Отвечая на вопросы друзей из области искусства, которые спрашивают о моем неослабевающем интересе к Гринбергу, я обычно просто указываю на то, насколько силен мой личный опыт чтения этого автора. Такое указание на страсть и увлеченность не может быть достаточной гарантией нашей правоты, но оно по крайней мере означает, что мы не пускаем пыль в глаза, а это уже снимает значительную часть проблем интеллектуальной жизни. Почти каждый может вспомнить какое-нибудь замечательное лето, проведенное за чтением работ одного-единственного автора или группы авторов, связанных друг с другом, такое лето, когда с твоей головой происходит что-то необратимое. У меня было два таких лета, разделенных более чем двадцатью годами, и они выделяются тем, что у них не было очевидной связи с моей профессиональной специальностью, метафизикой, поскольку энергия черпалась исключительно из необъяснимого удовольствия чтения. Одно лето было проведено в непрерывном чтении Фрейда, а другое – всех работ, вплоть до самого последнего слова, Гринберга1. Самое меньшее, что можно сказать, так это то, что это два автора, которых можно отнести к числу самых изящных писателей своего столетия, и, вопреки широко распространенному мнению, нет способа писать хорошую прозу, если ты не напал на что-то реальное, что превосходит возможности литературного описания. Оба автора занимают абсолютно честные позиции по некоторым спорным вопросам, и обоих часто называют устаревшими, хотя они, собственно, и задали те концептуальные рамки, в которых о них позже будет вынесено негативное суждение. Фрейд и Гринберг высказываются мягко и авторитетно. Какую бы агрессию они ни проявляли в своих личных делах, в качестве авторов они не кажутся мне снисходительными к читателю: похоже, они ожидают, что все мы способны приблизиться к их мастерству.
Но даже учитывая все это, многие продолжают считать Гринберга фигурой в общем-то архаической, которую опровергла последняя половина столетия художественной практики, о чем, например, говорилось в письме моего друга Везели, которое цитировалось ранее. Конечно, Гринберг как критик начиная с 1960-х гг. не слишком симпатизировал основным фигурам из мира искусства, поскольку почти всех их он считал печальным отклонением от передовой линии модернизма. Дюшан (более ранняя фигура, господство которого стало ощущаться, однако, только в 1960-х гг.) просто не был, с его точки зрения, «хорошим художником», и то же относится к Энди Уорхолу (lw 221). Бойс, по его словам, был скучным, а Герхард Рихтер – недостаточно хорошим. Это само по себе не причина для беспокойства, даже с точки зрения тех, кто считает такие частные суждения ложными: самое сложное в любой области – выявить и оценить таланты в поколениях, которые моложе твоего собственного. Если бы Кант дожил до Мафусаилова возраста и мог прочесть зрелые философские труды Гегеля, а также феноменологию xx в., французский постмодернизм и собрание сочинений Делеза, он, скорее всего, высмеял бы всех этих авторов; собственно, он и правда пошел по этому пути, когда отверг своего первого важного наследника, Фихте. То же наверняка можно было бы сказать и об авторах «Федералиста», если бы их можно было воскресить и попросить оценить различных президентов сша, в том числе лучших, не говоря уже о худших. Гринбергу не повезло в том, что его карьера пересеклась с усилением позиций постформалистских художников, которых он отвергал, считая лишенными вкуса отступниками. По этой причине он стал не просто классиком, которым можно было бы невозбранно восхищаться, а, скорее, назойливым дядюшкой, который мешал сбыться мечтам молодежи, за что его так никогда и не простили.
Но он все равно классик. Последние семьдесят лет американского искусства были либо гринбергианскими, либо, что случалось чаще, пламенно антигринбергианскими, так же как два последних столетия философии определялись относительно Канта. Однако от неприязни трех поколений художников Гринберга должен оградить не только его статус автора, обладающего непреходящим значением. Другой фактор состоит в том, что Гринберг принадлежит более широкому интеллектуальному течению, охватывающему ряд разных областей, а потому его мысль – феномен, который не ограничивается миром исключительно искусства. Вскоре мы будем обсуждать этот момент.