Начался шум. Перебранка стала громче. Раздался сдавленный крик и кто-то упал.

Все двери разом открылись, со всех сторон показались лица, которые хотели знать, что случилось. И что же случилось? Постыдная сцена – отец Барбары, господин, который воспитал ее, лежал, скрючившись на ковре, а его котелок откатился на несколько метров. Вероятно, когда он хватал ее за запястье, дочь оттолкнула его с такой яростью, что он, охнув, отлетел к стене и потом упал на пол. Из носа у него обильно текла кровь, она оставляла темные полосы на полу. Его руки в перчатках коричневой кожи лежали в крови. Дочь была такая большая и сильная...

Во всех дверных проемах виднелись лица, заспанные, но с широко раскрытыми глазами. Лицо Андреаса было неподвижным. Пару секунд он стоял в дверной щели недвижимо, как парализованный, потом, не отводя взгляда от истекающего кровью отца, втянулся назад в комнату и исчез. На бледном лице фрейлейн Лизы были горячие страшные глаза. Она возбужденно удивлялась. На лице Паульхена застыл непонимающий страх, он поднял глаза и брови с тем же самым выражением, с каким он обсуждал жирную сущность господина Дорфбаума. Из-за углов появилось еще много лиц. Это напоминало магазин масок, где после окончательной распродажи вновь вывесили много пестрых личин, чтобы продемонстрировать их зрителю. Черный взгляд фрейлейн Франциски, который, казалось, ничему больше не удивлялся, все же с интересом наблюдал за происходящим. Скорченная и злобная гримаса Генриетты выглянула из-за угла. С синюшными щеками и зачесанными седыми волосами показалась большая голова старухи. Издалека смотрел спокойный и широкий индийский лик фрейлейн Анны, цвета желтой глины. Слава Богу, что вдовы не оказалось в этот момент, она была где-то в пути. С какой энергией она вмешалась бы в это!

Барбара прислонилась к стене, спрятав лицо в ладонях, все еще в той позе, в какой она оттолкнула тянущего ее отца. Ее рыдания, булькающие и душащие, были столь сильны, что от них под халатом сотрясалось все ее большое, полное тело.

Очень медленно, охая, отец поднялся. Он вытащил большой белый шелковый платок и подставил его под стекающую кровь. Сгорбившись, он заковылял к двери. Около нее ему опять пришлось наклониться, чтобы подобрать запачканный котелок. Это доставило ему мучение – его кости болели. Внезапно, может быть, из дикой злости на это непредвиденное затруднение, он погрозил своим тощим красноватым кулачком, потряс им своему ребенку, всем этим молодым людям, всему этому пансиону. После этого дверь за ним с грохотом закрылась.

Фрейлейн Барбара, все еще рыдая, прижалась к холодной стене и просто не могла видеть этой заключительной пантомимической клятвы мщения. Но от грохота захлопывающейся двери она согнулась, как под ударом кнута, и ее рыдания превратились в судороги.

Паульхен, втянув голову в плечи, тихонько направился к ней в своем желтом шелковом костюме и стал гладить ее вздрагивающую спину легкими руками. «Толстушка, – обратился он к ней, – ну, будет, будет, моя толстушка, ну-ну, успокойся...»

Барбара повернула к нему свое лицо, свое большое и расплывшееся в слезах лицо с совершенно растерянными глазами. Она рыдала какими-то толчками, плач раздавался, словно в схватках. «Этого не может быть, – вырывались у нее всхлипы, – это неправда, это был кошмар...» И продолжала рыдать, обращаясь к белому, бессодержательному лицу, которое она так любила и которое стояло напротив во всей своей молочной ухоженности и не знало, чем ее утешить, кроме этого беспомощного: «ну, ну, ну...»

***

«Он очень утомляет, этот город, – сказал Андреас позже своей подруге Франциске, которая неподвижно сидела посреди беспорядка, царившего в ее комнате, – я уже почти пугаюсь, когда вижу свое отражение в зеркале. Скулы так и выпирают...» Он задумчиво выдыхал сигаретный дым. Как быстро привыкаешь к этим маленьким крепким штучкам! Уже начинает не хватать чего-то, если не ощущаешь их возбуждающей легкости между пальцев, если их бодрящий дымок не стоит перед глазами. Но все же нужно было радоваться тому, что еще не пришлось прибегать к аппетитно пахнущим белым щепоткам. «Утомительно это», – повторил он, покачивая головой в облачке дыма, как будто удивляясь тому, что его пытливая неутомимость начала ощущать симптомы истощения.

Но фрейлейн Франциска, бренча на лютне, медленно говорила, как будто наговаривала простой текст под расплывчатую мелодию: «Мы возьмем у Альмы Цайзерихь отпуск – поедем на природу, Андреас, мы вместе поедем на природу. У меня есть подруга в Средней Германии, надворная советница Гартнер, мы поедем к ней на виллу, поживем там пару дней».

Сказав это, она погладила руки Андреаса. Ее руки были шершавые на ощупь, хотя их и украшали длинные ухоженные ногти, розовато поблескивавшие, как будто покрытые лаком. Но его руки, широкие руки с мощными, чуть длинноватыми пальцами, уже тоже не были мягкими.

Андреас и Франциска хотели отдохнуть вместе – насколько это представлялось им возможным.

***

В этот же день после обеда они уже сидели в поезде. Фрейлейн Франциска в сером практичном наряде для поездок спокойно прислонила голову к окну купе. Андреас же подставлял свое лицо ветру, разглядывая проносившийся мимо ландшафт. «Ездить на поезде здорово», – сказал он ей вполоборота.

Она откликнулась, как будто это был ответ: «У моей подруги ты познакомишься с Нильсом – она, кажется, его уже усыновила...» И рассмеялась, как будто уже знала все наперед.

1.

Надворная советница Гартнер жила в старом приюте, который некогда был монастырем и живописно возвышался над рекой.

Проезжая в кабриолете через университетский городок и потом вдоль реки, фрейлейн Франциска как обычно подробно и обстоятельно рассказывала историю подруги. Когда-то та вела – если доверять серьезному сообщению фрейлейн Франциски – распутную жизнь под именем Гертруды фон Траутенинг. В оперетте ее превозносили как звезду и диву, ее любили в Париже, Лондоне и Нью– Йорке, да ее просто боготворили! Она попробовала себя и на серьезной оперной сцене, правда, уже без столь восторженных аплодисментов. «Но своих величайших триумфов она достигала в спальнях», – мрачно констатировала фрейлейн Франциска.

Среди мягкого волнистого очарования ландшафта извивалась река. С каждого холма кокетливо поглядывали живописные руины. Андреас вполуха прислушивался к роману, который излагала фрейлейн Франциска. Это атмосфера позднего лета сделала отчетливыми все деревья и каждый предмет. Воздух дрожал и светился в голубом покое.

«К тридцати восьми годам Гертруда вышла замуж за надворного советника Гартнера, так как почувствовала усталость, – медленно сообщал хриплый голос. – Он был еще тот чудак. Весьма богат, но тем не менее непременно хотел изготавливать золото, для этого оборудовал себе алхимическую лабораторию в старом приюте, который заполучил от одного обанкротившегося графа. Гертруду, чьей красотой он, к сожалению, был до безумия очарован, носил на руках, до тех пор, пока после года супружества не скончался. Я никогда не сомневалась в том, что без участия советницы здесь не обошлось».

Они ехали по аллее из фруктовых деревьев, ведущей круто в гору. Наверху уже виднелись серые ворота во двор приюта. Застывшая Мадонна проглядывала меж ветвей яблони.

«Я на протяжении лет крепко дружила с Гертрудой, – сказала Франциска, неподвижно глядя перед собой, – в некоторых вещах, как мне кажется, мы ощущали родство. Даже когда она уже стала жить в старом приюте, я часто бывала у нее в гостях. Вот увидишь, какая она чудесная. Я всегда сожалела, что у нее не было детей – пи от надворного советника, ни от кого-то из ее приятелей. И вот вся ее педагогическая страсть выплеснулась на Нильса, которого она где-то подобрала. Не знаю, до чего доведет эта их связь».

Они ехали по шуршащей гравийной дорожке, над которой высокие красные буки образовывали таинственный полог. В его тени важно прогуливался надутый индюк. Цепной пес с желтыми глазами рвался к нему, завывая в бессильной злобе. По обочинам цвели высокие голубые, чуть тронутые увяданием цветы. Сквозь чарующий шум приютского сада доносился голос Франциски: «Сейчас она, как я слышала, носится со своим безумным планом усыновить этого мальчика».

Здание приюта, приземистое и вытянутое, располагалось между деревьями. Оно выглядело ветхо и серо, только большие окна сверкали, как чистейший хрусталь.

Черный невысокий слуга открыл дверцу экипажа. Один его глаз был стеклянный, зато настоящий смотрел живо и подозрительно. Фрейлейн Франциску он знал давно. Раболепно поклонившись, он со рвением повел гостей многочисленными прохладными, пахнущими сыростью переходами в их комнаты, расположенные рядом друг с другом. «Госпожа надеется увидеть гостей уже к чаю на веранде», – произнес он, церемонно открывая двери и ставя сумки на место.

Комната Андреаса была маленькой, строгой и фешенебельно обставленной. У светло-коричневой мебели были длинные тонкие ножки. Казалось, она сломается, если на нее попробовать сесть. Со стены по-детски очаровательно смотрела Мадонна Боттичелли.

Андреас подошел к окну. Ему открылся вид на реку. Он глубоко вдохнул чистый воздух, счастье, которое он сам не мог объяснить, наполнило его сердце.

***

Внизу на террасе за серебряным чайным сервизом гостей ожидала советница. Она встала и протянула фрейлейн Франциске руку, унизанную кольцами. «Так мило, что вы приехали!» – сказала она. Ее голос был красив, но удивительно неодухотворен, что придавало ему металлическое, почти жестяное звучание. Фрейлейн Франциска печально посмотрела на подругу и представила ей Андреаса Магнуса. Советница сразу же почувствовала к нему расположение. Лукаво посмотрела на него снизу вверх, при этом на ее щеках показались ямочки, и сказала, что он должен быть примерно того же возраста, что и Нильс. Здесь же еще оказался маленький проворный господин с крупным носом и насмешливыми глаза

ми. «Доктор Цойберлии, – представила советница, – домашний учитель моего приемного сына».

Пока рассаживались, Франциска неторопливо спросила, где же сам Нильс. Фрау Гартнер несколько поспешно ответила, наливая чай: «Он, должно быть, в саду или гуляет».

Они смотрели на реку, по которой скользили длинные узкие лодки. Это тренировались гребцы-студенты в белых трико.

Беседа за чаем шла о старом приюте и его своеобразной атмосфере. Доктор Цойберлин говорил больше других, в какой-то необычной, скорее гротескной манере. Его галантность по отношению к дамам была стилизованной и средневеково-придворной. «Возьмите, моя прелесть», – говорил он и подавал фрейлейн Франциске, которая его внимательно изучала, хрупкую сахарницу. Но перед советницей он опускал быстрые мышиные глазки. «Моя нежная», – говорил он, и его голос замирал в рыцарском преклонении.

Разговор вскоре перешел с архитектуры и старины на Нильса, как будто советница не могла иначе. «Я пытаюсь понемногу из всего этого преподать Нильсу, – сказала она звенящим голосом, – более того, я ежедневно прошу господина Цойберлина сделать для его образования все возможное, ведь я сама так мало знаю». «Надворная советница знает обо всем больше нас», – сказал доктор Цойберлин тихо, но сверхотчетливо артикулируя, наклонив при этом свое птичье лицо с острым ртом ниже над тарелкой. Но советница продолжала говорить, как будто это было важно для всех: «Доктор Цойберлин был другом моего покойного мужа. Они вместе работали в лаборатории...»

Андреас видел, что советница и сейчас еще была красива. У нее были чудно равномерные, может быть, чуть пышные формы тех женщин, что еще двадцать лет назад являли собой идеал эстетов.

У нее был благородный греческий профиль, а сероголубой взгляд поблескивал, но был в этом блеске какой-то налет пустоты и бездушности, который делал ее звучащий голос металлическим. Прекрасней всего, конечно, были рыже-коричневые волосы, сплетенные в толстые косы и уложенные вокруг головы. Они украшали ее, как драгоценнейший головной убор.

«Мы не учим его ненужным вещам, – сказала она и беспомощно потрясла головой, – не читать скучного, поменьше математики. Мне важно, чтобы он немного приобщился к общему образованию, я хочу ему лишь помочь, он очень трудный ребенок».

Андреас внезапно представил себе, как она, когда-то в украшении из покачивающихся страусиных перьев, единственная, сияющая стояла в оперетте перед хором и прилежными балеринами. Публика ликовала, розы летели к ногам. За кулисами ждал любовник, ее кавалер, ее лейтенант. Последние звуки великолепного голоса неслись над партером под восхищенные овации, похожие на золотые или серебряные пули. Она их рассыпала и щедро раздаривала. В опьяненном легкомыслии обожаемой женщины, она вздымала руки. Белый шелк обтекал тело. Огромное опахало из перьев колыхалось вокруг ее лица.

Советница опять заговорила, и кожа вокруг ее рта слегка дрогнула. «Ведь он совершенно недоступен. Он весь день на улице, я не знаю, с кем, и все наши усилия напрасны. Извините, что я говорю об этих вещах, – внезапно обернулась она к Андреасу, и на ее щеках появились ямочки – маленькое напоминание прежнего изысканного кокетства, – но вы же его ровесник».

Из-за кустов раздался голос. Он был звонкий, но все же чуть приглушенный, сияющий в каком-то невыразимо горьком блеске. Он прокричал: «Гертруда, послушай, Гертруда!» Дама за чайным столиком подняла лицо, неожиданно сложив на скатерти

вместе белые, перегруженные кольцами руки. «Да! – ответил ее голос, металлическая пустота которого начала оживать. – Да, да!» И тот голос из сада в ответ: «Гости приехали? Спускайся вместе с ними в сад – вниз, к пруду».

Советница быстро встала. Она устремилась с террасы, сказав мимоходом: «Я надеюсь, господа уже попили чаю – наверное, вам будет весьма любопытно посмотреть парк, пользуясь случаем». Она проворно стала спускаться вниз. Юбка мягко струилась по ее стройным ногам. Смеясь, фрейлейн Франциска, доктор Цойберлин и Андреас отправились следом.

Между кустами они увидели черный пруд, в стоячей воде которого меланхолично отражались ивы. Посреди пруда Нильс греб, сидя в маленьком голубом челне. Он смеялся и махал стоявшим на берегу. «Эй, эй!» – кричал он и раскачивался в своем суденышке.