Советница вытащила кружевной платок и взмахнула в ответ, будто посылала последний привет отъезжающему на океанском пароходе. «Эй, эй! – кричал мальчик в лодке, улыбаясь во все лицо. – Это Франциска! Здравствуй, старая добрая Франциска! Мне вас забрать?» И он направился прямо к ним, через пару гребков он должен был достичь берега. Фрейлейн Франциска мрачно улыбалась ему.

Андреас неожиданно погладил деревья, ласково провел рукой по их твердой коре. Ему казалось, что он переживает что-то впервые, но он еще не знал, что это было. «Деревья, – говорил он про себя, – трава, трава...» Еще никогда он так не ощущал почву, землю под своими ногами, ему захотелось приложить щеку к коре дерева или лечь лицом в мягкую землю.

Фрейлейн Франциска, которая, наверное, услышала его шепот, внезапно обернулась и посмотрела на него.

Раздосадованный доктор Цойберлин стоял позади.

А советница с ямочками на щеках продолжала махать платочком подгребавшему мальчику.

2.

За ужином в готической столовой было в высшей степени оживленно. Надворная советница появилась в роскошном вечернем наряде, ее формы обтекала серебряная парча, а полные белые руки оставались обнажены. Серебро было и у нее в волосах: несколько старомодных искусственных цветов. Веки, губы и щеки были слегка накрашены. Но несмотря на все это великолепие, фрейлейн Франциска в белом выглядела на ее фоне намного роскошней.

Доктор Цойберлин был в необычно приподнятом настроении: он пищал мышью, кукарекал, как все петухи мира одновременно, вдруг заговаривал картавым богемским выговором и так рассказывал анекдоты. К дамам обращался «моя нежная», «моя славная» и с верноподданнически склоненной птичьей головой подливал в их стаканы красное вино. Он выглядел, как ведьма, которая в промежутках между своими бесчисленными проделками и чудовищными шутками, как бы между делом, но целенаправленно варит любовное зелье для прекрасных дам.

На Нильсе был синий костюм с маленьким белым отложным воротничком, в котором он выглядел то ли молодым морским офицером, то ли воспитанником английского интерната. Он через весь стол флиртовал с фрейлейн Франциской, справлялся у нее об общих берлинских знакомых, смеялся над тем, что она о них рассказывала, и его голос звонко раздавался в комнате. Но внезапно он, еще смеясь над чем-то, поднял бокал навстречу Андреасу: «Твое здоровье, малыш!» – крикнул он и рассмеялся еще душевнее, когда тот вздрогнул. Бокал, который Андреас протянул ему в ответ, так сильно дрожал в его руке, что вино плеснулось на скатерть. Смех Нильса был заразителен. Советница, слегка склонив голову с тяжелой прической, смеялась озорно, с ямочками на обеих щеках. Смех чудно отражался от сводчатых потолков. Один доктор Цойберлин был серьезен и сидел, сжав рот, как лезвие ножа, со злобной гримасой на лице. Его цепкий, черный, неприязненный взгляд украдкой падал на Нильса, который, откинувшись на своем стуле, смеялся до слез.

По завершении трапезы, за кофе, Андреас и советница сидели чуть поодаль. Тщательно проговаривая слова, дама обратилась к своему молодому гостю. «Вы, вероятно, удивляетесь кое-чему из того, что видите здесь, – сказала она и озабоченно наклонила красивое лицо, – вам, например, должно быть непонятно, какие у нас отношения с Нильсом». Она бросила черную шелковую накидку и поежилась, погрузившись в ее глубокие складки: «Единственное мое желание – это действительно усыновить его, чтобы наши отношения не были больше причиной превратного восприятия окружающими. Крестьяне болтают... – произнесла она таинственно и опять поежилась в складках шелка. – Ах, крестьяне из окрестностей...»

Напротив них доктор Цойберлин прогуливался с фрейлейн Франциской, ссутулившись и раскачиваясь в морской походке. При этом он говорил, не вынимая трубки изо рта, на нижненемецком диалекте и обращался к фрейлейн Франциске с народными. по-крестьянски грубыми шутками, а она хрипло смеялась над ними.

«Доктор Цойберлин тоже упрекает меня, – сказала советница Андреасу, и углы ее рта трогательно задрожали, – он говорит, что я слаба по сравнению с этим мальчиком, если уж я собираюсь его принять». Она сморщила белый безупречный лоб – такой же пустой, как ее глаза и ее голос. «Я сама так мало знаю, – пожаловалась она и, словно в мольбе, сложила руки, отягощенные драгоценными камнями, – часто я не знаю, чем ему помочь, несмотря на то, что я сама многое пережила за все эти годы. Вы даже не можете представить, как это для меня серьезно. Я же всегда любила людей лишь для того, чтобы обладать ими. Теперь я люблю человека, чтобы помочь ему: вот в чем разница. Я не знаю, понимаете ли вы меня до конца. Но вы же его сверстник...» И она беспомощно потрясла головой.

Андреас, который спрятал свое лицо за дымом сигареты, лишь ответил: «Я вас понимаю, да, я понимаю вас...»

Неожиданно рядом оказался Нильс. «Беседуете?» – сказал он и рассмеялся. Он стоял рядом, широко расставив ноги, руки в карманах брюк, светлые волосы на лбу. Лицо было крупноватое, глаза светились. «Я же не помешал?» – спросил он.

Советница посмотрела на него снизу вверх и устало улыбнулась. «Я думаю, что тебе в ближайшее время надо постричься», – сказала она неожиданно. Андреас быстро отвернулся, как будто ему хотелось скрыть слезы.

В то время, когда Нильс поверх головы советницы смотрел в темноту комнаты, она поцеловала руку, которую он спокойно протянул ей. Она прикоснулась губами к его руке и осыпала ее всю поцелуями.

***

Потом Андреас сидел на кровати в своей маленькой комнате, погрузившись в раздумья. Плеск реки смешивался снаружи с необъяснимым шелестом ночи. Студенты пели, что им хочется веселиться. «Гаудеамус...» – орали они в лесу напротив.

Андреас подумал, что теперь из печной трубы следовало бы появиться доктору Цойберлину верхом на метле. Ему пришлось бы далеко объезжать Мадонну, в неподвижном очаровании выглядывавшую между ветвей яблони, чтобы она не нарушила его черного колдовства.

Чарующая прелесть этого места пленила Андреаса. Интересно, какая монашка обитала и молилась в этой келье? Благоговейно разглядывал он изображение молодой Богоматери, исполненное в нежныхтонах и висевшее на обоях. Прелестный овал ее лица – детский, таинственно завуалированный в серебряном очаровании. Она была полна трогательной боли, которая тихо и нежно читалась в глазах. Узкие и чувственные брови были слегка изогнуты. Любуясь, Андреас заметил, что этот женский образ имел небольшое сходство с тихим, беспомощным лицом надворной советницы, которая была уже немолода, но все еще полна таинственной, порочной, неизменной красоты. Она любила человека не для того, чтобы обладать им, но чтобы помочь ему. «Но он, по сути, совершенно недоступен», – сказала она. И Андреас вдруг вспомнил слова, сказанные ему одним человеком в гримерке...

Он зашел к Франциске, которая тоже еще сидела одетая. Поинтересовался, не мучает ли ее бессонница. Потом они отправились рука об руку вниз по гулкой лестнице, так как решили прогуляться по парку. Сводчатые переходы были погружены во тьму, но Франциска прихватила с собой свечу. В ее подрагивающем свете они шли, тесно прижавшись друг к другу. Лицо Франциски фантастически увеличилось в неровном свете. Андреас шептал ей: «Ты смотришься как настоятельница этого монастыря, такая строгая настоятельница». «Тогда считай, что ты доверился моему руководству, юный монах», – ответил грубый голос духовной дамы. «Почему у тебя на голове такая большая накидка? – пугался мальчик, – какие неподвижные складки на твоем платье – о! Какой сверкающий крест на шее!» Он побежал вперед, увидев под аркой входных дверей черноту парка.

Они стояли в парке рядом с фонтаном. Его струя, белая и сверкающая, поднималась в темноту. Фрейлейн Франциска собирала букет из увядающих цветов.

В комнате на первом этаже еще горел свет. За опущенными белыми занавесками были слышны голоса – само окно было открыто. Фрейлейн Франциска и Андреас, держась за руки, направились к этому окну. Не сговариваясь, они решили подслушать разговор.

Бездушный голос красивой советницы звучал долго, горько причитая. «Почему ты меня опять мучаешь, сообщаешь, что собираешься покинуть меня именно в этот час, когда ты знаешь, что я хочу навсегда привязать тебя к себе?!» – говорила она, и боль придавала ее голосу жесткую дрожь. Казалось, что некая амеба хотела страдать, но не обладала сердцем, способным к страданию. «Ты же знаешь, что я не могу жить без тебя!» Но голос мальчика, звонкий, жестокий, блестящий, отвечал: «Почему, собственно, ты не можешь жить без меня? Найди себе кого-нибудь другого, с кем будешь экспериментировать. Я уже сыт и мне осточертело быть подопытным кроликом для твоих педагогических экспериментов. Если бы я был твоим возлюбленным...» – «Ты и есть мой возлюбленный, – бесконечно мягко возразил женский голос, – ты же и есть мой единственный возлюбленный». – «Твой интерес ко мне – это интерес учителя к ученику». И она в ответ: «Как ты неверно все это понимаешь!» И он со всей немилосердностью своих восемнадцати лет: «Дальнейший разговор бесполезен. Завтра утром я уезжаю! Я поеду в Берлин. С фрейлейн Франциской мы быстрее найдем общий язык да и с тем симпатичным пареньком, который сегодня весь день так смотрел на меня, я тоже договорюсь».

Было невыносимо слышать, как голос надворной советницы предпринял последнюю попытку стать грозно-суровым. «Ты не сделаешь этого!» – выкрикнула она и поднялась во весь рост. «Этого тебе никто не простит: ни люди, ни Бог! Это было бы неслыханной неблагодарностью! Нет, ты не можешь быть так низок! После всего, что я для тебя сделала, покинуть меня без тени сомнения! Оттолкнуть меня, после того, как я вытащила тебя из грязи! Бог знает, куда бы тебя занесло, если бы не я! Ты не можешь быть так низок!» Но его голос взлетел еще выше, как пущенная вверх сияющая стрела, разящая небо. «Если бы ты только знала, как я ненавижу твои стародевичьи выверты! Даже если ты перечислишь сейчас все благодеяния, совершенные тобой ради меня, ты все равно меня ничем не удержишь! Я устал от тебя и твоих интриг». И опять ее голос, но уже на излете и с подкатившими слезами: «Эта неблагодарность, эта чудовищная низость...»

Внезапно Андреас увидел, как будто он мог видеть сквозь белые занавески, их лица: его лицо, полное страстного упрямства, с жестко горящими глазами и стиснутыми зубами. И ее лицо в слезах, склоненное, с безупречным лбом, с пустыми глазами.

Нильс направился к двери. Не обернувшись, сказал «прощай!», и дверь с грохотом захлопнулась за его спиной. Советница выпрямилась возле столика и, воздев негнущиеся руки, запричитала хриплым голосом. Глаза на ее лице застыли и погасли. Ее рот был широко и болезненно растянут, словно у трагической маски. Это была женщина, у которой отняли последнее.

Подгоняемые этим криком двое в саду поспешили прочь – подальше в парк, к кустам, как будто скрывались бегством.

Когда они, наконец, остановились – уже далеко, почти у стены, Андреас тихо сказал: «Он собирается к нам».

Но Франциска ничего не ответила. Она напряженно вслушивалась в звуки ночи.

На следующее утро еще перед первым завтраком доктор Цойберлин постучался к Андреасу. На нем был белый лабораторный халат, в котором он казался забавным, как дрессированная обезьянка. «Простите, пожалуйста, за беспокойство, – сказал он своим узким ртом, – вдобавок мое поручение весьма неприятного свойства». Он стоял маленький, смешной и чрезвычайно серьезный, а Андреас уже знал, что тот скажет, только подумал: «Посланника, больше него похожего на ведьму, она вряд ли смогла бы подыскать. Она хочет, чтобы ее замок ассоциировался с колдовством». Но доктор тактично сказал: «Милостивая госпожа попросила меня передать вам, что будет лучше, если вы вместе со своей подругой покинете приют, что вовсе не означает какой-то выпад, а лишь связано с тем, что надворная советница находится сейчас в очень тяжелом состоянии, пребывает в полной апатии и не может видеть никого вокруг. Советница частенько бывает нездорова, – она склонна к периодическим депрессиям, от этого много страдал и ее бывший супруг».

Андреас, сидя на стуле, думал: «Чего только не происходило в этом приюте. И здесь мне суждено было найти его...»

Но вслух он сказал, что ожидал такого сообщения от доктора: «Я прошу передать привет госпоже надворной советнице и мои наилучшие пожелания скорейшего выздоровления. Разумеется, что при таких обстоятельствах мы покинем приют сегодня же утром».

Так как Цойберлин уже повернулся, чтобы уйти, Андреас вежливо спросил вдогонку: «Извините, если это бестактно, но я хотел бы спросить, вы занимаетесь сейчас поисками золота?»

Дернувшись, доктор замахал обеими руками. «Я вас умоляю, – сказал он, – я ищу камень мудрости».

3.

На следующий день после обеда, когда фрейлейн Франциска, Паульхен и Андреас пили чай в большой бывшей столовой, раздался стук, и маленькая Генриэтта ввела Нильса. «Господин желает с вами поговорить», – сказала она, побледнев, и сделала книксен в дверном проеме.

На улице лило, как из ведра, вода стекала по оконным стеклам, но Нильс был без пальто. Волосы слиплись на его голове, вода струилась по лицу и рукам. Паульхен испуганно захметил: «Он выглядит, как вытащенный из воды солдат, скажу я вам», после чего сильно сжал нежный рот, и никто не понял, что он имел в виду.

Но Нильс уже отряхивался, как собака. «А вот и я, – сказал он смеясь. – Вот он я – у меня не хватило денег на метро, я добирался сюда от Ангальтского вокзала пешком».

Андреас лишь смотрел на него, застыв с чайной чашкой в руке. Он оцепенело думал: «Вот он, теперь он здесь – теперь он здесь». Он был рад, что Нильс выглядел так беспомощно. Так он мог ему помочь и быстро сделать для него что-нибудь хорошее. «Вы совсем промокли», – сказал он в пустоту. Вокруг Нильса уже образовалась лужа, которая стекала с его волос и одежды. Андреас притащил халат и домашние тапочки и осторожно помог Нильсу раздеться.

Тот переодевался, не обращая особого внимания на фрейлейн Франциску. В короткой, до нитки промокшей рубашке он подбежал к ней. «Ну, как дела, старая добрая Франциска?» – спросил он и неожиданно поцеловал ей руку. Она смотрела на него без смеха, но и не без дружелюбия и даже не очень строго. «Как дела у советницы Гартнер?» – спросила она и продолжила есть пирог. Нильс, выглядевший в этой рубашке двенадцатилетним, ответил: «Ах, у нее все хорошо – сидит теперь тихо».