Поэт, сравнивший себя с соловушкой, покорно отпустившим свою малиновку к снегирю, был человеком добродушным и незлобивым. Как в повседневной жизни и делах сердечных, так и в литературных баталиях.

Он радовался новым дарованиям, но, безусловно, почитал парнасских старцев.

Будучи еще относительно молодым человеком (30 лет в конце XVIII века — это возраст зрелый, но отнюдь не старческий), в 1796 году он писал другу-стихотворцу, уже знакомому нам И.И. Дмитриеву:

И далее, говоря о своих корифеях, ставит в один ряд Державина и Карамзина:

Но в послании к Жуковскому 1810 года Василий Львович уже не может игнорировать намечающийся литературный раскол и четко обозначает, на чьей он стороне:

И завершал стихотворение строчками, достойными Грибоедова:

Но начало XIX века — время ожесточенных литературных споров и разногласий. Одним из самых захватывающих был спор архаистов, объединившихся в кружок «Беседа любителей русского слова», и «модернистов», создавших общество «Арзамас».

Свою главную задачу «Беседа…» видела в поддержке и развитии русской литературы, сохранении самобытности русского языка. Ее членом был скандально известный литератор и публицист А.С. Шишков — адмирал, по праву получивший наградное золотое оружие с надписью «За храбрость», но в то же время личность несколько анекдотическая, сторонник возвращения в повседневный обиход «старинных русских слов», зачастую изобретенных им самим, вроде «трупоразъятие» (вместо «анатомия»), краснослов (вместо «оратор»), «вельможедержавие» (вместо «аристократия»), «шарокат» (вместо «бильярд»), «противустрастие» (вместо «антипатия») и т. д. Шишков издал «Словарь Академии российской» (1783–1794), в котором центральное место занимали слова «высокого слога», преимущественно старославянские.

Почетными членами «Беседы» являлись также и Г.Р. Державин, помощник директора Императорской библиотеки (будущей Публичной библиотеки) А.Н. Оленин, баснописец И.А. Крылов, меценат и видный государственный деятель А.С. Строганов, государственный секретарь Александра I М.М. Сперанский, в авторитете которых никто не сомневался. И множество молодых поэтов, прозаиков и переводчиков, среди которых были и три поэтессы — Е.С. Урусова, А.П. Бунина и А.А. Волкова. Общество собиралось в гостеприимном доме Державина на Фонтанке регулярно до 1815 года и выпускало свой журнал.

Их разногласия с арзамасцами начались со статьи Н.М. Карамзина, опубликованной в журнале «Вестник Европы» («О любви к отечеству и народной гордости»), где были, в частности, такие слова: «Язык наш выразителен не только для высокого красноречия, для громкой, живописной поэзии, но и для нежной простоты, для звуков сердца и чувствительности. Он богатее гармониею, нежели французский; способнее для излияния души в тонах; представляет более аналогичных слов, то есть сообразных с выражаемым действием: выгода, которую имеют одни коренные языки! Беда наша, что мы все хотим говорить по-французски и не думаем трудиться над обрабатыванием собственного языка: мудрено ли, что не умеем изъяснять им некоторых тонкостей в разговоре?»

Вполне патриотичное высказывание. Но вместе с тем Карамзин призывал не бояться заимствования слов из европейских языков, говоря, что это только обогатит, а не уничтожит русский язык. Это он и подразумевал под «обрабатыванием собственного языка». «Беседа» же, по крайней мере самые радикальные ее участники, видела именно в заимствованиях корень зла. «Всякое иностранное слово есть помешательство процветать собственному, и потому, чем больше число их, тем больше от них вреда языку», — полагал адмирал Шишков, главный оппонент Карамзина.

В 1812 году Василий Львович пишет П.А. Вяземскому: «Прочтите рецензию Шишкова на Каченовского; она продается под названием „Прибавление к разговорам о словесности“. Это такая дичь, какой еще не бывало. Без всяких шуток, их всех надобно запереть в желтый дом, начиная с Глинки и Шишкова… Я надеюсь, что почтенный наш историограф (Н.М. Карамзин. — Авт.) здоров и занимается Дееписанием. Здесь пронесся слух, что он болен, но письмо Ваше меня успокоило. Да сохранит его Бог от болезни, неудовольствий, Шишкова и Беседы!»

* * *

Идея объединения зрела у «карамзинистов» давно. Еще осенью 1813 года Вяземский пишет Тургеневу из своей усадьбы Остафьево: «И отчего дуракам можно быть вместе? Посмотри на членов „Беседы": как лошади, всегда все в одной конюшне, и если оставят конюшню, так цугом или четверней заложены вместе. По чести, мне завидно на них глядя, и я, как осел, завидую этим лошадям. Когда заживем и мы по-братски: и душа в душу, и рука в руку? Я вздыхаю и тоскую по будущему. Увижу ли я его и увижу ли как желаю? А то иное будущее и настоящего хуже. Дело не в том, чтобы зажить иначе, но чтобы зажить радостнее».

«Жить радостнее» хотели и все приятели и единомышленники. Нужна была «точка кристаллизации». И она появилась.

Один из защитников Н.М. Карамзина — В.А. Жуковский, «Беседа» и его не оставила в покое. Один из членов ее, драматург А.А. Шаховской, написал в 1815 году комедию «Липецкие воды, или Урок кокеткам», в которой вывел поэта Фиалкина, явную карикатуру на Жуковского.

Ф.Ф. Вигель писал об этом инциденте: «Мы обыкновенно день именин Дашкова и Блудова, 21 сентября, праздновали у сего последнего; Крылов и Гнедич тут также находились за обедом. Афишка в этот день возвещала первое представление 23-го числа новой комедии Шаховского в пяти действиях и в стихах под названием: „Липецкие воды, или Урок кокеткам“. Для любителей литературы и театра известие важное; кто-то предложил заранее взять несколько нумеров кресел рядом, чтобы разделить удовольствие, обещаемое сим представлением; все изъявили согласие, кроме двух оленистов.

Нас сидело шестеро в третьем ряду кресел: Дашков, Тургенев, Блудов, Жуковский, Жихарев и я. Теперь, когда я могу судить без тогдашних предубеждений, нахожу я, что новая комедия была произведение примечательное по искусству, с каким автор победил трудность заставить светскую женщину хорошо говорить по-русски, по верности характеров, в ней изображенных, по веселости, заманчивости, затейливости своей и, наконец, по многим хорошим стихам, которые в ней встречаются. Но лукавый дернул его, ни к селу ни к городу, вклеить в нее одно действующее лицо, которое все дело перепортило. В поэте Фиалкине, в жалком вздыхателе, всеми пренебрегаемом, перед всеми согнутом, хотел он представить благородную скромность Жуковского; и дабы никто не обманулся насчет его намерения, Фиалкин твердит о своих балладах и произносит несколько известных стихов прозванного нами в шутку балладника. Это все равно что намалевать рожу и подписать под нею имя красавца; обман немедленно должен открыться, и я не понимаю, как Шаховской не расчел этого. Можно вообразить себе положение бедного Жуковского, на которого обратилось несколько нескромных взоров! Можно себе представить удивление и гнев вокруг него сидящих друзей его! Перчатка была брошена; еще кипящие молодостию Блудов и Дашков спешили поднять ее».

Друзья Жуковского и Карамзина решили создать свое литературное общество, которое могло бы выступить против «Беседы». В их число входил и Василий Львович Пушкин. Вслед за ним и Александр, учившийся тогда в Лицее и часто бывавший в доме Карамзина, примкнул к новому обществу. Там было принято давать друг другу прозвища, взятые из баллад Жуковского (а их у того было немало). Василий Львович, избранный старостой, носил гордое — «Вот!» (полностью — «Вот я вас!»), Пушкин-младший — «Сверчок» (в балладе Жуковского «Светлана» есть такая строчка: «Скрипнул жалобно сверчок, вестник полуночи»). Пушкин-старший и Пушкин-младший были очень дружны, племянник-поэт равнялся на дядю-поэта, который в свое время сам отвез его в Лицей. Непоседливый и вспыльчивый лицеист вместе с арзамасцами набросился на врагов Карамзина и Жуковского.

В декабре 1815 года П.А. Вяземский писал А.И. Тургеневу: «Хороши вы, Арзамасцы! Вся Москва наводнена „Липецкими водами“ (автор пьесы князь Александр Александрович Шаховской); одни мы, усердные Арзамасцы, забыты Вами. Как не прислать одного экземпляра! На днях Кокошкин позвал меня на вечер к себе для слушания „Вод“; я повез с собою Василия Пушкина, и

Иванов[37], Мерзляков и все московские актеры. Сначала приметно было, что некоторые умы расположены были благосклонно к Шутовскому (А.А. Шаховской. — Авт.): хвалили разговор, свободу, чистоту, плавность слога.

Один Пушкин несколько раз испускал яростные крики, не будучи в силах обуздать порывы ретивого сердца. Я молчал и думал про себя, что версификация не свободная, а растянутая и „много воды“, а потому молчал, дав себе слово не говорить, если нечего будет хвалить.

Действие первое прочтено: хвалят тот же свободный разговор; кто-то спрашивает о ходе первого действия. „Да, — говорят, — кажется, он медлен, но подождем конца“. Читают второе действие.

Кокошкин божится, что разговор самый комический. Я молчу, будто верю; другие и заподлинно верят и вторят ему, но, однако же, лица темнеют, тень скуки крадется по челам. Василий Пушкин бодрится; крики его вырываются чаще из груди, волнуемой яростью; „я молчу и гляжу на свет бледный и унылый“ (цитата из „Светланы“ Жуковского).

Читают третье действие. Читают, читают, несется легкий ропот, и Кокошкин не божится, а зевающий его рот молча клянется за него, что и он скучает; Мерзляков уже выставляет Аристотеля; Иванов начинает выпускать плоские шутки; Василий Пушкин бьется по ляжкам и вскрикивает: „Я торжествуй/.

Я молчу и гляжу на свет бледный и унылый. Читают четвертое действие, читают пятое, кончают, и единый глас, вылетающий из разных грудей, воскликнул: „Пьеса дурна; нет в ней ни одного характера, нет хода, нет плана, нет завязки“.

И в самом деле: можно ли было ожидать от Шутовского подобной плоскости, хотя и возвышен он на чреде плоских. Что за кокетка — курва? Что за Пронский — дурак? Чего хочет Саша? Почему думает он, что Оленька влюблена в него, а что он в сетях графини? Что за Холмский? Что за Ольгин? Что за Угаров-Буянов? О Фиалкине и говорить нечего.

Подлая зависть ничего внушить хорошего не может. Одно лицо сносное: старой княжны. Что за иллюминация? Мне хочется написать на эту пьесу письмо обстоятельное к липецкому жителю, но надобно собраться с силами: я теперь болен и что-то не весел.

Надеюсь, однако же, в скорости исполнить свое желание».

И действительно, в «Российском музеуме» за 1815 год напечатаны «Письмо с Липецких вод» с подписью: «В. — сатира и на пьесу, и на ее автора».

Для борьбы с «Беседой…» арзамасцы выбрали самое действенное оружие — смех. В качестве примера достаточно вспомнить довольно известную эпиграмму Пушкина, написанную им в 1815 году еще в стенах Лицея:

С Шишковым и Шаховским вы уже знакомы, а князь Сергей Александрович Ширинский-Шахматов также один из старейших членов «Беседы», автор поэм «Пожарский», на которую написал эпиграмму Жуковский, и «Петр Великий», которую Батюшков, в свою очередь, «наградил» такой эпиграммой:

А саму «Беседу любителей русского слова» арзамасцы перекрестили в «Беседу губителей русского слова» (и тоже не без участия Пушкина-младшего).

Название же «Арзамас» дано в честь еще одной сатиры Д.Л. Блудова на А.А. Шаховского и А.С. Шишкова, действие которой происходило в арзамасском трактире, и в честь… греха чревоугодия. Точнее — в часть особой породы очень крупных и очень вкусных арзамасских гусей, которыми любили лакомиться и в Петербурге, и в Москве, и на Рождество, и в другие праздники, и просто по воскресеньям, и даже в будни. Почему гусь стал символом поэтического общества? Потому что его создатели ставили своей целью развитие вкуса, а кто же будет утверждать, что правильно приготовленный арзамасский гусь невкусен?

Н.И. Михайлова, автор биографии Василия Львовича, вышедшей в серии «ЖЗЛ», рассказывает и о знаменитых гусях: «Их пешком гнали из Арзамаса в обе столицы. А чтобы лапы не стирались, обували в маленькие лапти или же обмакивали лапы в деготь, а потом ставили на песок, песчинки прилипали, вот и шли они в дальний путь в сапожках украшать собой рождественское застолье. И арзамасское застолье украшал зажаренный гусь. Пожирание дымящегося гуся стало торжественным ритуалом. Ежели почему-либо гуся за ужином не было, то „желудки их превосходительств были наполнены тоскою по отчизне“».

Но, как правило, ужин, заключавший каждое заседание «Арзамаса», «был освящен присутствием гуся», и собравшиеся принимали «с восхищением своего жареного соотечественника». Провинившийся арзамасец за ужином лишался «своего участка гуся». Вновь принятого в «Арзамас» «президент благословляет… лапкою гуся, нарочно очищенного для сего, и дарит его сею лапкою». Возрожденный арзамасец, «поднявши голову, с гордостью гуся… проходит три раза взад и вперед по горнице, а члены между тем восклицают торжественно: экой гусь!». Арзамасцы называли себя гусями, а почетных членов — почетными гусями. Славу «Арзамаса» умножали такие «почетные гуси», как Н.М. Карамзин, Ю.А. Нелединский-Мелецкий, М.А. Салтыков (будущий тесть А.А. Дельвига, А.С. Пушкин назовет его «почтенным, умнейшим Арзамасцем»), граф И.А. Каподистрия, который в 1816–1822 годах возглавлял Коллегию иностранных дел.

Нет, конечно же, не зря величественный гусь красовался на печати «Арзамаса». И если гуси спасли Рим, то почему бы арзамасским гусям, приходившим в Первопрестольную Москву — Третий Рим, не спасти от литературных староверов русскую литературу?

Об арзамасских гусях будет вспоминать Пушкин в 1820 году, когда напишет друзьям из Кишинева: «…мы, превосходительный Рейн[38] и жалобный сверчок, на лужице города Кишинева, именуемой Быком, сидели и плакали, воспоминая тебя, о Арзамас, ибо благородные гуси величественно барахтались пред нашими глазами в мутных водах упомянутой речки. Живо представились им ваши отсутствующие превосходительства, и в полноте сердца своего положили они уведомить о себе членов православного братства, украшающего берега Мойки и Фонтанки».

Да, арзамасцы знали толк в еде, недаром Жуковский сложил шуточную балладу о том, как арзамасцы собираются:

Карповка — небольшая река, ныне протекающая по Петроградскому району Петербурга, а в XIX веке — за городской чертой. Ее название на самом деле произошло не от карпов, а, скорее всего, от финского слова Korpi — «необитаемый, пустынный лес» или Korppi — «ворон». На ее славных берегах находилась дача одного из арзамасцев — С.С. Уварова. И там их посетило чудесное видение, о котором рассказал в журнале общества его историограф — Жуковский:

«Светлые пчелы» — это, разумеется, писатели-арзамасцы.

Вигель вспоминал: «Арзамасское общество, или просто „Арзамас“, как называли мы его, сперва собирался каждую неделю весьма исправно, по четвергам, у одного из двух женатых членов — Блудова или Уварова. С каждым заседанием становился он веселее: за каждою шуткою следовали новые, на каждое острое слово отвечало другое. С какой целью составилось это общество, теперь бы не поняли. Оно составилось невзначай, с тем, чтобы проводить время приятным образом и про себя смеяться глупостям человеческим. Не совсем еще прошел век, в который молодые люди, как умные дети, от души умели смеяться, но конец его уже близился.

Благодаря неистощимым затеям Жуковского „Арзамас” сделался пародией в одно время и ученых академий, и масонских лож, и тайных политических обществ. Так же, как в первых, каждый член при вступлении обязан был произнесть похвальное слово покойному своему предшественнику; таковых на первый случай не было, и положено брать их напрокат из „Беседы“. Самим основателям общества нечего было вступать в него; все равно каждый из них, в свою очередь, должен был играть роль вступающего, и речь президента всякий раз должна была встречать его похвалами. Как в последних, странные испытания (впрочем, не соблюденные) и клятвенное обещание в верности обществу и сохранении тайн его предшествовали принятию каждого нового арзамасца. Все отвечало одно другому.

Вечер начинался обыкновенно прочтением протокола последнего заседания, составленного секретарем Жуковским, что уже сильно располагало всех к гиларитету [веселости], если позволено так сказать. Он оканчивался вкусным ужином, который также находил место в следующем протоколе. Кому в России не известна слава гусей арзамасских? Эту славу захотел Жуковский присвоить Обществу, именем их родины названному. Он требовал, чтобы за каждым ужином подаваем был жареный гусь, и его изображением хотел украсить герб Общества.

Все шло у нас не на обыкновенный лад. Дабы более отделиться от света, отреклись мы между собою от имен, которые в нем носили, и заимствовали новые названия у баллад Жуковского. Таким образом, наречен я Ивиковым Журавлем, Уварова окрестили Старушкой, Блудова назвали Кассандрой, Жуковского — Светланой, Дашкову дали название Чу, Тургеневу — Эоловой Арфы, а Жихареву — Громобоя…

Пока неуважение света и даже знакомых постигало его [Шаховского], избранный им спокойный и безответный его противник Жуковский все более возвышался в общем мнении. Ему, отставному титулярному советнику, как певцу славы русского воинства, по возвращении своем государь пожаловал богатый бриллиантовый перстень со своим вензелем и четыре тысячи рублей ассигнациями пенсиона. Такую блестящую награду сочла „Беседа“, не знаю почему, для себя обидною; а „Арзамас“, признаться должно, имел слабость видеть в этом свое торжество».

* * *

Кажется, довольно скоро арзамасцы забыли о своей миссии (да и сколько можно насмехаться над водевилем Шаховского) и продолжали свою игру просто для того, чтобы повеселиться. Их собрания вокруг арзамасского гуся, возможно, пародировали масонские, которые были «последним писком моды» в двух столицах. (В 1810 г. В.Л. Пушкин становится членом петербургской масонской ложи «Соединенных друзей», в той же ложе состоял А.Х. Бенкендорф; Василий Львович — участник различных масонских лож, вплоть до их запрета в 1822 г.).

Братья Пушкины слыли в свете острословами. Наибольшую популярность Василию Львовичу принесла его сатирическая поэма «Опасный сосед», действие которой происходит в публичном доме, куда и увлекает рассказчика его «опасный сосед» с говорящей фамилией Буянов.

К слову, у Пушкина-младшего в гости к Лариным на именины Татьяны приезжает в числе прочих главный герой «Опасного соседа»:

Позже он будет свататься к Татьяне: «Буянов сватался — отказ».

А почему «мой брат двоюродный»? Это еще одна шутка. Если поэму про Буянова написал дядя, то Буянов — его «названый сын», а значит, приходится самому Александру Сергеевичу кузеном. 2 января 1822 года Пушкин писал из Кишинева Вяземскому: «…Скоро ли выйдут его творенья? Все они вместе не стоят Буянова; а что-то с ним будет в потомстве? Крайне опасаюсь, чтобы двоюродный брат мой не почелся моим сыном — а долго ли до греха». Тогда вышло единственное прижизненное издание стихов Василия Львовича, но «Опасного соседа» там не было — не пропустила цензура. Пушкина-племянника многие считали автором «Опасного соседа», хотя, когда она была написана, Александру Сергеевичу всего было 12 лет.

* * *

И.И. Дмитриев писал П.А. Вяземскому: «Историографа (имеется в виду Н.М. Карамзин. — Авт.) берется защищать один только Василий Львович своим бильбоке, яко Давид своею пращею!!! Все прочие други и приверженцы прижались к своим творениям. Слава и честь безкорыстному, усердному рыцарю!»

Каким же образом Василий Львович защитил Карамзина и карамзинистов в своей поэме? Например, так:

Варяго-росс — уже знакомый нам Шахматов, а еще, когда рассказчик с Буяновым добрались до борделя, то увидели там, как

«Новый Стерн» — это тоже произведение Шахматова, в котором он высмеивал Карамзина, а последние строки поэмы:

«Рецензии славянские» — это произведения Шишкова. Здесь Василий Львович отсылает читателя к своему же посланию «К Д.В. Дашкову», где такие строки:

«Старослов» — это, конечно же, Шишков.

* * *

Но и сам Пушкин-старший часто становился мишенью для шуток. И надо сказать, очень удобной мишенью. «Ты прав, — писал недавно познакомившийся с Василием Львовичем К.Н. Батюшков Н.И. Гнедичу в июле 1811 года, — сатира Пушкина есть произведение изящное, оригинальное, а он сам еще оригинальнее своей сатиры. Вяземский, общий наш приятель, говорит про него, что он так глуп, что собственных стихов своих не понимает. Он глуп и остер, зол и добродушен, весел и тяжел, одним словом: Пушкин есть живая антитеза».

А другой его светский знакомый вспоминал: «Предметами его песнопений бывали обыкновенно юницы, только-только что выходившие из коротеньких платьиц. Небольшого роста, толстенький, беззубый, плешивый и вечно прилизывавший скудные остатки волос фиксатуаром, он был чрезвычайно слезлив и весьма рано обребячился. Влюблялся он в десятилетних девочек и пресмешно ревновал их. Так рассказывали мне предметы его поклонения, ныне солидных лет дамы и девицы»[40].

Язвительный Филипп Филиппович Вигель (арзамасское прозвище «Ивиков журавль») создал еще более карикатурный портрет Василия Львовича: «Сам он был весьма некрасив. Рыхлое, толстеющее туловище на жидких ногах, косое брюхо, кривой нос, лицо треугольником, рот и подбородок a la Charles-Quint[41], а более всего редеющие волосы с не большим в тридцать лет его старообразили. К тому же беззубие увлаживало разговор его, и друзья внимали ему хотя с удовольствием, но в некотором от него отдалении. Вообще дурнота его не имела ничего отвратительного, а была только забавна».

Он же рассказывает, как арзамасцы шутили над Пушкиным: «…говорил я уже о первой встрече моей с Василием Львовичем Пушкиным, о метромании его, о чрезмерном легковерии: здесь нужно прибавить, в похвалу его сердца, что всегда верил он еще более доброму, чем худому. Знакомые приятели употребляли во зло его доверчивость. Кому-то из нас вздумалось, по случаю вступления его в наше общество, снова подшутить над ним. Эта мысль сделалась общим желанием, и совокупными силами приступлено к составлению странного, смешного и торжественного церемониала принятия его в „Арзамас“. Разумеется, что Жуковский был в этом деле главным изобретателем; и сие самое доказывает, что в этой, можно сказать, семейной шутке не было никакого дурного умысла, ничего слишком обидного для всеми любимого Пушкина… Некогда приятель и почти ровесник Карамзина и Дмитриева, сделался он товарищем людей по меньшей мере пятнадцатью годами его моложе. Надобно им было чем-нибудь отличить его, признать какое-нибудь первенство его перед собою. И в этом деле помог Жуковский, придумав для него звание старосты „Арзамаса“, с коим сопряжены были некоторые преимущества. Из них некоторые были уморительны и остались у меня в памяти; например: место старосты „Вота“, когда он налицо, подле председателя общества, во дни же отсутствия — в сердцах друзей его; он подписывает протокол… с приличною размашкою; голос его в нашем собрании… имеет силу трубы и приятность флейты, и тому подобный вздор».

Пока все это были дружеские шутки, и Василий Львович с удовольствием подыгрывал своим молодым друзьям — ведь он так любил театр и никогда не отказывался от участия в представлениях. Когда ему устроили торжественное посвящение, наполненное цитатами из «Опасного соседа» и других сочинений и завершавшееся славословием: «Ты, победивший все испытания, ты, переплывший бурные пучины Липецких Вод на плоту, построенном из деревянных стихов угрюмого певца, с торжественным флагом, развевающим по воздуху бессмертные слова: „Прямой талант везде защитников найдет“, он сказал с удовлетворением: c'etaient d'aimables altdgories»[42]. «Подите же после того: родятся же люди как будто для того, чтоб трунили над ними», — замечает по этому поводу Вигель.

В ответной речи Василий Львович сказал, что «воскрес, ибо нахожусь посреди вас; я воскрес, ибо навсегда оставляю мертвых умом и чувствами. — И продолжал: — Не мертв ли духом и умом тот, который почитает Омира и Виргилия скотами, который не позволяет переводить Тааса и в публичном, так называемом ученом собрании ругает Горация? Не мертв ли чувствами и тот, который прекрасные баллады почитает творением уродливым, а сам пишет уродливые оды и не понимает того, что ему предстоят не рукоплескания, но свистки и Мидасовы уши».

В виду имелся, конечно, Шишков и его сторонники. На Ширинского-Шаховского и его учителя Шишкова намекали и следующие слова: «К сожалению моему, я исполню сердца любезных Арзамасцев чувствительною горестью. Я возвещу вам кончину юноши, в детстве ума и детстве телесном пребывающего, юноши достойнейшего, питомца великого патриарха Халдеев, утверждающего, что тротуары должны называться „пешниками“[43], а жареный гусь „печениной“; юноши, которому кортик не препятствовал держать в руке перо на бесславие литературы, но во славу досточестной Беседы».

Заканчивалась речь такими словами: «Пусть сычи вечно останутся сычами: мы вечно будем удивляться многоплодным их произведениям, вечно отпевать их, вечно забавляться их трагедиями, плакать и зевать от их комедий, любоваться нежности их сатир и колкостью их мадригалов. Вот чего я желаю, и чего вы, любезнейшие товарищи, должны желать непрестанно для утешения и чести Арзамаса».

Пока все очень мило, но позже арзамасцы расшутились не на шутку. Василий Львович был признанным мастером экспромтов и эпиграмм. Но стоило ему во время поездки с Вяземским и Карамзиным из Петербурга в Москву написать по дороге несколько неудачных экспромтов, как молодые и задорные друзья тут же разжаловали его из арзамасских старост и порешили именовать отныне не «Вот», а «Вотрушка» (Ватрушка). Дорожные вирши Пушкина арзамасцы назвали «бесстыдными» и «свиноподобными», годными для «Беседы…» и Академии, но позорящими весь «Арзамас». И Василий Львович, может быть, в первый раз в жизни обиделся всерьез.

Одна из этих «эпиграмм на случай» дошла до нас благодаря единственному сохранившемуся письму дяди к племяннику от 17 апреля 1816 года. В постскриптуме Василий Львович пишет: «Вот эпиграмма, которую я сделал в Яжелбицах (в Яжелбицах мы нашли почтальона хромого, и Вяземский мне эту задал эпиграмму)».

Василий Львович пытался оправдаться: «С ума вы сошли, любезные арзамасцы. Предаете проклятию арзамасского старосту и сами не знаете за что. Яжелбицкие стихи не что иное, как шутка и порождение ухабов и зажор. Они совсем недостойны критики вашей, а к вам посланы единственно от того, что ничто от арзамасцев сокрыто быть не должно. Впрочем, я отдаю их совершенно в вашу волю. Вы можете даже отдать их Павлу Ивановичу Кутузову и сотоварищам его. Я к вам не писал по многим причинам: меня грусть одолела. Простите! Всех вас обнимаю и всем желаю счастья, здоровья и терпения.

Староста Вот я Вас!

И отправляет им такое стихотворное послание «К Арзамасам»:

Cujus autem aures veritati clausae,

ut ab amico verum audire nequeant,

hujus salus desperanda est.

Вероятно, «заигравшиеся» арзамасцы почувствовали справедливость этих упреков. Мир был заключен. Что осталось в душах обиженного и обидчиков, известно только им.