Ясным сентябрьским днем тысяча девятьсот сорок третьего года, в послеобеденное время, между Ладожским и Ильмень озерами, на высоте четырех тысяч метров летел на восток немецкий бомбардировщик типа «Хейнкель-111». Солнце тысячами искорок играло на блестящем плексигласе его прозрачной кабины, расположенной спереди меж двух моторов; на днище фюзеляжа, выступающего снизу мелкой удлиненной ванной, а также на черепахоподобной сфере, одиноко торчавшей над обшивкой фюзеляжа и напоминавшей своим видом суфлерскую будку в театре. Только здесь из нее выглядывала не голова пожилой тетки в очках, подсказывавшей реплики плохо подготовленным к спектаклю актерам, а радист экипажа, унтер-офицер Вернер Милднер.
Окруженный со всех сторон радиоприборами, он медленно вращался в своем кресле-качалке, внимательно осматривая яркую голубизну неба, не появятся ли где вражеские истребители. На два метра ниже, у его ног, выпрямившись во весь рост, лежал новый бортмеханик. Вернер, как самый молодой и самый бойкий среди членов экипажа, уже проникся к нему чувством товарищеской солидарности.
Еще вчера, когда Аксель Кролль только прибыл к ним, он показался Вернеру слишком пожилым, серьезным и замкнутым. Но Вернер знал, что новенький — старый фронтовой волк и опытный пилот, хотя на чем-то там и погоревший. Это поначалу вызвало в нем чувство недоверия. Не потому, что Кролль был штрафником, — Вернера это мало беспокоило. Всего две недели назад ему самому чуть не влетело от начальства, когда он, взявшись вырулить самолет с посадочной полосы под маскировочную сеть, неудачно развернулся и зацепил крылом дерево. К счастью, механики успели залатать дыру раньше, чем у капитана — командира эскадрильи — нашлось время осмотреть повреждение; иначе бы он не избежал нескольких недель ареста, а может быть и более сурового наказания. Его могли перевести из авиации в пехоту, потому что осенью сорок третьего над такими вопросами долго не раздумывали... Он знал об этом по собственному опыту, а также по многим другим случаям, когда представители летного состава легко становились штрафниками.
Нет, наказание Акселя его не интересовало. Вернер опасался, что бывший пилот будет вести себя высокомерно, неохотно будет выполнять свои новые обязанности и вряд ли станет когда-нибудь своим человеком в хорошо спаянном коллективе, которым до сих пор был их экипаж. Но, как оказалось, новенький утром не только безупречно протер стекла в кабинах, но и проследил за заправкой самолета горючим, после чего еще раз осмотрел вооружение, боеприпасы и проверил кислородные приборы. Он так хорошо смазал и отрегулировал «колыбель» Вернера, что стоило радисту легонько опереться на приклад пулемета, как все его тело вместе с креслом перемещалось то вверх, то вниз, а немного оттолкнувшись, он мог несколько раз повернуться вокруг своей оси.
Все это сделало Акселя в глазах Вернера достойным того, чтобы занять место предыдущего бортмеханика, который никогда так трепетно не относился к исполнению своих обязанностей. Несмотря на молодые годы, Вернер оценивал людей не по внешности или словам, а по их делам.
Двадцатичетырехлетний пилот, фельдфебель Клаус Зоммер, и двадцатидвухлетний командир экипажа, он же штурман, лейтенант Густав Гартман, осмотрев машину перед вылетом, также вынуждены были отбросить свои вчерашние предубеждения относительно новичка.
Если бы Аксель Кролль знал, что о нем думают другие члены экипажа, его намерение, вероятно, принесло бы ему еще бОльшие муки. Аксель собирался выпрыгнуть из самолета. Просто открыть донный люк над территорией противника и броситься вниз, доверив свою жизнь лишь парашюту...
Еще несколько недель назад он думал, что больше никогда уже не сядет в самолет, не увидит с высоты землю, как ковер, раскинувшуюся под ногами, не почувствует то своеобразное, чуть заметное давления в ушах, когда машина поднимается вверх или опускается вниз, не ощутит себя свободным, словно птица, по крайней мере, пока не закончится эта ужасная война.
Так думал Аксель Кролль еще в июле, когда обливаясь потом, работал под палящим солнцем в каменоломнях Норвегии. Правда, тогда ходили слухи, будто его и многих других военных, отбывающих наказание, могут «помиловать» и послать в штрафные части на фронт, но он отнюдь не надеялся, что ему, осужденному за «разложение вооруженных сил», снова когда-нибудь посчастливится попасть в авиацию. Он ожидал, что в лучшем случае, его пошлют в пехотный штрафбат 999, где на разминировании и других опасных работах средняя продолжительность жизни солдат составляла не более трех недель.
Однако вот он снова в самолете, да еще в таком же «Хейнкеле-111», на котором совершил восемьдесят шесть боевых вылетов, и летит сейчас все дальше от своих мучителей, издевавшихся над ним в течение долгих лет. Ему действительно повезло, но… завтра или самое позднее послезавтра прибудут его документы. И тогда ему больше не позволят летать над территорией противника.
Так лежа в углублении на дне фюзеляжа и погрузившись в свои мысли, Аксель смотрел на бескрайние российские леса, которые постирались под ним огромным темным массивом и лишь кое-где прерывались более светлыми пятнами болот и поселений. Время от времени эту картину закрывали редкие кучевые облака, лениво плывшие куда-то в небесном пространстве. Поскольку в этой местности встреча с вражескими истребителями представлялась маловероятной, он мог бы спокойно встать и, пробравшись через узкий проход между кассетными бомбодержателями, заглянуть в переднюю кабину пилота и штурмана. Но разговаривать при таком грохоте моторов было невозможно, а подключаться к СПУ — сигнально-переговорному устройству — в данной обстановке было нежелательно.
СПУ — это миниатюрная радиосистема с передатчиками и приемниками, с микрофонами, в пуговицу величиной, и наушниками, вшитыми в летные шлемы. Внутри машины передача осуществляется по проводам, как в телефоне, и на каждом шлеме болтается метровый тоненький кабель со штепселем на конце. Соответствующая розетка находится на боевом посту каждого члена экипажа — над головой или сбоку. Если же настроиться на ту самую волну, на которой работает СПУ, то можно на расстоянии подслушать разговор экипажа. Поэтому над территорией противника разговоры по СПУ в основном не приветствовались.
Момент, когда Аксель собирался выпрыгнуть, приближался с каждой секундой. Над первым же крупным поселком он оттянет защелку, крышка люка откроется, и он бросится вниз. Ему, правда, еще надо будет надеть парашют, лежавший в узком проходе у двери, которой заканчивалась задняя часть фюзеляжа.
Нужно ли ему прощаться с экипажем? Может ли он доверять этим людям? Это же не те бывшие товарищи, с которыми он летал годами, — те, конечно, поняли бы его и даже помогли бы. Им бы он мог рассказать все, что пережил и выстрадал за последние два года. С ними Аксель мог бы поделиться своими мыслями, которые сформировались за это время под влиянием отношений с французами, которых заставили «добровольно» поступить на немецкую военную службу, потому что в случае отказа их семьи сгинули бы в концлагерях; с чехами, которых объявили немцами и одели в немецкие мундиры, хотя те ни слова не понимали на «родном языке»; с антифашистами, которые только благодаря случайности не попали в концентрационные лагеря; со многими военными, которые отказывались выполнять человеконенавистнические приказы или хотя бы недвусмысленно выражали свое негативное отношение и к ним.
Да, своим бывшим товарищам он обязательно рассказал бы про все это. Рассказал для того, чтобы пробудить их и вырвать из того состояния бездумной, смиренной покорности, красиво именуемой солдатским подчинением, а по сути своей являющейся не чем иным, как безнадежным малодушием и трусостью перед собственной ответственностью. Своим бывшим товарищам он должен бы был помочь найти верный путь к другой, лучшей Германии. Но как вести себя с этими людьми? Он же так мало знает их...
Аксель Кролль внимательно рассматривал землю, жителям которой собирался доверить свою жизнь. Над ним, на расстоянии вытянутой руки, торчала толстая, неуклюжая пушка, гладкий ствол которой был направлен вниз. Прямо над головой свисал магазин, в котором лежало двадцать пять смертоносных двадцатипятимиллиметровых снарядов. Слабым нажатием указательного пальца он мог бы послать вниз смертоносные заряды, но Аксель не думал об этом. Самолет приближался к цели, и бортмеханика захватили другие заботы.
— Клаус, пора! — рявкнул по СПУ Густав.
В тот же миг Клаус Зоммер выключил автопилот, все это время самостоятельно поддерживавший заданную высоту, направление полета и положение машины; одновременно ручным акселератором он убавил газ, чтобы моторы вдруг не взревели, когда машина пойдет на снижение. Все члены экипажа усилили бдительность, при этом каждый занялся своим делом. Этот момент Аксель использовал для того, чтобы надеть на себя парашют. Раз, два — и застежка привязного ремня щелкнула на груди. Он был готов.
Тем временем машина начала резко снижаться.
— Три с половиной... Три тысячи... Две с половиной... — докладывал Клаус высоту.
Аксель сорвал с головы кислородную маску.
Они приближались к нижнему краю жидких облаков. Туманная завеса стремительно проносилась мимо самолета. Показался объект атаки — маленький российский городок, скорее поселок, заслуживающий внимания лишь тем, что на его станции сходились две железнодорожные ветки. Ни одной казармы, ни одного танка, ни одной военной машины видно не было, лишь отдельные солдаты изредка мелькали среди толпы гражданских, женщин и детей, толпившихся на вокзале возле поезда. Увидев самолет, они, как насекомые из растревоженного муравейника, рассыпались во все стороны.
Ни один пулемет, ни одна зенитная пушка не отражали налет.
Клаус снова вывел машину в горизонтальное положение: заданная для бомбометания высота — две тысячи метров — была достигнута. Теперь пилот должен был только держать взятый курс и реагировать на команды Густава, сидевшего рядом и напряженно всматривавшегося в оптический прицел бомбардировочного аппарата. Три минуты должен был лететь так Клаус, а Густав за это время — определить высоту, направление ветра и скорость полета, влияющие на траекторию падения бомб. Наконец, Густав навел перекрестие на цель.
С этого момента вряд ли можно было предотвратить гибель многих людей там, внизу. Бомбы уйдут к земле автоматически, как только образуется соответствующий угол между оптическим прицелом, направленным на цель, и машиной. Тогда из бомбовых кассет устремятся вниз все тысяча пятьсот килограммов динамита и фосфора, неся с собой смерть и разрушения.
Аксель собирался выпрыгнуть сразу после бомбометания, прежде чем Клаус вновь направит машину ввысь, за облака. Иначе Вернер на секунду может глянуть вниз и заметить закрепленный на нем парашют.
Конечно, он сумеет выпрыгнуть раньше, чем радист успеет предпринять какие-то действия. Но что потом? Достаточно самолету один раз развернуться, и парашютист будет прошит, а его парашют растерзан бортовыми пулеметами. Нет, возможность неблагоприятного исхода, даже маловероятного, надо было учитывать. Хотя для Акселя основной риск заключался не в этом, а в том, что население непосредственно после бомбардировки вряд ли встретит его радушно. Но в России — об этом он знал точно — нет «приказа фюрера», который объявлял бы вне закона каждого вражеского летчика, позволяя расстреливать его на месте, и это давало некоторые шансы.
— Что за черт? Где же здесь военные склады? — воскликнул вдруг Густав, прервав тревожные мысли Акселя. — Ни одного мало-мальски важного объекта!.. Чертовы свиньи!..
Аксель насторожился. Послушный раб не будет прибегать к подобным выражениям, так может говорить только неравнодушный, мыслящий человек. Внезапно у него вырвалось:
— Там дальше поле!
И хоть поле было не настоящее, а, скорее, поросший деревьями луг, для летчиков каждый промах в бомбометании означал «попасть в поле», так же как для пехотинцев каждый выстрел мимо — «попасть в небо».
Что же случилось с Густавом? Может, он просто прозевал цель? Бомбы отделились от самолета только над самым вокзалом. Это означало, что теперь они взорвутся далеко за железнодорожной колеей, вдали от толпы, разбегавшейся внизу. Аксель снял руку с задвижки донного люка. Неужели это настоящие товарищи, которым можно открыться?..
Самолет опять набирал высоту. Снова моторы ревели на полную мощность. Внезапно раздался страшный треск, похожий на серию выстрелов…
— Перебои в левом моторе! — послышался спокойный голос пилота.
Одно движение — и парашют снова лежит на своем месте, а Аксель в толстом комбинезоне и высоких унтах неуклюже пробирается вперед.
— Сто процентов свечи закоптились! — крикнул он Клаусу прямо в ухо.
Тот одобрительно кивнул и плавно двинул вперед левый акселератор до отметки «нормально», а потом дальше — вплоть до последней засечки. Мотор получил больше топлива, и теперь был перегружен. Он все еще периодически «постреливал», но пропуски зажигания редели, и вскоре голубое пламя на выхлопе показало, что двигатель работает на максимальных оборотах. Когда Клаус вновь отвел ручной акселератор в нормальное положение, голубое пламя исчезло.
Аксель хотел было уже пробираться обратно к своей «ванне», но Густав подтолкнул его на сиденье за своей спиной: теперь ему стоило лишь чуть податься вперед, чтобы крикнуть что-нибудь на ухо Густаву или Клаусу.
Они вошли в облака. Клаус уменьшил газ, и безудержный грохот сменился успокаивающим гулом. Аксель понял: экипаж принял его — ведь место за пилотом и штурманом позволяло поддерживать с ними непосредственный контакт; отсюда перед ним открывался такой же обзор, как и перед Клаусом. Он понял, что ему, старому пилоту, решили доставить маленькую радость, потому что он, по сути, не имел права оставлять свой, изолированный от других, неудобный боевой пост, тем более над территорией противника.
Его охватило чувство, словно в лице новых коллег он отыскал таких же людей, которые были когда-то в его экипаже. В них зародились те же сомнения, что у него три года назад, когда ему пришлось сбрасывать бомбы на беззащитные английские города. У него самого те сомнения переросли в твердое убеждение, что война эта уже и не война в привычном понимании, а обычное убийство. Уничтожение населения противника любой ценой, независимо от того, военные ли это в мундирах или гражданские — старики, женщины, дети. В этом убедил его Сталинград, это доказали ужасные налеты на беззащитные города. Но Аксель знал и то, что именно молодым людям, которым с детства внушали понятия героизма, повиновения, стойкости, чрезвычайно трудно было освободиться от традиционных взглядов, и что путь к непредвзятому мышлению и осознанным действиям был для них долгим и мучительным.