Дядюшка обиделся основательно. Он сам поднялся в свою комнату и закрылся изнутри, заявив, что объявляет голодовку. Повариха долго сокрушалась по этому поводу, но я не особо переживала, потому что уже поняла характер Тимофея Яковлевича. Он был истеричен, а это лечилось только полным игнором. Как гласила современная поговорка: «Мужские истерики и нравоучения переносятся легче, если пока он орет, и машет руками, наигрывать в голове мелодию из «Деревни дураков». Некогда мне было носиться с его обидами. Жрать захочет, сам выползет из своей берлоги.

Так и случилось. Через сутки Тимофей Яковлевич потребовал хлеба, и я позволила дать ему еще и каши. Не дай Бог ослабеет, что с ним потом делать? Да и все-таки во мне теплилась надежда, что он возьмется за ум. Помощь в парикмахерской не помешает.

Прошло три дня. Жизнь шла своим чередом, согретая жарким летним солнцем и ароматом травы. Которую, кстати, не мешало бы покосить. Ею заросло все вокруг дома, и к парикмахерской вела лишь узкая тропка, что не лезло ни в какие ворота.

Я занималась каждое утро, с удовольствием надевая свой «спортивный прикид», вызывающий у Акулины приступ веселья. Она прибегала посмотреть на меня и, усевшись на стуле, комментировала происходящее в своей беспардонной манере. Но я уже не обращала на нее внимания, а порой тоже не могла удержаться от смеха.

В эту ночь я долго не могла уснуть, размышляя над тем, какие бы новшества ввести в свой «брадобрейский бизнес». Масло… Да! Но для начала нужно узнать, где его взять, какова цена сего удовольствия, да и вообще…

Целый час я вертелась в кровати, а сон все не шел. Тогда мне в голову пришла мысль, что нужно потренироваться. Не проводить же время впустую? Пусть даже и ночное. Напялив на себя шаровары, я не стала зажигать свечи, чтобы не привлекать внимания. Лунного света вполне было достаточно. В открытое окно залетал свежий ветерок, в котором чувствовался сладковатый аромат ночной фиалки, и я испытывала настоящее удовольствие от тишины, царившей в доме.

Но длилось это недолго. До моего чуткого слуха донеслись голоса. Сначала я подумала, что это поздние прохожие, но голоса не удалялись. Кто-то находился под окнами дома.

— Не поняла… — прошептала я, поднимаясь с пола. — Это еще что такое?

Быть беспечной в моем положении — непозволительная глупость. Во-первых, мы беглые, а во-вторых, придурков вокруг тоже хватает.

Я подошла к окну и, не высовываясь, прислушалась.

— Окно в ее комнате открыто. Тряпку в рот, мешок на голову ей натяну, и делов-то! — говорил мужской голос с неприятными, вкрадчивыми нотками. — А ты принимать ее тушку будешь! Она мелкая, заяц тяжелее!

— И чего потом? Куды ее? — раздался второй голос. — Я ни черта не понял!

— Куды, куды… в трактир! Барин сказал, что девку опозорить надобно! Он там нас ждет с добычей! — тихо засмеялся его собеседник. — Потешится, небось, а опосля на люди ее вытащит! Вот смеху-то будет! Завтра весь город гудеть станет о том, что родственницу Яковлича по трактиру мужики тягали!

— Хорошо быть барином… — с завистью вздохнул второй. — Чего хочу, то и ворочу… И бабы тебе, и вино с картами…

— Ладно, не вздыхай. Давай дело делать. Время-то за полночь перевалило.

Ага… ага… Как интересно…

— Какое хорошее, тихое место… — прошептала я, потирая руки. — Даже матом ругаться не хочется…

Можно, конечно, было столкнуть бандита с окна и поднять шум, но я, как настоящий русский человек, легких путей не искала. И уж точно не собиралась облегчать жизнь этим утыркам, нанятым Жлобинским сынком. Мешок на голову говорите? Ну-ну…

Я засунула под одеяло свою одежду, а сама притаилась рядом в темном уголке, чувствуя прилив энергии от адреналина. Эх, раззудись плечо!

Вскоре в оконном проеме показалась мужская фигура. Бандит осторожно слез с подоконника и направился к кровати. Дождавшись, когда он окажется от меня на расстоянии вытянутой руки, я шагнула из темноты и ударила его в боковую часть шеи.

Да, это удар «ниже пояса», но, как говорится, на войне все средства хороши. Мужик вырубился сразу, потому что я попала точно в сонную артерию.

— Ну что, прынц, посмотрим, кто ты есть.

Но морда этого урки была мне незнакома. Хотя вряд ли сюда бы после нашей незабываемой встречи явились Терентий с Егором.

— Тряпку говоришь в рот? — я выдернула из рук мужчины какую-то ветошь, затолкала ему в рот, а потом надела на голову мешок, уготованный для меня. — Ну что, темный рыцарь, тебя товарищ ждет…

Подтащив бессознательного злодея к окну, я с трудом, но все же перевалила тяжелое тело через подоконник.

— Давай, Фрол! Я туточки! — послышался тихий голос его подельника. — Опускай тушку!

Сейчас я опущу тебе тушку…

Не особо церемонясь, я столкнула бандита вниз. Здесь было невысоко, поэтому ничего с ним, кроме пары синяков, не случится. Под окном громко крякнуло. Видать «тушка» приземлилась прямо на своего товарища.

Забравшись на подоконник, я мягко спрыгнула в густую траву и с улыбкой наблюдала, как под упавшим телом копошится еще одно. Наконец он выбрался и завертел головой, не понимая, что происходит.

— Ку-ку, дядя, — почти ласково произнесла я, прежде чем толкнуть его ногой в грудь. — Дружка своего забирай, и валите отсюда, пока я добрая.

— Шала-ва-а-а… — выдохнул мужик, пытаясь подняться.

Да что ж они все это слово повторяют? Вот зря… Зря же…

— Строг этикет самурая: Кто ругательным словом обзывается — тот сам так называется. Японская мудрость. Ну, чё, банзай, что ли? — я ударила его по темечку и бандит обмяк, завалившись на траву. — Скучно, девочки…

Мне хотелось продолжения, ибо злость на Жлобиных распирала меня изнутри. Опозорить меня, значит, хотели? Мг… мг… Щаз. Но что я могла сделать? Не с войной же идти на купца?

— Еленочка Федоровна, а чево тут?

Я чуть не подпрыгнула, услышав тоненький, заспанный голос.

— Прошка! Ты чего не спишь?! — я обернулась и увидела мальчишку в ночной сорочке.

— До ветру вышел, слышу: тут возня… Потом кто-то говорит «шалава»… Вот и залюбопытничал… — он приблизился. — Ой, Еленочка Федоровна, вы опять кого-то отоварили?

— Жлобинских, похоже. Нужно Селивана разбудить, чтобы он отволок их подальше отсюда, — пошла вокруг дома к главному входу. — А ты спать иди!

— Вот, гады! — зло произнес мальчишка, семеня следом. — Еще и обзываются! Был бы я взрослым, как наподдал бы за вас, Еленочка Федоровна! Вы же меня научите?

— Научу. Спать бегом! — улыбнулась я. — Завтра работы у нас полно.

Селиван долго смотрел на валяющихся в траве мужиков, а потом философски произнес:

— Хорошо взбутетенить кого-то тоже надобно. Оно для ума полезно и разумения. Только я вот в толк не возьму, вы, что ли, барышня их мехом наружу вывернули?

— Услышала, что в окно кто-то лезет и приложила кочергой, — соврала я, на что он ответил:

— Я завтра придумаю, чтобы не лазили. Может за квартальным послать?

— Нет, не нужно. Отволоки их подальше. Что толку от квартального? Они по указке Жлобина сюда явились. Вряд ли Яичкин против него пойдет, — чтобы это понять, много ума не надо было. — Тут нужно осторожнее быть.

Но осторожнее не получилось… Рано утром вся округа гудела от невероятного по своей нахальности события. На Жлобинских воротах здоровенными буквами было написано: «Квашня Шалава!!!».

Это за завтраком рассказала Акулина, которая бегала на рынок за свежим молоком.

— Только и разговору за купеческую дочь! Люди смеются, бегут посмотреть, да там уж все смыли! Говорят, купец рвет и мечет! Даже сказал, что деньгами осыплет того, кто скажет, чьих рук дело!

Но я уже догадывалась, кто этот борец за справедливость. Прошка!

Мальчишка и не отпирался. Он, насупившись, смотрел себе под ноги, пока я отчитывала его, а потом сказал:

— А чево они вас обзывают?! Пущай докажут, что это я!

— Ты где писать научился, горе? — я не могла на него долго злиться.

— Дык, когда мамка еще живая была, работала у попа поварихой. Меня с собою брала… Дьячок и научил букавам, — ответил Прошка, улыбаясь. Он уже видел, что я не злюсь. — Не переживайте, Еленочка Федоровна! Хотите, я им еще под калитку по большой нужде схожу?

— Прошка! Зараза! — в душе хохоча, я замахнулась на него. Но того уже как ветром сдуло.