И вот в 1802 году «августа 13, жена коллежского асессора Василия Пушкина Капитолина (рожденная Вышеславцева) подала прошение о расторжении брака ея с оным мужем за прелюбодейную его связь с вольноотпущенною девкою».

В начале XIX века, в эпоху либеральных реформ Александра I и Сперанского, развод еще не был таким трудным и унизительным процессом, каким он станет во времена Анны Карениной. Развод оказался долгим и трудным и закончился только в 1806 году. Лечить разбитое сердце Василий Львович отправился в Париж.

Позже он встретит мещанку Анну Николаевну Ворожейкину, «милую девушку», как отзывались о ней знакомые Василия Львовича. Она поселится в его доме, родит ему сына и дочь, которых Василий Львович не сможет признать, так как по приговору Синода после развода он не мог снова вступить в брак (заботливый отец, он как мог обеспечивал свою гражданскую жену и детей), но эта встреча еще впереди, а пока Василия Львовича ждет встреча с Европой и еще одна любовь, которой он останется верен до конца дней, — любовь к Парижу.

Он напишет, обращаясь к литературным противникам — адмиралу Шишкову и другим членам литературного общества «Беседа любителей русской словесности»:

Он ехал через Ригу и писал Карамзину: «…жил пять дней. Этот город понравился чрезвычайно. Я осмотрел ратушу, библиотеку, дом Черноголовых (Schwarzhaup-ter)[21], гулял в саду Фитингофа[22]…» Затем еще один торговый город — Данциг (ныне Гданьск), Берлин. Василий Львович осматривает дворцы и картинные галереи, «арсенал, оперный дом, католическую церковь, фарфоровую фабрику, королевскую библиотеку», посещает театр, знакомится с германскими литераторами. Побывал он и в школе для глухонемых, и в новой образцовой больнице для душевнобольных. Но сердцем наш путешественник, конечно же, стремится в Париж.

* * *

Вместе с Василием Львовичем в путешествие отправился его закадычный друг и также стихотворец И.И. Дмитриев. Но отправился только… мысленно. Дмитриев пишет за приятеля шуточные письма в стихах, где описывает его восторги от увиденного. Позже, уже после смерти Василия Львовича, Александр Сергеевич расскажет об этой маленькой поэме: «„Путешествие“ есть веселая незлобная шутка над одним из приятелей автора; покойный В.Л. Пушкин отправился в Париж, и его младенческий восторг подал повод к сочинению маленькой поэмы, в которой с удивительной точностью изображен весь Василий Львович. Это образец игривой легкости и шутки живой и незлобной». В 1808 году поэма издана отдельной книгой в Москве тиражом 50 экземпляров, предназначенных для друзей И.И. Дмитриева и В.Л. Пушкина. Так что Василий Львович ознакомился с нею и одобрил. Начинается поэма с самого главного:

Далее перечисляются те парижские знаменитости, которых посетил просвещенный москвич, и те достопримечательности, которые он осмотрел:

Парижские бульвары, Тиволи, Фраскати — модные места прогулок парижан. «Из здешних многих гульбищ самое приятнейшее есть Фраскати», — пишет Пушкин.

Бульвары украсили Париж еще в XVII веке на месте бывших крепостных стен. Новые бульвары появились в XVIII и XIX веках. В то же время появилась «бульварная пресса» — «Le journal de Debats», «L'Observateur Francais», «Journal des Dames et Modes» — газеты, которые просматривали, присаживаясь на скамьи, стоящие вдоль бульвара, или зайдя в одну из кофеен, где можно узнать новости и прочесть в «подвале» газеты очередную главу полюбившегося «бульварного романа». На бульваре Итальянцев почти в каждом доме были или ресторан, или лавка. Самый фешенебельный отрезок этого бульвара простирался от кафе Риша до «Парижского кафе». Его называли также Гентским бульваром, и «сливки сливок» парижского общества прогуливались по его северной стороне. Один из героев Дюма, виконт Альбер де Морсер, принадлежавший «к лучшему парижскому обществу», заявляет, что «умные люди предпочитают свой особняк на улице Эльдер, Гантский бульвар и „Кафе де Пари“». Кафе, рестораны и магазины деликатесов с роскошными витринами располагались в пассажах, под крышами которых парижане прятались от дождя и солнца и по случаю заходили что-то съесть, выпить или купить лакомства для домашних.

Но Василий Львович не только отдавал должное парижским модам и деликатесам (а он был модником и гурманом и никогда этого не стеснялся). А также, несмотря на разочарования, постигшие его в супружеской жизни, верным поклонником прекрасного пола. «Французы ласковы и любят иностранных. Красавиц везде много; но должно признаться, что нигде нет столько любезных женщин, как во Франции. Все Нимфы и Грации!» — сообщает он московским друзьям.

Он также посещает писателей, ученых, слушает лекции философов. «Сегодня поутру ходил я слушать славного Метафизика Сикара, — пишет Пушкин Карамзину. — Он говорит хорошо, но слишком плодовито. Ученик его Масье удивил меня своими ответами на вопрос: что такое Бог? — Солнце вечности, отвечал он, душа вселенной, отец отцов, причина причин, машинист Природы».

Ходит в музеи, в театр, представляется Наполеону — в то время еще первому консулу. «Мы были в Сен-Клу представлены Первому Консулу. Физиономия его приятна, глаза полны огня и ума; он говорит складно и вежливо. Аудиенция продолжалась около получаса… Нас представляли также и Госпоже Бонапарте, которая принимает всех с величайшею любезностью».

Гуляет по Версалю: «Не буду Вам говорить о Версалии, великолепном ее дворце и садах, которые Вы знаете. Подобно Вам, я гулял в Трианоне и наслаждался приятным вечером. Там, где все украшалось некогда присутствием Марии-Антуанетты, видны теперь меланхолические развалины! Ресторатер живет в ее комнатах. Трианонские воды обратились в луга; где прежде ловили рыбу, там косят сено. Грот, хутор, хижина существуют и ныне; но все близко к разрушению».

Конечно, Василий Львович привез из Парижа уйму модных вещей. Позже Вяземский вспоминал: «Парижем от него так и веяло. Одет он был с парижской иголочки с головы до ног; прическа a la Titus[27], углаженная, умащенная huil antique[28]. В простодушном самохвальстве давал он дамам обнюхивать свою голову».

* * *

Из Парижа Василий Львович отправляется в Лондон, и Дмитриев мысленно следует за ним:

В самом деле, Василий Львович отдал должное английским соборам и памятникам, музеям, картинным галереям и всему, «чем для прихоти обильной торгует Лондон щепетильный», и привез из Парижа и Лондона множество книг, позже его богатой библиотеке удивлялась вся Москва.

Дмитриев заканчивает свое виртуальное путешествие вслед за такими строчками:

Конечно, Василий Львович наверняка подписался бы под ними!

<..>

Так писал Александр Сергеевич Пушкин к 25-летию основания Лицея — к последней лицейской годовщине в его жизни.

За четверть века до того 13-летний лицеист пережидал волнения 1812 года в Царском Селе, от души жалея, что сам не может выступить против Наполеона, и вместе с товарищами публиковал боевые патриотические стихи в журнале «Лицейский мудрец»:

Для Василия Львовича Пушкина война 1812 года оказалась гораздо более тяжелым испытанием.

Они с женой и двумя маленькими детьми, с сестрой Анной Львовной, с братом и его семьей бежали из Москвы в Нижний Новгород, оставив дом и большую часть имущества. Вместе с ними уехали Карамзин с семьей, Батюшков, профессора и студенты Московского университета.

14 декабря 1812 года, уже после московского пожара, Василий Львович пишет Вяземскому: «Я вижу из письма твоего, что ты грустишь о Москве, но как и не грустить о кормилице нашей? Другой Москвы не будет, и час от часу разорение столицы нам будет чувствительнее. Я потерял в ней все движимое мое имение. Новая моя карета, дрожки, мебели и драгоценная моя библиотека, все сгорело. Я ничего вывезть не мог; денег у меня не было, и никто не помог мне в такой крайности. Что делать? Я благодарю теперь Бога, что он осенил щитом своим храбрые наши войска, поражающие бегущего злодея. Аттила нашего века покрыл себя вечным стыдом, и бедствия наши ни малейшей не принесли ему пользы. Ты спрашиваешь, что я делаю в Нижнем Новгороде? Совсем ничего. Живу в избе, хожу по морозу без шубы, и денег нет ни гроша. Вот завидное состояние, в котором я теперь нахожусь».

Литератору и сатирику, будущему основателю литературного общества «Арзамас» Д.В. Дашкову летит из Нижнего следующее послание:

А впрочем, и в таком бедственном положении он не отказывал себе в маленьких радостях. Батюшков в одном из своих писем рассказывает, как на ужинах у нижегородского вице-губернатора «Василий Львович, забыв утрату книг, стихов и белья, забыв о Наполеоне, гордящемся на стенах древнего Кремля, отпускал каламбуры, достойные лучших времен французской монархии, и спорил до слез с Муравьевым о преимуществе французской словесности». Но и о стихах не забывал. К нижегородцам обращено это послание «К жителям Нижнего Новгорода»:

На лето 1813 года Пушкину с семьей удалось перебраться в Болдино, благо оно находилось недалеко от Нижнего Новгорода. Осенью они вернулись в Нижний, откуда Василий Львович писал Вяземскому: «Давно, очень давно, любезнейший мой, я о тебе ничего не знаю… В деревне живучи, я обременен был такими скучными делами, что не имел времени ни к приятелям писать, ни с Музами беседовать. В конце октября месяца я возвратился в Нижний, а в будущем декабре надеюсь в Москве пировать с тобою. Как я тебе обрадуюсь! Много утекло воды с тех пор, как мы с тобой не виделись; много мы потерпели, и потери наши велики, но теперь тужить ни о чем не должно. Полнощный Орел раздавил мерзких коршунов, и французы никогда не дерзнут более вступить в Россию. Военные наши подвиги меня приводят в восхищение, и я надеюсь, что теперь все галломаны должны молчать. Скажи мне, что ты делаешь и с кем ты чаще проводишь время? Бывают ли у тебя литераторы, и не в Москве ли Бард Жуковский? „Певец во стане русских воинов“ есть, по моему мнению, лучшее произведение на российском языке».

* * *

Возможно, самым тяжелым испытанием для завзятого франкомана стало то, что теперь французы стали призираемой нацией.

Денис Давыдов писал в 1815 году, но все еще на волне воодушевления 1812–1813 годов:

В 1812 году Василий Львович не без иронии описывал, как москвичи в патриотическом порыве отказывались от французского лафита в пользу кислых щей и как «адмирал Мордвинов заявил, что, пока родина в опасности, он будет обедать не восьмью блюдами, а лишь пятью, отказывается от иностранных вин, а жена и дочери перестают носить туалет и украшения, сделанные не из русских материалов и не русскими руками. Разницу между ценами адмирал обязался вносить в казначейство на расход по защите родины».

Позже племянник воспользуется воспоминаниями дяди для незаконченного романа «Рославлев», повествовавшего о событиях 1812 года: «Вдруг известие о нашествии и воззвание государя поразили нас. Москва взволновалась. Появились простонародные листки графа Растопчина; народ ожесточился. Светские балагуры присмирели; дамы вструхнули. Гонители французского языка и Кузнецкого Моста[32] взяли в обществе решительный верх, и гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французский табак и стал нюхать русский; кто сжег десяток французских брошюрок, кто отказался от лафита и принялся за кислые щи»[33].

Как нам уже известно, в 1813 году Василий Львович считал, что «все галломаны должны молчать». Он вернулся в Москву в декабре 1813 года. Весной следующего года, узнав о взятии Парижа, пишет А.И. Тургеневу короткую записку со множеством восклицательных знаков: «Какая радость, любезнейший Александр Иванович! Какая слава для России! Никакие слова не могут изобразить то, что я чувствую в сердце моем. Велик Бог! Велик государь наш, избавитель и восстановитель царств! Москва красуется бедствиями своими, и на нее должны обращаться взоры всей Европы. Поздравляю Вас и обнимаю от всего моего сердца… Ура! Виват Александр и русские!»

Василий Львович пишет целый цикл стихов в честь победы. Среди них есть и подражания русским народным песням, и… куплеты, написанные на французском языке, которые напечатал «Le Concervateur impartial» (1814. № 194). В этих куплетах Василий Львович уверяет парижан, что с ними поступят не так, как они поступили с москвичами, их город не будет сожжен. Наоборот, русские по достоинству оценят парижские музеи, бульвары и Елисейские Поля, попробуют матлот — «матросскую уху», известное парижское лакомство, и выпьют вместе с побежденными шабли во славу изгнания Наполеона и возвращения на трон Людовика. Несколько раньше Василий Львович опубликовал в той же газете и также на французском языке отчет о праздновании победы в Москве, сделав к своему рассказу такую приписку: «Я прибегнул к иностранному языку не потому, что знаю его лучше своего родного, но потому, что я хочу, чтобы Немцы, Французы, Англичане и др. понимали, что Русские нисколько не варвары, что наши сердца полны любовью к нашему Монарху и к нашему Отечеству».

В этом горячем желании, конечно, весь Василий Львович. Сознание того, что он и его соотечественники «не варвары», дорого для него в любых обстоятельствах, но не стоит обольщаться его миролюбием. Когда кто-то сердил Василия Львовича по-настоящему, а особенно когда кто-то нападал на его друзей, он отбрасывал свою незлобивость, становился задирист, как петух. Вскоре мы в этом убедимся.