1 Вообще мы забавны, не правда? (фр.)
2 Но почему? Месье, почему забавные? Вовсе нет. (фр.)
Но потом Нильс и Андреас выходят на площадь, которая неестественно светла в лучах фонарей. На какое-то мгновение оба останавливаются, как будто сомневаясь в действительности того, что видят. Это как будто маленький заколдованный торговый городок, в котором ночной порой среди пестрых фруктов и овощей в ярком свете движутся руки. О сказочное трудолюбие!
Вот сидят женщины, округлые и смешные, в платочках, и стерегут кучки аппетитных, изящных по форме картофелин. Маленькие серые мужики снуют туда-сюда с тачками, доверху наполненными кочанами капусты. Повсюду здесь разгружают продукты питания, выкладывают и сортируют.
Сейчас около четырех или половины пятого. В ночном небе уже просыпается рассвет. Очень низко, сначала пурпурно возникает он из черноты и разливается над землей. В своей пылающей чистоте небо перед восходом так же невинно, как и в прозрачный час после заката, когда день и ночь соприкасаются друг с другом в неторопливой нежности.
Вот большие черные сводчатые входы, ведущие в залы, где днем идет торговля. Вот рыбный рынок. А вот Нильс и Андреас молча проходят рука об руку мимо кровавых говяжьих туш, которые, зияя вспоротыми животами, висят длинными тесными рядами. Этим кормится город. Высокими штабелями подвозят свеженину: много мяса, кровавого мяса. Запах сгущается в воздухе. Нильс вдыхает его, словно зверь, он практически улыбается ему. «Мясо, – произносит он и глубоко вздыхает, – да, так пахнет мясо». Крепкие парни стучат и орудуют большими топорами в окровавленных телах животных. В это время у них упрямые глаза, их забрызганные кровью рукава высоко засучены, на руках играют мускулы. Мелкие осколки костей летят в воздух. Вот висят свиньи, толстые, с подавленными человечьими глазами. Вот зайцы с повисшими ушами. Так пахнет мясо. И вот они вновь в отделе живой рыбы.
Неожиданно Нильс и Андреас попадают на цветочный базар. Электрический свет переливается на всех цветах. За пестрыми охапками сидят цветочницы и зазывают молодых господ. «Des fleurs fraоches!»1, – выкрикивают они и протягивают им пахучие букеты. «Ecoutez, Messieurs! Des fleurs fraоches!»2 – и Андреас неожиданно покупает. Он покупает цветы Нильсу, который не просил его об этом, – белую сирень и тонкие чайные розы, а еще пылающие гвоздики. У Нильса уже полные руки, но Андреасу хочется еще больше. «Какие чудесные! О, как пахнут фиалки!» – кричит он, внезапно ожив, и Нильс, который только смеется, вынужден нести еще и маленькие букеты фиалок. «Это уже много, погоди!» – останавливает он его. Он прижимает перепачканное кровью лицо к свежим цветам.
1Свежие цветы! (фр.)
2Господа, свежие цветы! (фр.)
Они обрызганы водой или это роса? Он ощущает влагу на щеках и смеется этому Цветочницы потешаются над странными молодыми покупателями. «Ah, les deuxflaneurs!»1 – восклицают они весело, – «voila les deux fleneurs!»2 – и смеются, сами морщинистые, предлагая красные, желтые и голубые цветы. Одна, особенно хитрая и язвительная, озорно спрашивает: «Ou un flaneuravec son bel ami?»3 – и складывается пополам от смеха. Даже охранник, величественно стоящий между корзин, подносит руку к шапке и весело констатирует: «Ah – on s’amuse a notre Paris»4.
Да вот они, очаровательные бродяги, прогуливающиеся с цветами после безобидной праздничной ночи среди работящего народа. Их благосклонно встречают, потому что они так забавно выглядят. Оба смеются.
Теперь они идут между овощей. Здесь пахнет почти так же сильно, как в мясных павильонах. Спаржа лежит сочными связками, кочаны – зеленые и синие – сложены в высокие пирамиды, кучами высится шпинат, лежит морковь, а за ними начинаются фрукты. Как же здесь пахнут яблоки! Кажется, что они только с дерева. Оба замедляют шаг, да и здесь стало пустынно. Куда подевались морщинистые дамы, крепкие парни и серые мужички? В электрическом свете фрукты лежат, храня молчание, и благоухают.
Плетясь с опущенной головой дальше, Андреас вдруг замечает, что Нильса нет рядом. Андреас не видит, куда тот подевался. Лишь когда его глаза испуганно оглядывают все вокруг, они замечают его, уже довольно далеко, медленно уходящего от него между молчаливых груд овощей. В тишине сильного запаха земли он уходит с руками, полными цветов, прижимая к ним свое окровавленное лицо, с потемневшим взглядом.
1 Ах, эти два гуляки (фр.)
2 Да, два гуляки (фр.)
3 Или один гуляка со своим красивым другом? (фр.)
4A-а, мы развлекаемся в нашем Париже? (фр.)
У Андреаса нет права следовать за ним. Тут он чувствует, что за ним стоит женщина. Он оборачивается и видит ее размалеванное лицо. Чужое, строгое и деловитое, с черными оттопыренными волосами и кирпично-красными губами. Он не знает ее, это не фрейлейн Франциска. Но она знает о нем все. На ней поношенные сапоги и вычурная шляпа с пером. Из-под этой шляпы ее голос хрипло доносится до него – хрипло и добро. Она говорит и указывает при этом на того, кто уходит все дальше и дальше среди фруктовых рядов: «Il ne revient pas»1. И серьезно качает при этом головой.
Тут Андреас быстро оглядывается на ускользающего. Неужели тот не покажет больше своего лица? Резким испуганным движением он поднимает обе руки, словно пытаясь удержать уходящего. Но его больше не видно. Его уже поглотила пахнущая фруктами темнота.
Он хочет что-то сказать женщине, но и она тоже исчезла. Он видит ее на некотором удалении. Ее широкая спина с достоинством степенно покачивается. Из-под желтого света фонаря, в котором стояла женщина, она медленно удаляется в тьму.
Вокруг, насколько хватает глаз, нет ни души. Андреас уже сомневается, выберется ли он когда– нибудь из всей этой капусты и шпината.
6.
Каким белым и блеклым казался гостиничный номер в утреннем свете! Кровати здесь были широкие, рассчитанные на безграничный разврат.
Андреас уселся на широкой кровати. Он колебался, раздеться ли ему и лечь спать или же позвонить, чтобы принесли завтрак, и затем бодро начать день. Широкая кровать притягивала его. Но рядом с кроватью, на ночном столике стояла фотография Нильса, которую ему когда-то привез в Кельн бедный Паульхен.
Тут уставшему Андреасу пришло в голову, что ему еще нужно сделать. Он встал и пошел через всю комнату к столу. Там, на клетчатой скатерти лежали четки. Они свернулись, как священная змейка, которая тихо лежит и поджидает. Он схватил их, надел на руку. Так он прошел по комнате к постели. И медленно, осторожно, как во время торжественной церемонии, возложил черные четки на строго глядящую фотографию Нильса. Теперь тот был украшен...
После он опустился на кровать – как был одет, во фраке. И закрыл глаза.
Сперва он услышал шум крыльев ангелов. Он не мог открыть глаза и потому не мог видеть ангелов. Но он чувствовал их близость, серебристое шуршание их крыльев, их священно-беззвучный разговор. Они теснились вокруг него, уже вся комната была заполнена ими. Они, по-видимому, появились из стен, весь маленький гостиничный номер был полон ангелов, теснившихся вокруг уставшего, лежащего на широкой постели Андреаса.
Из их массы выделилась Та, которая с недостижимым изяществом когда-то отвергла жертву. Словно кучерявый дымок заклубились ее слова в ночном воздухе. «Ты еще не заслужил. Ты еще не выстрадал. Ты еще не познал меня...»
Но теперь Она пришла к нему. Теперь она сама была рядом с ним – милостивая в складках своего одеяния. Он принес жертву не ей. Украшение, которое она когда-то отвергла, 011 возложил на другой любимый образ. Если он, конечно, любил. Было ли ей достаточно одного почитания?
Она наклонилась к его лбу. Ее лицо оказалось над ним. Ему показалось, что он узнает его: разве оно не было так добро, как лицо матери? Нежно, как лицо любимой после первой ночи, таинственно, как лицо сестры?
В то время, как беззвучный разговор ангелов вокруг него вознесся до небесного хорового пения, спящий потерял чувства.
***
Когда яркий утренний свет залил его комнату, он уже сидел за столом, склонившись над письмом. Он писал перед отъездом Урсуле Бишоф. Письмо гласило:
«Когда я вернусь, моя дорогая Урсула, я тебе все расскажу, а я когда-нибудь обязательно вернусь. Но в ближайшее время мне еще предстоит много путешествий и поездок. Отсюда я поеду на юг, а потом – через море. Я хочу увидеть весь мир, весь пестрый земной шар. Я хочу бороздить океан, из которого все произошло, и посмотреть Америку, где все сводится к эксплуатации. Я хочу увидеть все: все деревья и человеческие лица. Когда я потом вернусь домой, то, вероятно, смогу писать красивые картины, с которых будут веять радость и печаль. Но я не думаю, что будущее за картинами. Не за картинами и не за книгами. Я не люблю заглядывать в будущее, будущее меня не касается. Но если меня когда-нибудь заставят сделать это, то я мрачно смотрю на то, что касается искусства и его права на жизнь в ближайшие десятилетия. Я мрачно смотрю также на то, что касается большой и искренней мечты о нравственно свободном, глубокомысленно-светлом гуманизме, о котором мечтают наши лучшие представители. Смятение нашего времени велико и сильно, может быть, ни одна эпоха так серьезно не осознавала свое смятение, свое течение «куда-занесет», как наша. К чему нас это приведет, этот великий танец, мы догадываемся меньше всего. Боюсь, что никак не к духовно-человеческой общности, и уж не к идеальной республике. Мы не имеем права знать о том, чем закончится это смятение. Быть может, огромной пропастью, апокалипсисом, новой войной, самоубийством человечества. Но чем больше и сильнее смятение, тем радостнее потом спокойствие. Движение заключается в созревании к покою. Жизнь – это созревание к смерти. Неужели мы – бесцельные танцоры, если мы празднуем жизнь как благочестивый праздник и не задумываемся о том, как прийти к доброму, правильному, порядочному? И да простят нас, ведь в эти дни совсем не легко служить какому-то порядку. Ведь и праздник не обязательно должен быть чем-то легкомысленным, легким, бездумным. Что является смыслом такого праздника, мы навсегда сохраним в нашем сердце. Это, как мне кажется, не веселый, легкомысленный праздник и детская забава, а, скорее, серьезная игра, благочестивое приключение.
Дорогая Урсула, моя любимая невеста! Я пишу тебе много слов, но ты, наверное, сама все это знаешь лучше. Просто я почувствовал, что мне нужно тебе об этом сказать. Теперь ты некоторое время ничего не будешь слышать обо мне. Все деревья шелестят для меня, все моря ждут меня. Люди, с которыми я скоро увижусь, сидят в своих домах. Человеческое тело прекрасно в любом краю. Я люблю человеческое тело...»
Он поднял глаза на фотографию, стоявшую перед ним, на фотографию Урсулы и ее отца. Отец смотрел, как он пишет, теплыми и понимающими
глазами. И женский взгляд Урсулы упал на него, погладил его так, что стало приятно.
Он отбросил перо и вскочил. Там, на юге, он допишет до конца.
Теперь надо собираться ехать дальше.
7.
Он вышел на улицу. Там уже стояла машина, загруженная его чемоданами. Портье в зеленом фартуке потирал руки – неужели он получил так много чаевых, что был повод потирать руки? Из своей ложи махал разговорчивый консьерж, крича: «Au revoir, Monsieur – au revoir»1 – радостно, с веселым, хотя и увядшим лицом. Неожиданно оказалось, что светленькая горничная – из Эльзаса. Она бегло заговорила по-немецки. «Немецкие господа все такие приветливые», – сказала она мечтательно и кивнула.
Шофер высунул ему навстречу лицо с черными висящими усами и смешными выразительными миндалевидными глазами. Неужели дама изложи не помашет ему своим белым кружевным платочком?
Андреас сел в машину. Несколько зажато он сидел между многочисленными чемоданами, и сумка – к чему отрицать? – больно впивалась в лодыжку. Но как быстро ехал автомобиль, несмотря на то, что был загружен! Узкая машина, светло-серый ловко скроенный кузов. Толковый водитель с висящими усами, китайский тип. Некогда, вероятно, спекулировал на бирже, потом, разумеется, полностью обнищал, но, несмотря на несчастье, веселый, даже озорной и вовсе не угрюмый или недовольный. Как он мчался!
1 До свидания, месье, до свидания (фр.)
Улицы проносились мимо. Откуда-то шли солдаты, целая колонна. Шли студенты в зеленых, как трава, шапках, говорили по-немецки – это было слышно. Мальчик играл в мяч, сам с собой. Мальчик в голубых штанишках, с длинными тощими ножками, с челкой почти до глаз. Любил ли его кто-то за всю его короткую мальчишескую жизнь больше и горячее, чем в эту пьянящую секунду, когда Андреас проезжал мимо?!
Андреас снял шляпу. Ветер завладел его волосами и растрепал их. Лицо Андреаса стало как у бегуна, который устремился по лужайке к большому лесу немного искажено от ветра, глаза прищурены, ветер в волосах и оцепенелая улыбка у рта.
Это было дневное небо, которое уже наливалось синевой над зеленью и фруктами рынка. Это был воздух, ветер, который несся навстречу. Куда бежать? Где все это закончится? Где он окажется в конце, и как это будет?
Андреас в несущейся машине, зажатый между своими чемоданами, неожиданно сложил ладони. Но его благочестие превращалось для него в новую формулу, в таинственную мысль, которая звучала: я верую в этот мир. Он сам почти не понимал, что имел в виду и как пришел к этому. Но это далось нелегко.
С развевающимися волосами и сложенными ладонями его образ проносился мимо людей. Они смотрели ему вслед, для них он был молящимся бегуном.
СОДЕРЖАНИЕ
Глава 1 13
Глава 2 47
Глава 3 99
Глава 4 141
Глава 5 173
Клаус Манн
БЛАГОЧЕСТИВЫЙ ТАНЕЦ
Перевод – И. Храмов
Редактор – Е. Кадабцова