Скоро все затерялись в толпе. Но натянутость отношений между Нильсом и Хольстрем постоянно ощущалась. Андреас не понимал, почему. Сейчас вокруг скульпторши выплясывала группа норвежских дамочек, которые посыпали ее конфетти и пестрыми матерчатыми цветами. Она должна была одновременно отбиваться ото всех и, стоя посредине, воинственно размахивала своим индейским оружием. Одна венская художница пригласила Андреаса, который безвольно разрешил вести себя в танце. «Я сразу тебя заметила», – сказала она и, задумавшись, мечтательно налегла на него своим сильно надушенным корпусом. Она, оказывается, была здесь по поручению большого модного журнала и в служебном рвении время от времени старательно делала в своем блокноте в красной шелковой обложке беглые зарисовки костюмов. «Здесь празднует вся Европа», – сказала она и еще сильнее прижала партнера к себе. В танце они задели одного несдержанного испанца, который стал театрально ругаться им вслед.

В одном зале даже была установлена карусель. Со множеством маленьких белых лошадок, серебристая, она кружилась и позванивала. Вцепившись в холки лошадок, под оглушительный визг, все дамы демонстрировали свои прекрасно сложенные шелковые ножки. Но на одной из лошадок можно было заметить седовласого американца, который галопировал на ней под всеобщий смех, – такой смешной сказочный князь. По углам зала и там, где потише, ходили прилично одетые молодые люди, предлагавшие всем солидно выглядевшим господам непристойные фотографии в открытых конвертах. «Tres cochon»¹, – шептали они, предлагая, – «indeed»², – добавляли тихо, потому что по их убеждению все иностранцы были англичанами или американцами, – «tres cochon». Здесь же сидели поодиночке дамы, прилежно склонившиеся над своими зеркальцами с помадой, тенями и пудреницами.

¹ Настоящие свиньи (фр.)

² Точно (англ.)

В одном из главных залов неожиданно начался переполох. Над толпой показалось детское лицо – кого-то триумфально подняли. Крик становился все отчетливей, пробивал себе путь, принимал очертания. Мощный торговец картинами из Берлина усадил Нильса на стул, подхватил его вместе с другим подвыпившим художником, и теперь они вдвоем несли его над собой, совершенно смущенного. «L’enfant du siecle¹, – выкрикивали они с посиневшими лицами. – Messieurs, Mesdames, voile l’enfant du siecle!!»²И хотя никто не мог взять в толк, что имелось в виду, никто не понимал этого бессмысленного восхваления мальчика двумя толстыми господами – все равно все кричали, заразившиеся и наэлектризованные. «L’enfant du siecle voile³, – неслось по всем залам. Vive l’enfant! Vive notre enfant du siecle»⁴. Нильс, поддерживаемый множеством рук на своем стуле, смеялся как пьяный, не понимая, что происходит. Его галстук развязался, хманишка расстегнулась, в его всклокоченных волосах играл яркий свет, отбрасываемый люстрами. Вокруг него пританцовывала карлица, шепелявившая восторженно, и вела себя как чертик, выскочивший из табакерки. Русские дамы, с потекшей по лицу тушью, хлопали в ладоши, склонившись вперед так, что застежки на их шелковых платьях открылись, да и сами они, похоже, впали в маразм. Крик испанцев превратился в охваченный энтузиазмом яростный вой. Японцы со смешными мышиными гримасами попискивали среди всего этого, венки наслаждались происходящим, закутавшись в серпантин, в полном восторге, очарованные бесчинством, но среди всего выделялись голоса тех норвежских дам, которые одержимо щебетали по-птичьи, исполняя безмозгло-радостную песнь жаворонка. Лишь американец в одиночестве по-прежнему галопировал на своем звенящем коне, удивленный, что на него вдруг все перестали обращать внимание. Одна из одиноких дам, используя его заброшенность, обратилась к нему с деловым предложением. «Ecoutez, monsieur»⁵, – произнесла она быстро, после чего тут же потребовала от него сто франков.

¹ Дитя века (фр.)

² Дамы и господа, вот дитя века! (фр.)

³ Вот дитя века (фр.)

⁴ Да здравствует дитя! Да здравствует наше дитя века! (фр.)

⁵ Послушайте, месье (фр.)

Велосипедист крутил ногами на стене. Над туалетом непристойно осклабилась дама. Оркестры во всех залах разом грянули туш, а все художники, литераторы, модельеры и актеры, все кокотки и рукодельницы ликовали на языке, который был родным лишь для немногих из них. Они воздавали почти бессмысленную хвалу тому, кого не знали. «Vive enfant du siecle!» Даже Андреас замер во время танца в руках своей болтливой венки. Она бестактно трепалась о нем, говорила, что у нее такое чувство, как будто она переживает исторический момент, хотя это всего-навсего карнавальные проказы, интернациональные шутки богемы. Она даже перестала замечать, что ведет того, на кого «сразу же обратила внимание». В этот миг он едва сдерживал слезы.

Одна из высоких англичанок привстала сзади Нильса на цыпочки и прижала ему волосы огромным розовым венком, который, по-видимому, поспешно доставили ей из ближайшего цветочного магазина. «Oh, wonderful, wonderful!»¹– шептала тощая подруга и трясла головой от охвативших ее чувств.

Тут Нильс спрыгнул со своего трончика вниз. Утомленный смехом и суматохой, он прижался к одному из толстых господ, а дамы окружили его надушенной толпой. «Ah, quelle beaute! Quelle belle jeunesse!»² – шептали они вокруг него, и торговец картинами, который устроил весь этот шум, трепал его за волосы.

¹ О, чудесно, чудесно! (англ.)

² О, какая красота, какая прекрасная юность! (фр.)

Но Нильс, отбиваясь от него, наконец нашелся, что сказать. Смеясь, он откинул со лба прядь и, пытаясь улизнуть сквозь толпу, крикнул им всем звонким голосом: «Вы с ума сошли!!» – и исчез.

***

Это был «Кло-Кло-Кло» – фестиваль искусств, самое экстравагантное место встречи необузданной международной публики богемного толка, это был блестящий бал интеллигенции и одновременно жизнерадостного общества. Тот, кто не побывал на нем, должен был сожалеть об этом. Его анонсировали безумно смешной рекламой, но пышностью своего буйного веселья он наяву превзошел все ожидания. Весь бомонд был здесь. Поглядывали на великих художников, кутивших в углу со злопыхательскими лицами. Популярный поэт танцевал с кучерявой негритянкой. Американец катался на карусели, а венки пребывали в восторге. Нашли карлицу, которая пела шансон, а богатая англичанка украсила розами «l’enfantdusiecle».

Что еще было? Что произошло в дальнейшем? Сенсация за сенсацией. Боксер, чей портрете широкими скулами выделялся на фоне черного бархатного полотна, благосклонно явился собственной персоной, пожал руки всему бомонду, и его в ответ радостно приветствовали. Знаменитая певица исполняла где-то искусные мотивы, в то время как пара танцоров в котелках и с накладными носами исполняла степ в соседнем зале. Запахи концентрировались, на лестнице уже лежали парочки, тесно сплетясь в объятиях. Посреди толчеи венская рукодельница обмахивала своего бледного кавалера черными страусовыми перьями. Карлица перемещалась по всем залам – кокетливый горбатый демон в золотистом платье-кольчуге.

И тут поднялась новая суматоха. В эпицентре ее вновь оказался светленький паренек со звонким голосом, которым они только что восторгались, не зная почему. По-видимому, ему везде надо было быть.

Началось с перебранки. Парочка – блондинчики длинная индейская дама – общалась чуть энергичнее обычного. Сначала это не бросалось в глаза. «Я туда больше не пойду! – кричал мальчик, – я не хочу больше на эти омерзительные тренировки! Я сегодня весь день разбит! Мое тело слишком хорошо для всего этого!» – воскликнул он и гневно рассмеялся. Но длинноногая парировала: «Для чего хорошо твое тело?! Ты – слабак, вот в чем все дело! Это я тебе говорю здесь, в присутствии всех: я вышвырну тебя из дома, если ты больше не хочешь работать в цирке!» «Ого!» – сказал он и вздернул нос. Не стесняясь в выражениях, они начали ругаться. Окружающие смеялись, вокруг них уже собралась группа зевак. «Для чего хорошо твое тело?» – вновь и вновь выкрикивала женщина, и перья покачивались над ее покрасневшим лицом. «Ты вообще знаешь, почему они сейчас поднимали тебя? Ты – подстилка для всего Парижа!!» – взвыла она, словно в триумфе, ему в лицо. Ее глаза, ставшие искрящимися словно кремни от бешеного легкомыслия и дрожащей жажды схватки, встретились с его – более светлыми, блестящими. А маленькие француженки подсмеивались над ней: «Ah, les allemands – ils disputent»¹ – и показывали на нее пальцем.

¹ Ах, эти немцы - они спорят (фр.)

Не успел никто оглянуться, как парочка, сцепившись в клубок, покатилась по ковру. Как они били друг друга! Внизу оказывался то один, то другой. Вот женщина лежала на нем во весь ее рост, вцепившись ему в волосы и колотя его головой об пол. «Для чего хорошо твое тело?» – орала она ему в лицо. А он, озверев от боли и ярости, ревел ей недвижными губами в ответ. Всеобщее удовольствие, с которым поначалу все наблюдали за забавной борьбой, сменилось беспокойством. Послышались призывные крики к официантам, которым пора было бы уже разнять парочку, истекающую кровью. «Garqon! Vite, vite, garqon!»¹ – закричали бедные кокотки. Остальные наоборот хотели большего, аплодировали и топали, в то время, как журналисты уже выхватили свои блокноты, почуяв чрезвычайное происшествие. Теперь уже мальчик стоял на ней коленями, а она лежала на полу, и он прижимал ее плечи коленями. Ее счастье, что он не разбил ей лицо кулаком, а ведь тот, кто был сверху, имел такое право. «Ты меня соблазнила! – выл он, сидя на ней. Кровь стекала по его лбу. – Почему ты меня подобрала? Зачем ты взяла меня к себе?! Она сказала, что любит меня!» – усмехался он разъяренно над ней. «Что нас вообще связывает? Для чего хорошо мое тело? Для тебя оно слишком хорошо!!» И потом внезапно, избивая ее обоими кулаками: «Баба! Баба!!» То, что она лежала под ним так тихо, так тихо и вытянувшись всем телом, отрезвило его. Он поднялся, беспомощно встал рядом с ней. Его лакированные туфли были в пятнах крови.

¹Официант, быстрее, быстрее! (фр.)

Кто-то взял его сзади за плечо. Голос тихо сказал: «А теперь пошли!» – и через испуганно открывшийся им в карнавальной суматохе проход увел его прочь, к выходу.

Андреас и Нильс шли вместе вниз по красному коридору. Их никто не остановил. Андреас положил руку на плечо истекающего кровью. Нильс безвольно, словно в смертельной усталости, прислонился к нему, накинув на ходу пальто. Андреас почти испугался этого чужого взгляда, казавшегося загадочно устремленным в пустоту.

Между тем в зале вокруг Герты Хольстрем образовалась робкая толпа. Герта сидела на полу, как жалкий побитый школьник, обливаясь кровью и всхлипывая в свои большие руки.

4.

Потом они сидели вдвоем, рядом, в темном трясущемся автомобиле. «Теперь тебе к ней нельзя», – сказал Андреас, не решаясь посмотреть на него. Но тот уже смеялся, хотя странным смехом, какого Андреас никогда еще от него не слышал. «Нет, – сказал он, – теперь нельзя».

Андреас спросил его: «А что теперь? Ты знаешь, что будешь теперь делать?» – но ответа не услышал.

Нильс насыпал себе из пакетика на тыльную сторону ладони белого кокаину. Он осторожно поднес руку к носу и втянул порошок.

Андреас больше не решался заговорить с ним. Так вот почему его взгляд был таким потемневшим! Вот почему он сидел так тихо, так необъяснимо тихо и отрешенно рядом с ним. Андреас вспомнил маленького Бориса, который кротко и оцепенело сидел в «Райском садике», ожидая, пока его кто-то возьмет с собой.

Но Андреас все же заговорил с ним. «У тебя будет ребенок, – сказал он непосредственно и нежно прикоснулся к его руке, – слышишь, у Франциски скоро появится ребенок от тебя. У нас будет сын».

Покачиваясь от езды, Нильс сидел, погрузившись в себя. Кровь на его лбу остановилась, волосы висели сосульками. На полуоткрытых губах, которые, казалось, пили темноту, виднелась улыбка: неискоренимая, неудержимая, неопределенная. Пальто висело на нем большими складками, как накидка крестоносца. Испорченный галстук болтался, туфли с вырезом были грязны.

О чем говорила эта улыбка, что она знала? Улыбалась она ребенку, который был зачат и должен был появиться на свет? Или это была всего лишь оцепенелость от яда?

Андреасу хотелось думать, что в этой блаженной отрешенности содержится таинство одинокого тела – сладкая тайна тела.

Нильс неожиданно крикнул шоферу, чтобы тот остановил машину: он хочет выйти и прогуляться – здесь находится рынок.

Шофер, привыкший к разного рода чудачествам, ничего не говорит, берет деньги и уезжает. «Да, les Halles¹– это лучший во всем Париже», – говорит Нильс быстро, но все еше удивительно тяжелым языком. «Лучший – во всем Париже», – повторяет он и коротко смеется.

¹Крытый рынок (фр.)

В своем черном пальто-накидке он стоит посреди улицы. Шляпу он уже где-то потерял. Он не пьян, но в его движениях есть что-то развязное, и по его глазам ничего нельзя понять. Андреас размышляет совершенно о другом – о дурном белом порошке, о крови, сочащейся на лбу, но после небольшой паузы он неожиданно произносит, да и то лишь, чтобы что-то сказать: «Les Halles – это же «чрево Парижа». Но Нильс сказанное даже не улавливает. «Ну, пошли», – говорит он кратко, и они идут вниз по улице.

Улочка, по которой они идут, совсем узкая, но и на ней уже выставлены горы зелени. Совсем рядом улочка выходит на площадь, уже виден ее свет.

Нильс разговорчив и шумен. Он покупает у седой сморщенной бабки, которая зорко следит за своей зеленью, чтобы ничего не украли, пучок редиски – маленький пучочек из огромной горы – и вгрызается в нее так, что раздается громкий хруст. С испанским продавцом фруктов он торгуется из-за апельсинов, нототупрямо не хочетуступать и уверяет, что ночью это якобы запрещено. Нильс на слабом французском приводит в пример седую старушку, которая с готовностью торговалась, продавая редиску, но южанин, скептически склонив голову, поднимает свою плоскую ладонь в горьком жесте еврейского сомнения, как будто хочет намекнуть на то, как потрясающе много обмана еще встречается на этой земле. Несолоно хлебавши Нильс движется дальше. В маленьком кабаке он собирается выпить шнапсу, заходит туда, а растрепанные женщины за стойкой смеются, потому что его белый галстук болтается распустившись. Но он, опершись о стол напротив, смеется вместе с ними и даже спрашивает, поднося ко рту черноватый стакан со шнапсом: «Nous sommes dreles, n’estpas?»¹ – и заставляет Андреаса выпить. Но вежливые барменши хихикают, отмахиваются от него: «Oh, pourquoi – pourquoi, Messieurs? Pourquoi dreles? Mais non, Messieurs»,² – при этом они сотрясаются от смеха, и парни, выпивающие в глубине зала, тоже смеются, смеется и толстый красный хозяин заведения.