Эпоха закончилась со смертью императрицы Екатерины II осенью 1796 года. Новый император — Павел — давно и не без основания сетовал на то, что его мать распустила гвардейских офицеров. Приняв бразды правления, он установил жесткую дисциплину и прежде всего в гвардии. Что впоследствии закончилось для него плохо, но речь не об этом. Братья Пушкины очень своевременно ушли в отставку и избежали суровости нового императора. Они возвращаются в Москву.
«Я готовился возвратиться в Москву, как вдруг узнал, что Зюльмея вышла за господина Н***. Не могу изъяснить вам той горести и тоски, которые овладели мною. Мать моя и две сестры, которых любил я нежно и которые жили в Москве, ожидали меня с нетерпением, и давно сердце мое желало с ними соединиться. Я увидел их, прижал к своему сердцу и оросил слезами, пролитыми от радости и печали. Меня отпустили на 6 месяцев. Я хотел воспользоваться этим отпуском, чтобы посвятить себя трудам кабинета. Я редко выезжал, ибо страшился встретиться с Зюльмеею. Между тем главнокомандующий давал великолепный бал на случай рождения нынешнего императора. Я поехал на бал, но против воли и с некоторым предчувствием, которое оправдается, как вы увидите. Когда я вошел в танцевальную залу, первая представилась мне Зюльмея, сидящая подле своей матери и пожилого, но здорового человека, который имел в лице остроумие и откровенность. Мне не трудно было узнать в нем господина Н***. Я побледнел, остановился и, чтобы скрыть мое замешательство, сказал несколько незначащих слов одному из моих приятелей, который, по счастью, стоял рядом со мною».
Любовь в сердце несчастного юноши разгорается с новой страстью, он начинает искать новых встреч с Зюльмеей, совсем как Онегин с Татьяной, и тут… Автор обрывает свою повесть, как позже и Пушкин оборвет свой роман на самом интересном месте. В завершение же этой истории Василий Львович пишет: «Если пленительная Зюльмея никогда не существовала, как то вероятно, ибо повесть не есть история, то, по крайней мере, я представил себя таким, каким был в молодости и не перестал, кажется, быть и в теперешних моих летах, когда все мечты исчезают».
Нам остается только верить автору на слово.
А впрочем, любовную лирику он начал писать еще раньше, и она посвящена… нет, не Зюльмее, а… Хлое. Что же, за первой любовью часто приходит вторая, а уж поэту и подавно должно быть влюбленным.
Что ты тоскуешь,
Нежное сердце?
Где твоя вольность,
Где твой покой?
Бедное сердце
Милой подвластно!
Стонет, тоскует,
Страстно любя…
Что мне в свободе?
Лучше, приятней,
Вечно любовью
К Хлое гореть.
Кто б мог со мною
В счастье равняться,
Если б прекрасной
Был я любезен?
Если бы Хлоя
С милой улыбкой
Нежно сказала:
«Сердцу ты мил!»
В Дворцовом ты саду вчера, конечно, был? —
Клитон мне говорил. —
А мне не удалось там погулять с тобою!
Встречались, слышал я, красавицы толпою;
Кто были там, скажи?
Какой я дам ответ? Там был почти весь свет!
Но видел я кого?.. Одну лишь только Хлою!
Два дня не быв с тобой,
Два дня не зрев тебя,
Я мучился тоскою,
И все вокруг меня
Печально, томно было.
Но был ли счастлив я,
Как сердце не любило?
Ах, нет!.. Теперь лишь знаю,
В чем счастье находить.
Люблю… и в век желаю
Любви подвластным быть.
В любви все утешает:
И грусть, что я терплю,
И слезы, что я лью;
Все чувства услаждает,
Питая страсть мою.
Не зреть тебя — ужасно!
Но мыслей и душой
С одною лишь тобой
Быть, милая, всечасно —
Вот счастие мое!
Когда узрю ее,
Твердить мне сердце страстно,
Когда скажу я ей,
Что всякую минуту
Терпел я муку люту,
Что был в разлуке с ней;
Когда улыбку нежну
Увижу на устах,
Когда прочту прелестну
Надежду я в очах,
То все тогда забуду
И счастлив, счастлив буду!
Так, милая, тобой
Рай жизни обретаю;
На скучный я покой
Любви не променяю.
Пусть огнь кипит в крови,
Пусть нужный дух вздыхает;
Но, верь мне, все вещает:
Нет счастья без любви!
Как все с тобою восхищает!
И луг прекраснее цветет;
Быстрее речка протекает;
Нежнее пеночка поет:
Как все с тобою восхищает!
Все в жизни расцвело моей,
Когда тобою я пленился!
Когда не знал я страсти сей,
Природой так ли веселился?
Все в жизни расцвело моей!
Как сильно бьется сердце страстно!
О Хлоя, весело любить!
Твердить я то хочу всечасно;
Нет нужды более таить:
Как сильно бьется сердце страстно!
Ты любишь! Ты навек моя!
Со мною может кто равняться?
Душа открыта мне твоя:
Нет, ты не можешь притворяться!
Ты любишь! Ты навек моя!
Так этот цикл превратился в целый роман в стихах — историю галантной любви XVIII века, историю со счастливым концом.
Когда гвардейский офицер возвращается в Москву из столицы, наступает лучшее время для того, чтобы женить его. Уже в начале следующего, XIX века англичанка Джейн Остин напишет знаменитую фразу, полную едкой иронии: «Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену. Как бы мало ни были известны намерения и взгляды такого человека после того, как он поселился на новом месте, эта истина настолько прочно овладевает умами неподалеку живущих семейств, что на него тут же начинают смотреть как на законную добычу той или другой соседской дочки». Московские маменьки конца XVIII века этого романа еще не читали, но действовали именно так. Братья Пушкины после смерти отца уже не жили, как прежде, на широкую ногу, но были все еще достаточно состоятельны, чтобы обратить на себя внимание заботливых московских матерей семейств.
Эпилог к роману в стихах («Послание к приятелю на случай помолвки») написал еще один офицер и стихотворец, приятель Василия Львовича, Григорий Александрович Хованский:
Недавно ты на лире
Приятно, томно пел,
Что был один ты в мире,
Что друга не имел;
Но жалобу в Цитеру[11]
Зефир твою принес
И милую Венеру
Тронул до самых слез.
Венера Купидону
Велела тот же час
Лететь ко Аполлону
С Зефиром на Парнас,
Чтоб о тебе спросили
Подробно у него
И ей бы доложили.
Не мешкав ничего,
Божок в Олимп пустился —
Зефир за ним летал, —
К Венере возвратился
И вот что ей сказал:
«Я был на Геликоне,
Тебе принес поклон.
Среди всех Муз на троне
Был занят Аполлон;
Но я лишь появился,
Он Музам петь велел,
Учтиво поклонился,
С улыбкой подошел,
Тотчас вручил творенья
Мне смертного того,
Которого моленья
До слуха твоего
Дошли через Зефира.
Прочтя их до конца, —
Сказал я: Эта лира —
Известного творца;
О нем таки я точно
Хотел поговорить,
И прислан я нарочно
О смертном сем спросить». —
«О бог любви прелестный! —
Сказал мне Аполлон, —
Писатель он известный;
Любезен Музам он.
Хотя немного пишет;
Но все, что ни писал,
То все любовью дышит,
Достойно все похвал».
Такие слыша речи
От сына нежна мать,
Божку колчан за плечи
Велела привязать,
И тотчас приказала
В Москву направить путь.
«Пронзи, — она сказала, —
Его и Клои грудь».
Венерино веленье
Божок исполнил вдруг —
Прими ты поздравленье
И будь счастлив, мой друг!
И вот Василий Львович уже обручен, а вскоре и женат на Капитолине Михайловне Вышеславцевой. Венчание состоялось 15 июля 1795 года в храме Троицы Живоначальной в Троицкой слободе, где когда-то был сам крещен. Годом позже брат Сергей женится на Надежде Осиповне Ганнибал, а еще через три года у них родится старший сын — Александр.
Была ли Капитолина той самой Хлоей, идеальной подругой поэта? Василию Львовичу казалось, что да. Но очень скоро Василий Львович поймет разницу между романтизмом и реализмом. Что одно дело — преданно и страстно любить романтический идеал по всем правилам галантного влюбленного, но совсем другое — жить с реальной, живой женщиной. Брак Василия Львовича оказался коротким и несчастливым.
В 1797 году мать Василия Львовича продала наследственную усадьбу и переехала в дом в Малом Харитоньевском переулке в приход церкви Святого Харитония. Сюда позже приедут старушка Ларина с Татьяной:
<..>
В сей утомительной прогулке
Проходит час-другой, и вот
У Харитонья в переулке
Возок пред домом у ворот
Остановился. К старой тетке,
Четвертый год больной в чахотке,
Они приехали теперь.
Им настежь отворяет дверь,
В очках, в изорванном кафтане,
С чулком в руке, седой калмык.
Встречает их в гостиной крик
Княжны, простертой на диване.
Старушки с плачем обнялись,
И восклицанья полились…
Женатый Василий Львович «дослуживал» еще два года в Петербурге. Сергей Львович в 1797 году служил в Комиссариатском штате, занимался снабжением войск, поселился рядом с матерью, и при его доме также был сад с плодовыми деревьями и оранжереями.
Василий же Львович, выйдя в отставку осенью 1796 года, всецело посвятил свою жизнь литературе. До 1802 года супруги жили вместе с матерью и сестрами Василия Львовича. В январе 1802 года Ольга Васильевна скончалась.
Еще раньше, летом 1796 года, Василий Львович с женой гостят в имении Абрама Петровича Ганнибала под Петербургом — в Суйде, недалеко от Гатчины. И в стихотворении, которое так и называется («Суйда»), мы видим воплощенную семейную идиллию:
С каким весельем я взирал,
Как ты, о солнце, восходило,
В восторг все чувства приводило!
Там запах ландышей весь воздух наполнял,
Там пели соловьи, там ручеек журчал,
И Хлоя тут была. Чего ж недоставало?
Что в мире я любил, что мысль обворожало,
Кем сердце нежное дышало,
Все было там со мной!
Потом, как тишина с вечернею росой
На землю опускалась,
Со мною милая на лодочке каталась,
И финским языком твердила мне: люблю!
Палаты в воздухе обыкновенно строя,
Я Хлое говорил: «Послушай, для покоя
Такое же село, как Суйда, я куплю
И буду жить с тобой там в домике прекрасном.
Нас милые друзья приедут посещать,
А мы, под небом ясным,
С сердцами чистыми их станем угощать.
Тут, в Английском саду[12], под липою густою,
Готов нам будет чай — и Хлое разливать;
А там нас песнями и пляской забавлять
Крестьянки из села все прибегут толпою.
Оттуда мы пойдем резвиться на лужок,
Где для друзей моих построю я качели;
Потом услышим глас свирели,
И стадо тучное погонит пастушок…»
В 1822 году выходит книга «Стихотворения Василия Пушкина», автор снабдил ее примечанием: «Сии стихи были писаны в цветущей молодости моей, я тогда еще мечтал о счастии!» Но эти мечты так и остались мечтами. И в том, как водится, виноваты (или правы) были оба супруга. Видимо, разочарование в радостях супружества и семейного очага наступило быстро. В начале нового века супруги расстались, потом развелись. Капитолина Михайловна вскоре снова вышла замуж и, судя по всему, была счастлива в браке. А Василий Львович выразил свое разочарование, как его выражали в XVIII веке, — в нравоучительной басне «Соловей и Малиновка»:
Соловушко Малиновку любил
И гнездышко ей свил.
Малиновкой одной в лесу он восхищался
И думал, что она
Соловушке верна.
Он с нею никогда еще не разлучался;
Но от Орла указ, и дoлжно Соловью
Оставить милую свою.
«Послушай, — он сказал Малиновке с слезами, —
Я от тебя лечу, и долго, может быть,
Не будет, нежный друг, под этими кустами,
И петь, и счастие друг в друге находить!
Живи здесь в гнездышке — все для тебя готово,
И корм, и мох — и дай мне верно слово,
Что вечно будешь ты Соловушку любить.
О, если б ведала, как тяжко расставаться!
Мне было хорошо с тобой!
Что делать! Долг велит Орлу повиноваться.
Прости, Малиновка! Прости, дружочек мой!» —
Сказал Соловушко и с силою простился;
Она в гнезде своем осталась горевать;
Но красной зоб: Снегирь к Малиновке явился
Ее в печали утешать.
Поплакал прежде с ней; потом подсел поближе
И, голос опустив свой ниже, ниже,
Шепнул ей на ушко, что он в нее влюблен,
Что всех она прекраснее собою,
И телом, и душою.
Ах! Род Малиновок ввек лестью ослеплен!
Она хотела рассердиться.
Снегирь примолвил ей,
Что ветреный ее, неверный Соловей
Изволил отлучиться
По воле лишь своей;
Что в дальней рощице он с Зяблицей летает,
И ей, Малиновке, конечно, изменяет.
Малиновкам всегда приятно отомстить,
И также нравиться приятно.
Все сказанное ей казалось вероятно;
А время с Снегирем делить,
Почла Малиновка невинною отрадой;
Снегирь сначала ей казался только мил;
Потом стал верный друг — потом и нужен был.
Пошла награда за наградой.
Соловушко забыт, и в стороне чужой
Не помышлял никак он о такой измене.
Увы! Подвержено все в свете перемене!
Настал свиданья час — он прилетел домой,
И что ж нашел? Несчастный!
Гнездо разорено, — на дереве другом
Малиновка с своим любезным Снегирем
Сидела на сучке; и наш любовник страстный,
Певец лесов, Орфей,
Пред Эвридикою прелестною своей
Вздохнул — еще вздохнул — и в горести глубокой
Пошел жить одиноко!