«Как тебя зовут?» – строго спросил его молодой господин. – «Федор Майер». – «А твоего отца?» – «Виктор Майер». – «Маму?» – «Аннализа Майер». – «Сколько тебе лет?» – «Тринадцать».

Андреас рассмеялся. «Тебе тринадцать лет, – повторил он несколько раз, – ты мил, ты мил. Ты знаешь, что ты милый?! Может быть, я как-нибудь приеду к тебе в гости. Но ты живешь не на Рю Лепик...»

Он подарил ему пять немецких рейхсмарок и горку молочного шоколада. Потрепал светлую макушку и обратил его внимание на то, что у того есть знаменитый тезка, а именно Федор фон Цобельтиц. Посыльный Майер, который, наконец, осознал, что имеет дело с тихопомешанным, удалился с видимым облегчением.

Позже Андреас дописал письмо отцу до конца, хотя оно должно было быть совсем иного содержания.

«Дорогой папа! – гласило оно. – Я все последние недели собирался написать тебе поподробней. Только не думай, что я молчал нарочно. Я так часто думаю о тебе, и о Марии Терезе, и обо всех. Но жизнь создает так много проблем, так загружает...»

Он перестал писать. Теперь он не сможет пойти с Урсулой Бишоф гулять по пустынным окрестностям. Урсула была его невестой и ждала его.

«Но зато жизнь зачастую так прекрасна», – написал он дальше.

7.

Незадолго до того, когда ему нужно было покинуть отель, когда он уже закрыл свой чемодан и неподвижно сидел с сигаретой на своем стуле, готовый к отъезду, ему сообщили о визите дамы. Он сразу же узнал тяжелые, слегка шаркающие шаги, приближавшиеся к его двери.

В белесо-красной шляпке, в серо-стальном костюме перед ним стояла фрейлейн Франциска, словно она ни на минуту не отлучалась. Она улыбалась как в те часы, когда была беззаботна, говорила «фу-фу» и «ну-ну» и ко всему подходила легко. Андреас потряс головой, как будто ему привиделось. «Ты тоже сюда приехала?» – спросил он растерянно. Но она уже уселась, не дожидаясь, пока он предложит ей стул, сняла свою шляпку, и ее пестрое лицо стало серьезныхм. «Да, да, – небрежно отреагировала она на его вопрос, изучая его прищуренным взглядом, – мне даже приятно, что я тебя здесь еще застала. Я услышала от портье внизу, что ты как раз уезжаешь. Удивительное дело, но у меня в Берлине в последние дни из головы не шла мысль, что ты в ближайшее время покинешь Германию на длительное время». «Да, – сказал Андреас и не понял, почему его горло сковал такой страх, – да, именно это я и собираюсь сделать. Ты что же. приехала только чтобы попрощаться?»

Франциска сидела, широко расставив перед собой ноги. Она мрачно смотрела на него исподлобья. «Нет, – был ее короткий ответ, – мне нужно тебе что-то сказать».

Она поднялась и встала прямо перед ним. Она стояла тяжело, и ее одежда висела складками, удивительно неопрятно. «Ты ничего не замечаешь?» – спросила она деловито, но немного тише и опустила при этом глаза. «Что именно? Умоляю: что именно?» – прошептал он со своего стула, дрожа от необъяснимого страха. Лицо ее было как обычно, с поврежденной кожей и кирпично-красным ртом. Или это все же было чужое лицо? Тогда она повторила еще раз, очень мягко, почти умоляя, и положила свою руку в его ладонь: «Ты ничего не замечаешь во мне, Андреас?» Но он лишь сказал: «Я не знаю». И его рука дрогнула от её прикосновения.

Она склонилась к нему и, когда Андреас боязливо закрыл глаза, прошептала на ухо: «У меня будет ребенок...»

Андреас не дрогнул, он только сильнее сжал ее ладонь. «От кого?» – быстро спросил он и уже понял, какое имя она сейчас произнесет. И она, совсем тихо, ему на ухо: «От Нильса».

Они оба усмехнулись.

«Как это было, когда ты заметила? – спросил Андреас. – Тебя посетил ангел?» Но Франциска ответила: «Я плакала сначала».

«Когда он появится на свет?» – спросил он вновь. – «Через шесть месяцев». – «И как его будут звать?» – «Андреас». – «А если будет девочка?» – «Не будет. Девочки быть не должно».

И Андреас, внезапно раскрыв глаза, рассмеявшись, как будто только сейчас все до него дошло,

вскричал: «Нильс сделал сына!» «Нашего сына!» – сказала фрейлейн Франциска и прикоснулась ртом к его рукам, лежавшим на спинке стухла. «Нильс сделал нашего сына», – прошептал Андреас еще раз, и его сердце наполнилось радостью и большой нежностью. «Мы его воспитаем, мы его вырастим, вырастим». И внезапно добавил словно осененный неожиданной мыслью: «Если бы только Паульхен дожил до этого!» Фрейлейн Франциска продолжила: «Он бы посмеялся. Так высоко, как он обычно делал. Я тебе скажу, – кричал бы он, – мы сделаем это!»

«Он бы посмеялся, – задумчиво повторил Андреас, – Да, жизнь...»

На его запястье блеснула маленькая узкая цепочка, которую он получил в подарок на прощание.

***

Они вместе ехали на машине в аэропорт. Сидели, тесно прижавшись друг к другу. Снаружи проносились улочки пригорода.

«Сейчас Петерхен и Мария Тереза, наверное, уже не беззубые, наверное, у них выросли новые красивые зу^гбы», – неожиданно сказал Андреас. И они, охваченные таинством роста, серьезно смотрели перед собой. Андреас вдруг подумал о том, как он впервые увидел Нильса, в челне, и как он тогда гладил деревья, траву и землю.

Фрейлейн Франциска сказала: «Маленький Андреас, наверное, найдет общий язык с Петерхеном и Марией Терезой. Правда, когда ему исполнится семь, то им уже будет четырнадцать». «Да, – сказал Андреас, – мой отец тоже должен быть добр к нему – это же. так сказать, его внук».

Оба посмеялись этому.

Они стояли рядом на огромном летном поле, серо-зеленом и необъятно большом, открытом всем ветрам. Рядом с ними грохотал и угрожающе жужжал самолет, который должен был поднять Андреаса и унести его в затянутое облаками небо. Похожие на американцев пассажиры прохаживались взад– вперед, скрестив руки за спиной, в пестрых шерстяных костюмах или коричневых кожаных пальто, с сигаретами во рту. Сдали чемоданы. Пропеллеры зажужжали.

«Ты не попадешь в катастрофу?» – спросила Франциска и улыбнулась ему. «Я больше опасаюсь за то, чтобы ты не попала в катастрофу в более важном деле», – ответил он серьезно и вежливо. Неожиданно ему в голову пришла мысль: «Да, я совсем забыл поблагодарить тебя за фотографию, которую ты передала для меня, за фотографию Нильса». Тут он впервые увидел, что фрейлейн Франциска способна краснеть. «Пожалуйста», – сказала она быстро.

Отъезжающие господа доброжелательно улыбались прощавшимся молодоженам – забавным, но в то же время несколько подозрительным. На Андреасе все еще было длинное пальто из верблюжьей шерсти с узкой талией и кожаными пуговицами, на новое он еще не накопил. По сути, он совершенно не изменился с тех пор, как, согнувшись под тяжестью чемодана, въехал в этот немилосердный Берлин. А фрейлейн Франциска даже Андреасу всегда внушала легкий ужас из-за своих мрачных глаз и кирпично-красного рта.

Поскольку жужжание самолета переросло в дикий рев, они пожали друг другу руки на прощание. «Передавай привет!» – произнесли оба, расходясь в разные стороны, лицом друг к другу. «Кому?» – спросили они друг друга одновременно.

Фрейлейн Франциска, которая вдруг начала махать, хотя Андреас еще стоял на земле, сказала: «Нильсу...», а ведь Андреас ей даже не сказал, что это именно тот, к кому он собрался лететь.

Но Андреас громко, под смех окружающих, прокричал на все поле: «Привет нашему ребенку!»

1.

Перед небольшим парижским отелем, где он остановился, он поймал такси. Ну что же, на Рю Лепик? Автомобиль спешил доставить его туда. Он мчался так, что Андреас закрыл глаза. Сквозь прикрытые веки он видел проносящийся мимо город, сияющий в ослепительном блеске. Большой город... На Плас де ля Конкорд Андреас вдруг широко открыл глаза. Он наслаждался светящимся пространством площади, которую стремительно пересекали машины. Но уже когда такси свернуло на Рю де Риволи, где под аркадами манили шикарные магазины и важно прогуливались американцы в клетчатых костюмах, глаза его опять прикрылись.

Постепенно улица стала узкой и крутой. Сейчас они, пожалуй, были уже на вершине старого Монмартра. Автомобиль кряхтя пробирался вверх. Трясло, улица была неровно вымощена. С дощатых изгородей зазывала реклама сигарет и кино. А перед бесчисленными по-южному маленькими булочными и фруктовыми лавками стояли толстые брюнетки, горничные и домохозяйки в возрасте, которые судачили между собой на всю улицу. Наверное, это уже была Рю Лепик, такой он ее себе представлял: крутой и наполненной звуками.

Совсем наверху, в конце улицы, такси остановилось. Андреас вышел, рассчитался – очень медленно, почти машинально, как будто это было во сне, – и оказался перед домом. Он был сер, узок и высок, со множеством маленьких окошек, на которых почти везде висели пестрые занавески, – розовое с желтым было вкраплено в серость неба – он был чуть выше остальных домов, которые его окружали, и так выделялся на фоне сумеречного неба.

Лестница была полутемной и ветхой. Навстречу неслась музыка, не самая лучшая. Старческий голос разучивал церковные напевы под расстроенное пианино, и его сонорные взлеты и падения, его тающее дрожание выпархивали навстречу входящему как излишне сентиментальное приветствие невидимой домохозяйки. Но по мере того, как он поднимался вверх, мелодия звучала все тише.

Андреас карабкался все выше и выше. Серый дом на Монмартре оказался значительно больше, чем он выглядел снаружи. Вот уже сквозь запыленные окна проступило серебряно-голубое небо раннего утра. Серый дом был высок, как башня.

Остановившись перед табличкой «Ателье», он позвонил. Он выждал некоторое время, позвонил еще. Послышались шаги. В эту последнюю секунду он внезапно подумал, не лучше ли было бежать. Он думал и стоял при этом так неподвижно, так ожидающе перед дверью: «Что я здесь делаю? Он же больше не знает меня, не вспоминает обо мне. Живет с чужими людьми – с женщиной...» Ему было страшно, по-настоящему страшно – такой страх, каким его ощущают в момент физической опасности. Удушающий страх, до холода в пальцах, до желудочных спазмов. В горячке он высчитывал, как давно он его уже не видел. «Что произойдет? – думал он и не мог двинуться с места. – Мелкое убийство – мерзкая газетная заметка».

Тут ему открыли. Большая фигура стояла напротив него в полумраке. Сначала он подумал, что это молодой человек. Но тут фигура произнесла удивительно ясным и отчетливым голосом: «Вы. наверное, друг, о котором мне рассказывал Нильс? Я – Герта Хольстрем» – и протянула ему большую, но очень выразительную руку, на которой позвякивал широкий серебряный браслет. Молодой человек в коридоре, стоящий против нее, тихо произнес свое имя: «Андреас Магнус» и слегка склонил при этом голову. Она указала ему широким дружеским жестом: «Не хотите войти?»

На пороге ателье Андреас остановился. Он видел только, что помещение, в которое он вошел, было большим, и что оно покрашено в розовый цвет. И где-то должно было быть большое открытое окно. Слышен был доносившийся сюда шум города. В комнате были люди, он слышал голоса. Но в розовой дали он не разобрался и не мог различить детали.

В голове у него были странные мысли. Мысли, которые совершенно не относились к делу и появлялись сумбурно. Он пытался уловить их, собрать в кучу, пытался найти хотя бы пару слов, которые можно было произнести, но они ускользали, проваливались в черную бездну, улетали как стая птиц, приземлившаяся на миг. Они опускались в смирении перед голосом, который снисходил на них: звонкий и в то же время заглушенный, сверкающий в невыразимо терпком блеске. Голос доходил до него как тогда, как всегда, как он вечно доходил до него, близкий и все же неосязаемый, очень далекий. «Ах, ты здесь!» – сказал голос и рассмеялся.

Нильс повернулся к нему лицом. Должно быть, когда Андреас входил в комнату, он отвернулся к нему спиной и стоял, широко расставив ноги, руки в карманах брюк, напротив дивана, где сидели дамы, с которыми он, вероятно, беседовал. «Ты здесь...» – сказал он и сделал несколько шагов ему навстречу. Посередине ателье они протянули друг другу руки.

Три дамы на чудовищно псстром канапе были скандинавками. Держа чайные чашки на коленях, в маленьких шляпах с перьями, разноцветные, как птички на жердочке, они болтали на путаном ломаном немецком, все одновременно, в промежутках неожиданно ликующе щебеча на своем легкомысленном родном языке. Как необыкновенно полюбили они этого маленького Нильса, нет, этого просто нельзя было передать. «Нет!» – кричали они в радостном возбуждении, перебивая друг друга, и их нежные голоса жалобно изменялись и разбивались при этом высоком крике. «Нет! Какой он бывает смешной!» – они хлопали в ладоши, поворачивались друг к другу, смеялись до тех пор, пока им всем не пришлось кашлять в белоснежные платочки, которые стремительно появились из красных, зеленых, голубых сумочек. «Может быть он был наполовину их соотечественник, этот маленький Нильс? – совещались они, смеясь между собой. – Разве он не рассказывал, что его мать норвежка? Вот откуда его прекрасное, светлое имя. Ах, чего он только не рассказывал!» И склонившись между собой, каждая при этом поспешно и неловко затискивала свой платочек в сумочку, они опять растворились в легкомыслии их родного языка. Нильс стоял, со спадающими на лоб волосами, руки в карманах, перед их согнувшимся прыскающим строем.

В углу, в котором было ее рабочее место, Герта Хольстрем сидела между своими маленькими произведениями из бронзы, мрамора и белого гипса. Робкие косули, прыгающие кенгуру, ржущие жеребята стояли вокруг нее как оригинальные детские игрушки. Между многочисленными зверями стоял почти завершенный бюст Нильса. В то время как Нильс смеялся с чужеземными дамами, Андреас подошел к скульпторше и вежливо заговорил с ней. «Извините, что я отвлекаю, – сказал он несколько спотыкаясь, но очень корректно, облаченный в свой выходной черный костюм, – но поскольку я все равно в Париже, то, конечно, хотел повидать Нильса». Она лишь отозвалась: «Конечно». У нее были сероголубые цепкие глаза, которыми она посмотрела на него. Неожиданно она предложила ему бутерброды с медом, лежавшие на фарфоровой тарелке в сторонке. «Вы наверняка голодны, – сказала она деловито, – вы, безусловно, ничего не ели перед тем, как приехать сюда». Андреас сообщил, что прилетел сюда самолетом, да, по воздуху...