хорошее знание немецкого языка, попытался извлечь из нее больше, чем сумели его коллеги.

Ему удалось расшифровать еще несколько слов: «завтра ночью»... «бом...дировке»… «восточнее»... «направлению к Новгороду». В конце концов, он пригласил дивизионного переводчика, совместно с которым им удалось дополнить текст так, что стало понятно — это не обычная угроза, а реальное предостережение.

Недолго думая, Новиков собрался к генералу:

— Надо немедленно ехать. Пусть он решает, как быть!

Вызвав мотоцикл, он в тот же миг вскочил в коляску и помчался к командному пункту армии.

Уже смеркалось, когда сибиряк, вытянувшись, стоял перед командующим и докладывал о случившемся. В заключение Новиков добавил: