Юный 16-летний лицеист, а после 17-летний чиновник 10-го класса по части иностранных дел Александр Пушкин был чрезвычайно чувствителен и раним, а потому язвителен, желчен и неуживчив. Его остроты не щадили ни друзей, ни врагов. Правда, он и в юные годы, и позже всегда четко отделял одних от других. Прекратить общение с другом потому, что тот придерживался иных взглядов, для него что-то немыслимо, но поссориться и разорвать отношения с единомышленником за то, что он оскорбил друга, — самое естественное дело на свете. Заметим, кстати, что и Василию Львовичу приходилось собирать за своим столом друзей, между которым царили разногласия и взаимные обиды. В таких случаях он обещал в приглашении:

И действительно, собравшиеся в маленькой столовой дома на Старой Басманной вокруг стола, на котором дымились «супа из жирной курицы», осетрина по-московски, бараньи котлеты или запеченный гусь с яблоками, стояла во льду бутылка шампанского, гости понимали, что, в сущности, их разногласия на стоят того, чтобы огорчать доброго хозяина.

Талант Пушкина стал очевиден очень рано, уже после первой его поэмы «Руслан и Людмила» Василий Андреевич Жуковский, снискавший себе всероссийскую славу именно романтическими балладами, подарил младшему Пушкину портрет с надписью «Победителю-ученику от побежденного учителя».

А как складывались отношения Пушкина-племянника с Пушкиным-дядей, чей талант гораздо скромнее и, скажем прямо, слабее; и оба не могли этого не осознавать?

Ю.М. Лотман, биограф А.С. Пушкина, пишет: «Пушкин легко покинул стены родного дома и ни разу в стихах не упомянул ни матери, ни отца. Упоминания же дяди Василия Львовича скоро стали откровенно ироническими. И при этом он не был лишен родственных чувств: брата и сестру он нежно любил всю жизнь, самоотверженно им помогал, сам находясь в стесненных материальных обстоятельствах, неизменно платил безо всякого ропота немалые долги брата Левушки, которые тот делал по-отцовски беспечно и бессовестно переваливал на Пушкина. Да и к родителям он проявлял больше внимания, чем они к нему. Тем более бросается в глаза, что, когда в дальнейшем Пушкин хотел оглянуться на начало своей жизни, он неизменно вспоминал только Лицей — детство он вычеркнул из своей жизни. Он был человек без детства».

В самом деле, отношения между Александром и его отцом портились с каждым днем. Но дядя всегда поддерживал его и восхищался его творчеством, хотя стихи Пушкина-младшего быстро начали затмевать стихи Пушкина-старшего. П.А. Вяземский писал из Москвы в Петербург К.Н. Батюшкову: «Что скажешь о сыне Сергея Львовича? Чудо и все тут. Его „Воспоминания"[46] вскружили нам голову с Жуковским. Какая сила, точность в выражении, какая твердая и мастерская кисть в картинах. Дай Бог ему здоровия и учения и в нем прок и горе нам. Задавит каналья! Василий Львович, однако же, не поддается и после стихов своего племянника, которые он всегда прочтет со слезами, не забывает никогда прочесть и свои, не чувствуя, что по стихам он племянник перед тем».

Как я уже упоминала ранее, единственное сохранившееся письмо Василия Львовича племяннику датировано 17 апреля 1816 года: «Благодарю тебя, мой милый, что ты обо мне вспомнил. Письмо твое меня утешило и точно сделало с праздником. Желания твои сходны с моими: я истинно желаю, чтобы непокойные стихотворцы оставили нас в покое. Это случиться может только после дождика в четверг. Я хотел было отвечать на твое письмо стихами, но с некоторых пор Муза моя стала очень ленива, и ее тормошить надобно, чтоб вышло что-нибудь путное. Вяземский тебя любит и писать к тебе будет. Николай Михайлович (Карамзин. — Авт.) в начале мая отправляется в Царское Село. Люби его, слушайся и почитай. Советы такого человека послужат к твоему добру и, может быть, к пользе нашей словесности. Мы от тебя многого ожидаем… Что до тебя касается, мне в любви моей тебя уверять не должно. Ты сын Сергея Львовича и брат мне по Аполлону. Этого довольно. Прости, друг сердечный. Будь здоров, благополучен, люби и не забывай меня».

Разумеется, Александр никогда не забывал дядю. Но вспомнил о нем и о письме лишь… спустя восемь месяцев. Вот что он пишет из Царского Села в Москву в канун нового, 1817 года:

В письме Вашем Вы называли меня братом; но я не осмелился назвать Вас этим именем, слишком для меня лестным.

Итак, любезнейший из всех дядей-поэтов здешнего мира, можно ли мне надеяться, что Вы простите девятимесячную беременность пера ленивейшего из поэтов-племянников?

Кажется, что судьбою определены мне только два рода писем — обещательные и извинительные; первые — в начале годовой переписки, а последние — при последнем ее издыхании. К тому же приметил я, что и вся она состоит из двух посланий, — это мне кажется непростительным.

Разумеется, он был прощен, в феврале 1819 года дядя откровенно писал: «Я восхищаюсь дарованиями моего племянника» — и сетовал, что племянник неразборчив в знакомствах.

* * *

Шли годы, популярность Александра Сергеевича Пушкина только росла. А популярность Василия Львовича, и без того неяркая, клонилась к закату.

Юрий Лотман пишет: «В годы ссылки в Михайловском Пушкин становится признанным первым русским поэтом. Обязательные эпитеты Пушкин-лицейский, Пушкин-племянник, Пушкин-младший (для того чтобы отличить от дяди — поэта Василия Львовича Пушкина) при упоминаниях его имени в переписке современников исчезают. Он делается просто Пушкин, и уже при имени В.Л. Пушкина прибавляется поясняющее „дядя“. Выход в свет в марте 1824 г. „Бахчисарайского фонтана” с предисловием Вяземского, в феврале 1825 г. — первой главы „Евгения Онегина” и в конце того же года — „Стихотворений Александра Пушкина“, журнальная полемика вокруг этих изданий, распространение (главным образом, через брата Льва, против воли самого поэта) его еще не напечатанных произведений ставят его на место, значительно возвышающееся над другими русскими поэтами. Дельвиг в письме от 28 сентября 1824 г., именуя друга „великий Пушкин“, пишет: „Никто из писателей русских не поворачивал так каменными сердцами нашими, как ты” (XIII, ПО), а Жуковский в ноябре того же года выразился еще определеннее: „Ты рожден быть великим поэтом. По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место на русском Парнасе” (XIII, 120)».

Конечно, ему никогда и в голову бы не пришло, даже в минуты высочайшей славы «Опасного соседа», когда тот расходился в списках по всей Москве и по столице, предложить это место Василию Львовичу. Масштабы были несопоставимы. И добрейший Василий Львович прекрасно это понимал. Жалел ли он, что не получил в дар от Аполлона и муз такого гения, какой достался племяннику? Если и жалел, то ни разу не сказал и не написал об этом.

Но, скорее всего, ему это даже в голову никогда не приходило. Его дар был вполне ему по росту. Благодаря ему он мог радовать и развлекать своих друзей и чувствовать себя счастливым от того, что они веселы. Редкостное добродушие, которого так мало музы уделили его племяннику, спасло Пушкина-дядю от тяжелых мук Сальери.

Молодой поэт А.А. Кононов, видевший Василия Львовича за год до его смерти, тоже сравнивал его с племянником: «Старик, чуть движущийся от подагры, его мучившей, небольшой ростом, с открытой физиономией, с седыми, немногими остававшимися еще на голове волосами, очень веселый балагур — вот что видел я в нем при первом свидании.

При дальнейшем знакомстве я нашел в нем любезного, доброго, откровенного и почтенного человека; не гения, каким был его племянник, даже не без предрассудков, но человека, каких немного, человека, о котором всегда буду вспоминать с уважением и признательностью».

Василий Львович посвятил племяннику два стихотворения. Первое датируется 1829 годом и, видимо, написано «по следам» литературных споров старого и молодого поэтов:

К А.С. Пушкину

Незадолго до смерти, в июле 1830 года, Василий Львович пишет новое послание племяннику «А.С. Пушкину»:

Отправляя эти стихи на одобрение Александру Сергеевичу, перед тем как отдать их в печать, Василий Львович писал: «Шлю тебе мое послание с только что внесенными исправлениями. Скажи мне, дорогой Александр, доволен ли ты им? Я хочу, чтобы это послание было достойно посвящения такому прекрасному поэту, как ты, — назло дуракам и завистникам». Тогда еще ни он, ни Александр и никто не знал, что это будет последнее стихотворение Василия Львовича.

* * *

Еще одно стихотворение, посвященное не племяннику, а… себе, Василий Львович написал в 1815 году, и верно, оно не раз приходило на ум его друзьям, когда его не стало. Здесь он как живой.

Люблю и не люблю

9 сентября 1830 года А.С. Пушкин пишет из Болдина в Петербург П.А. Плетневу: «Около меня колера морбус. Знаешь ли, что это за зверь? того и гляди, что забежит он и в Болдино, да всех нас перекусает — того и гляди, что к дяде Василью отправлюсь, а ты и пиши мою биографию. Бедный дядя Василий! знаешь ли его последние слова? приезжаю к нему, нахожу его в забытьи, очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: как скучны статьи Катенина![50] и более ни слова. Каково? вот что значит умереть честным воином, на щите, le cri de guerre a la bouche!»[51].

О том же вспоминал и Вяземский. В день смерти Василия Львовича — 20 августа 1830 года — Петр Андреевич написал Жуковскому в Петербург: «Бедный наш Василий Львович! Он умер при мне. Последними словами его племяннику Александру накануне смерти были: „Как скучен Катенин“, которого он перед тем читал в „Литературной газете“. Это славно: это значит умереть под ружьем. Что-то мы скажем с тобой в смертный час?»

Наверное, это лучшая эпитафия Василию Львовичу. Наверное, он был бы доволен, что воспоминание о его смерти вызывает у его друзей не только грусть, но и улыбку.