Герта Хольстрем была большой и худой как спортивный юнец. У нес было широкоскулое лицо слегка американизированных, но все же привлекательных молодых людей. Волосы, коротко стриженные на затылке, были зачесаны вперед на лоб, почти на глаза. Ее общение с Андреасом Магнусом было каким-то сбивчивым. «Я, собственно, всегда сожалела, – сказала она и серьезно покачала головой, – что наш Нильс с самого начала не пошел в цирк – разумеется, это единственная подходящая для него профессия». На это Андреас с опаской уточнил, не собирается ли тот сейчас учиться этому? И она, эдакий большой жилистый парень между бронзовых зверюшек, ответила: «Как, вы разве не знаете? Он каждый день работает на трапеции у Х.Б. Монелли. Но, кажется, он уже староват, да к тому же и терпения у него не хватает». Пока они вдвоем курили сигареты, Герта Хольстрем говорила о цирке вообще, о борцах, о маленьком Уильямсе, с которым недавно случился несчастный случай. Она ничуть не опечалилась, рассказывая об этом, ее глаза светло сияли, потом она перешла к зверушкам. «Мои лошадки», – сказала она и погладила холодные холки вставших на дыбы жеребят так нежно, словно они жили и дышали. В завершение она задумалась – и склонила лицо над зверями: «Тело, да, да». И она засмеялась, окутанная клубами дыма, сквозь которые пробивались лучи солнца.

Скандинавки начали собираться. Они отставили чашки в сторону, оживились. Стоя они оказались маленькими и чуть полноватыми в своих весенних костюмах, которые все были разного цвета – у одной красный, у второй – голубой, у третьей – желтый. Для середины марта эти костюмы были слишком уж летними – довольно легкими. Но их, пожалуй, носили и летом тоже. Началось грандиозное прощание, с объятиями. Герта Хольстрем поцеловала руку каждой, и для каждой у нее нашлось небольшое напутствие. «Приходите еще, – говорила она, а маленькие пестрые дамы радостно смеялись в ответ, – это опять было так замечательно». Потом они все вышли. Нильс проводил их до дверей. Едва смолкло их щебетание, как Герта Хольстрем развела сильными руками. «Ах, – сказала она, вздыхая, закинув голову, – бабы – дуры, впрочем, они еще и некрасивы, да, бабы – дуры», и рассмеялась в розовый потолок мелким смехом, в котором звучали брезгливость и презрение. После этого она запустила пальцы в густые волосы Нильса. «Ты – лучше», – сказала она и так схватила его, что ему стало больно. «Ой, ой», – воскликнул он и запрокинул голову назад, одновременно пытаясь отомстить и вцепиться ей в волосы. Это выглядело, как будто играют два молодых щенка.

Потом они вместе поднялись по крутой винтовой лестнице на крышу, чтобы посмотреть сверху на большой город. Хольстрем поднималась впереди, карабкаясь ступенька за ступенькой, подтягивая ржаво-коричневую льняную юбку, постоянно рассуждала о второсортности собственного пола. «Все, что связано с женщинами, неинтересно», – выкрикнула она раздраженно и вытолкнула дверь люка на крышу. Ослепленные они стояли наверху.

Нечеткий, растворившийся в своей необъятности, светлый и далекий город лежал как вода у их ног. Из дымки, белесо окутывавшей его, поднимался мощно растекающийся шум. Изредка отдельные звуки выделялись из хаотического таинственного жужжания целого. Автомобильный гудок воззвал к ним как неожиданный и пугающий вопрос – не человеческий ли это был голос? Порыв ветра выхватил его и донес до прислушивавшихся именно этот звук из всеобщего хора.

Герта Хольстрем смотрела светлыми глазами, и по этому взгляду нельзя было определить, трогает ли ее жизнь миллионов, глухо жужжащая у ног. В ее взгляде светилось твердое, радостное легкомыслие – гордое легкомыслие – новое легкомыслие. Теми руками, которыми она умела делать веселые фигурки зверей, она держала сейчас свой шелковый платок, который обрамлял ее лицо и был обернут вокруг шеи. Над цепкими руками был виден ее плотно сжатый рот. Нильс стоял серьезный, очень серьезный и трогательно собранный рядом с ней, и в его взгляде на этот город, который вовсе не был его родиной, тоже не было вопроса, не было пытливости и поиска, но в его светлой ясности проглядывала легкая тоска, далекая необъяснимая печаль. Что это было? Откуда взялась эта необъяснимая боль? Нет, не от мыслей, конечно, не от мыслей. Она должна была быть куда глубже.

Андреас, стоя рядом, спросил его тихо, потупив взор: «Тебе нравится этот город? Ты чувствуешь себя здесь дома?» Он хотел вложить в этот вопрос что-то совершенно иное, что не мог выразить иначе. Но Нильс повернулся к нему, как будто он вообще не понял смысла этих слов. Он посмотрел на него в упор, почти с упреком, как будто спросивший насмехался над ним. Взгляд Андреаса соскользнул с этого лица, где не было никакой зацепки, и взгляд был непонимающим, простым и таинственным в своей жалобе.

Герта Хольстрем вдруг начала высчитывать, сколько она уже живет в этом городе – в Париже. Уже два с половиной года. Но в скором времени она собиралась в Америку.

Андреас сообщил, что теперь ему нужно идти, и они договорились увидеться вечером. Был художественный праздник, и решили встретиться на нем. «Значит, в девять часов у портала!». Андреас уже спустился по винтовой лестнице, так, что был виден по грудь. «До вечера!» – прокричала Герта Хольстрем вдогонку и помахала своей большой рукой, из-за чего отпущенный с одной стороны платок затрепетал на ветру. Но Нильс уже смотрел на город и не обращал внимания на того, который исчез, словно провалился в люк.

Андреас увидел его еще в последнее мгновение, выпрямившимся, опершим руки о перила. Тот стоял так, каким он привык его видеть: в голубых штанах и расстегнутой рубахе. Его рот был приоткрыт, казалось, что он пьет воздух, словно вино.

Затем темнота лестницы поглотила Андреаса.

2.

Он прошел еще пару улиц, не разбирая пути. Дорога становилась все уже. Но он не обращал внимания на крутой подъем, пока в какой-то момент стало некуда идти. Сейчас он, по-видимому, достиг высшей точки города, и дальше идти было некуда. Он стоял на покатой лужайке, наполовину покрытой хламом и камнями. Здесь сидели пожилые люди, толстые няньки с барахтающимися детьми. Наверное, они грелись здесь, когда светило солнце, и до сих пор сидели на скудной зелени среди камней, глядя на город, не желая вставать, хотя солнце уже зашло.

За покатой лужайкой виднелась церковь, большая с широкими сводами и белыми куполами. Она выглядела только что построенной, совсем недавно открытой – похожая на мечеть, круглая и широкая. Андреас стоял рядом со страхом в сердце. Белая церковь над городом!

Где-то здесь должна быть небольшая лавка, пахнущая ладаном и наполненная церковной утварью. Он почти не удивился, когда обнаружил ее. Спокойно встретил чудной мечтательный взгляд девушки-продавщицы: цвета голубой воды, идущий откуда-то снизу. Она производила впечатление глухонемой, но, несмотря на это, общение не составляло труда. Черные четки висели тесными рядами. Правда, они были дороже, чем можно было ожидать. Девушка заботливо спрятала собранные деньги в черный кошелек. «Pour les pauvres enfants»¹, – бормотала она тяжелым языком. И сейчас Андреас хотя бы знал, что с избытком собранные деньги предназначались для благотворительных целей.

¹ Для бедных детей (фр.)

Когда он покинул лавку, быстро стемнело. Стоял прохладный мартовский вечер. Но дорожки светились как будто изнутри. Белым серебром вели они от церкви в сторону города, в котором уже начали зажигаться первые огоньки.

Обернув четки вокруг запястья, Андреас направился в сторону города, шум которого нарастал в бледной тиши сумерек и казался предупреждением, скорее даже требованием.

Эти весенние вечера были еще прохладны. Даже луна мерзла, испуганно скукожившись в изогнутый серп.

Андреас спешил домой, в свой небольшой отель. Нужно было переодеться к международному празднику искусств. Плотно закутавшись в свое пальто, он поспешно спускался с горы по мерцающей дорожке, которая брала свое начало у церкви и вела в город.

Когда он подъехал к бальному залу, у входа остановился еще автомобиль, за рулем которого была большая дама в кожаном пальто. Молодой человек вышел сзади нее из кабины, весьма элегантный, в шляпе-цилиндре и широкой накидке поверх фрака. В красном свете назойливо зазывающих фонарей трое поприветствовали друг друга: Герта Хольстрем, Нильс и Андреас Магнус.

Пока Хольстрем сдавала свое тяжелое пальто в гардероб, неожиданно представ длинноногим индейским вождем в пестрых перьях, Нильс, зажав трость подмышкой, приветствовал знакомых в шубах, снующих вокруг со смешно торчащими кудрями Пьеро. Нильс махал проходящим мимо и смеялся. Над сужающимся воротником фрака его светлое лицо выглядело как у веселого ангелочка в стиле барокко.

Втроем они прошли вниз по коридору, ведущему в парадные залы: Герта посередине, Нильс по левую, а Андреас по правую руку.

Вдоль стен коридора располагались подставки, в которых терпко дымились дешевые благовония. Стены были пестро разрисованы, как кулисы в оперетте. Трое медленно приближались по красным ковровым дорожкам к залам.

Их встретил аромат, людской гвалт и звуки джаза.

3.

Это был «Кло-Кло-Кло» – фестиваль искусств, самое экстравагантное место встречи необузданной международной публики богемного толка, это был блестящий бал интеллигенции и одновременно жизнерадостного общества.

Здесь было весело, можно было умереть со смеху. Здесь Европа, «сливки» всего мира устраивали сверкающее, уморительное, потешное празднество.

Троица рука об руку шла через залы. В середине – бледнолицый индеец, на голове которого гордо покачивались красно-желтые перья, справа и слева – мальчики во фраках. Они пробирались между танцующими, протискивались мимо столов, за которыми горланили песни над бокалами с шампанским.

Стены были покрыты пестрыми рекламными картинками, с вырезками из юмористических изданий, всяческими бесстыдными карикатурами и надписями на всевозможных языках, беспорядочно прикрепленными кнопками. Около невероятно большого по разхмеру указателя к туалету на ищущих со стены непристойно осклабилась грубо нарисованная танцовщица. Велосипедисты крутили педали на огромной спортивной рекламе, а портрет знаменитого боксера выделялся широкими скулами на фоне черного бархатного полотна. В каждом помещении пронзительно играл свой оркестр, причем бессмысленные инструментальные мелодии смешивались между собой до полного хаоса. В то время, как одна вздыхала в печальном танго, другая наяривала по-негритянски одержимый марш. В следующем зале пела свой единственный шлягер опрятная крошечная карлица, окруженная смеющейся публикой. Мало того, что она не вышла ростом, так она еще и шепелявила, а все подхватывали припев ее песни, грубо передразнивая ее, чему она, казалось, только была рада. «Sur les coteaux...»¹– ликовали они, и веселая уродина скакала среди них. Из маленькой ложи русская кокотка, по-видимому вдрызг пьяная, внезапно заорала свой шлягер, надеясь, что карлица внизу подхватит его. Она воздевала руки вверх и кричала из-под красной шляпки с перьями, сотрясая огромной грудью: «Je cherche aprиs Titine, Titine, ma cousine...»²

Все языки мира смешались здесь. Французский едва ли преобладал. Молодые испанцы грубо жестикулировали в пестрых костюмах, пугающе раскатывали свое «р» и насупливали брови. Русские дамы, толстые и обильно накрашенные, много танцевали вместе, несмотря на то, что при их полноте они едва могли обхватить друг друга, и выглядели исключительно глупо в своем диком стремлении расслабиться, которое столь редко охватывало эти вялые создания. Бурлило веселье маленьких скандинавок, которые уверяли своих кавалеров на жутком французском, что они уже совсем пьяны – просто совершенно. Пока японские художники ворчали на своем языке или сидели рядом преисполненные серьезности, огромные негры, втиснутые в свои фраки так, что их становилось жалко, держали в своих ручищах худых парижских кокоток. Тяжелый седой господин в смокинге, что напротив, был американским миллиардером, и у него в ногах как раз валялись четыре или пять русских или француженок. Две престарелые англичанки, прохаживающиеся в толпе с лорнетами у глаз и в необычных шелковых костюмах, привлекали немало внимания, им вслед отпускались едкие шуточки. «Les Amйricaines, les Amйricaines»³, – хихикали им вслед и рассказывали о них истории. А как развлекались господа из Вены! Они были почти полностью обмотаны серпантином и хватались за животы от смеха. «Нет! – кричали они вновь и вновь, – как великолепно, как великолепно» – и давились от смеха.

¹ На холмах... (фр.)

² Я ищу ТитинуТитину – мою кузину... (фр.)

³ Американки, американки (фр.)

Немецкие литераторы сидели в углу и ругали между собой свою родину, находящуюся под угрозой, и которой никто не желал большего зла, чем они. «Пусть мне кто-нибудь скажет, что хорошего в этой стране, – кричал один, тощий, черный, в очках с роговой оправой. – Кому это нужно? Зачем? Бестолковый нарушитель спокойствия». Толстый, оптимистично настроенный, масляно выразил свое сомнение: «Да, но Гельдерлин, вы забываете Гельдерлина и Штифтера...», на что критично настроенный только зло и раздосадовано махнул рукой. «Литература, литература...» – кисло протянул он, и остальные за своими бокалами с шампанским согласно закивали.

Меж тем модель из Польши вскочила на покрытый белой скатертью стол. Она размахивала маленькой рюмкой ликера и без какого бы то ни было повода выкрикивала в зал «Марсельезу». «Allons, enfants...»¹Только немецкие литераторы подпевали каркающими немузыкальными голосами, кивая в такт большими очками в роговых оправах, как ночные птицы.

¹ Вперед, сыны... (фр.)

Еврейский торговец картинами из Берлина заговорил с Гертой, Нильсом и Андреасом. «Три грации!» – воскликнул он с типичным акцентом, обливаясь потом в своем красном костюме. Но Хольстрем, которая совершенно не трудилась говорить по-немецки, ответила ему что-то невразумительное по-норвежски. Он, однако, с самого начала как-то больше сориентировался на Нильса, которого все порывался ущипнуть за щеку.