«Наступивший 1869 год принес нам счастье: мы вскоре убедились, что господь благословил наш брак и мы можем вновь надеяться иметь ребенка, — пишет Анна Григорьевна Достоевская. — Радость наша была безмерна, и мой дорогой муж стал обо мне заботиться столь же внимательно, как и в первую мою беременность. Его забота дошла до того, что, прочитав присланные Н.Н. Страховым томы только что вышедшего романа графа Л. Толстого „Война и мир“, спрятал от меня ту часть романа, в которой так художественно описана смерть от родов жены князя Андрея Болконского. Федор Михайлович опасался, что картина смерти произведет на меня сильное и тягостное впечатление. Я всюду искала пропавший том и даже бранила мужа, что он затерял интересную книгу. Он всячески оправдывался и уверял, что книга найдется, но дал мне ее только тогда, когда ожидаемое событие уже совершилось. В ожидании рождения ребенка, Федор Михайлович писал в письме к Н.Н. Страхову: „Жду с волнением, и страхом, и с надеждою, и с робостию“. Мы оба мечтали иметь девочку, и так как уже пламенно любили ее в наших мечтах, то заранее дали ей имя Любовь, имя, которого не было ни в моей, ни в семье мужа».
Позже Любовь Федоровна будет вспоминать слова отца при рождении ребенка: «Это — величайшая радость, какую человек может испытать на Земле».
И вот у Достоевских рождается дочь. Позже Любовь Федоровна напишет в мемуарах: «Мои родители прибыли в Дрезден за две недели до моего рождения. Достоевский был счастлив, что у него снова явился предмет для его любви в виде маленькой дочурки. — „Я видел ее через пять минут после появления ее на свет, — писал он одному из своих друзей, — она красавица и мой вылитый портрет“. Моя мать смеялась от души, услыхав эти слова. „Ты льстишь себе, — говорила она мужу, — неужели ты думаешь, что ты красив?” — И добавляет: — Достоевский никогда не был красив, равно как и его дочь, но она всегда гордилась тем, что она похожа на своего отца».
Достоевские вернулись в Петербург в 1871 году, когда маленькой Любе было всего два года. Ей еще трудно произносить свое имя, и она стала звать себя Лилей. Вскоре это имя прижилось в семье. В петербургском климате дети часто болеют, и Федор Михайлович снимает для них дачу в Старой Руссе. С ней и связаны первые воспоминания девочки: «Летом мы провели четыре месяца в Старой Руссе. Врачи посоветовали в первый год после возвращения в Россию поехать туда в интересах моего здоровья. Старо-Русские воды были для меня очень полезны, и мои родители ездили туда и в следующие годы. Этот маленький сонный городок очень нравился Достоевскому, он чувствовал себя в подходящей сфере для работы. Мы жили на маленькой даче полковника Гриббе. На сделанные с трудом во время своего пребывания на военной службе сбережения полковник построил себе маленький домик в немецком вкусе прибалтийских губерний, — домик, полный неожиданных сюрпризов, потайных стенных шкафов, подъемных дверей, ведущих к темным пыльным винтовым лестницам. Все было миниатюрно в этом доме. Низкие и тесные комнатки были обставлены старою мебелью в стиле ампир, зеленоватые зеркала отражали искаженные лица тех, кто имел храбрость заглянуть в них. На наклеенных на полотно листах бумаги, служивших картинами, нашему удивленному детскому взору представлялись уродливые китаянки с аршинными ногтями и втиснутыми в детские ботинки ножками. Закрытая веранда с разноцветными стеклами была нашим единственным удовольствием, а маленький китайский биллиард со своими стеклянными шарами и колокольчиками развлекал нас в длинные дождливые дни, столь частые в наше северное лето. За домом находился сад с смешными маленькими клумбами, засаженными цветами. В этом саду, прорезанном маленькими каналами, росли всевозможные фрукты. Полковник Гриббе сам копал эти каналы, чтобы предохранить свою малину и смородину от весенних разливов, которыми грозила коварная Перерытица, на берегу которой была расположена дачка».
Конечно, центр жизни девочки — мать, а центр жизни матери и всей семьи — отец.
«Мой отец вел в Старой Руссе очень уединенную жизнь, — вспоминает Любовь Федоровна. — Очень редко он бывал в парке или в клубе, где собирались посетители курорта. Он предпочитал совершать прогулки вдоль реки в уединенных местах. Он ходил всегда по одной дороге, опустив глаза, погруженный в свои размышления. Так как он выходил всегда в одно и то же время, то нищие уже ожидали его по пути, ибо они хорошо знали, что он никогда не отказывал в подаянии. Погруженный в свои мысли, отец раздавал милостыню совершенно механически, не замечая, что он подает всегда одним и тем же людям. Мать же замечала проделки нищих и смеялась над рассеянностью мужа. Она была молода, и ей доставляло удовольствие иногда сыграть с ним шутку. В один осенний вечер, увидев своего мужа возвращающимся с прогулки, она повязала голову старым платком, взяла меня за руку и встала на его пути. Когда отец приблизился к нам, мать сказала молящим голосом: „Милый барин, пожалейте! У меня больной муж и двое детей“. Достоевский остановился, взглянул на мою мать и подал ей милостыню. Он был взбешен, когда его жена, принимая подаяние, расхохоталась. „Как ты могла сыграть со мной такую шутку? — говорил он с горечью. — И еще в присутствии твоего ребенка“».
И добавляет: «Эта вечная рассеянность, свойственная многим ученым и писателям, очень сердила моего отца и казалась ему комичной и унизительной. Он так хотел походить на всех людей. Но, увы, как трудно выдающимся талантам быть заурядными. Достоевский не мог никогда жить, как другие. Раньше, в Инженерном замке, он сидел всегда одиноко на подоконнике, мечтал, читал, любовался природой в то время, как все вокруг смеялось, гуляло, играло, бегало и веселилось сообща. Великий писатель еле соприкасается с землей, он проводит жизнь в фантастическом мире своих образов. Он ест механически, не замечая, из чего состоит его обед; он удивляется, что наступила ночь, и ему кажется, что день только что начался. Он не слышит банальных разговоров, раздающихся около него. Он бродит по улицам, говорит сам с собой, смеется и жестикулирует, так что прохожие смеются над ним и считают его сумасшедшим. Он останавливается, неожиданно пораженный взглядом, улыбкой незнакомца, которые запечатлеваются в его мозгу. Достаточно одного слова, выражения, сказанного подле него, чтобы он вдруг постиг целую жизнь, увидел идеал, который позже найдет выражение в его романах».
В 1872 году в Старой Руссе родился младший сын Достоевских — Алеша. Любовь Федоровна, старшая дочь Достоевского, вспоминает: «Старая Русса так нравилась моему отцу, что мать предложила ему остаться там одну зиму, чтобы сделать сбережения и скорее уплатить долги. Мы нашли другой дом среди города, который был больше и лучше отапливался, и провели там несколько месяцев. Здесь появился на свет мой второй брат Алексей».
Через три года в семье случилось горе — трехлетний малыш умер от эпилепсии. Примерно в этот период на страницах нового романа, который начал писать Достоевский, появляется младший сын Карамазова — Алеша, которого сам Достоевский называет главным героем своего произведения. «Заранее скажу мое полное мнение: был он просто ранний человеколюбец, — пишет Достоевский, — и если ударился на монастырскую дорогу, то потому только, что в то время она одна поразила его и представила ему, так сказать, идеал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы к свету любви души его».
Достоевский старался заниматься детьми: пока были они маленькими — играл с ними и рассказывал истории, когда подросли — стал водить их в театр, обычно выбирая оперу «Руслан и Людмила», ходил с детьми в церковь, объяснял им смысл христианского богослужения и приохотил их к церковному пению.
По вечерам он читал русских классиков, но, ничего не зная о детских книгах, никогда не покупал их. «Первой книгой, полученной мною в подарок от отца, была русская история Карамзина с хорошими иллюстрациями, — вспоминает Любовь Федоровна. — Мой отец объяснял мне эти картинки, изображавшие прибытие Рюрика в Киев или сражение Игоря с кочевниками, окружавшими еще слабое славянское племя со всех сторон. Затем он показывал мне Владимира, как он вводит христианство в своем княжестве, Ярослава, утверждающего первые европейские законы, и прочих потомков Рюрика. Славяно-норманские князья были моими любимыми героями. Точно во сне, я слышала их песни, их военные клики. Моей любимой героиней была Рогнеда, дочь Рогволода: на наших детских представлениях я предпочитала играть ее роль».
Что же пишет Карамзин о Рогнеде? «Но сия Владимирова набожность не препятствовала ему утопать в наслаждениях чувственных. Первою его супругою была Рогнеда, мать Изяслава, Мстислава, Ярослава, Всеволода и двух дочерей; умертвив брата, он взял в наложницы свою беременную невестку, родившую Святополка; от другой законной супруги, Чехини или Богемки, имел сына Вышеслава; от третьей — Святослава и Мстислава; от четвертой, родом из Болгарии, — Бориса и Глеба. Сверх того, ежели верить летописи, было у него 300 наложниц в Вышегороде, 300 в нынешней Белогородке (близ Киева) и 200 в селе Берестове. Всякая прелестная жена и девица страшилась его любострастного взора: он презирал святость брачных союзов и невинности. Одним словом, Летописец называет его вторым Соломоном в женолюбии».
И далее: «К сему времени надлежит, кажется, отнести любопытный и трогательный случай, описанный в продолжении Несторовой летописи. Рогнеда, названная по ее горестям Гориславою, простила супругу убийство отца и братьев, но не могла простить измены в любви: ибо Великий Князь уже предпочитал ей других жен и выслал несчастную из дворца своего. В один день, когда Владимир, посетив ее жилище, уединенное на берегу Лыбеди — близ Киева, где в Несторово время было село Предславино, — заснул там крепким сном, она хотела ножом умертвить его. Князь проснулся и отвел удар. Напомнив жестокому смерть ближних своих и проливая слезы, отчаянная Рогнеда жаловалась, что он уже давно не любит ни ее, ни бедного младенца Изяслава. Владимир решился собственною рукою казнить преступницу; велел ей украситься брачною одеждою и, сидя на богатом ложе в светлой храмине, ждать смерти. Уже гневный супруг и судия вступил в сию храмину… Тогда юный Изяслав, наученный Рогнедою, подал ему меч обнаженный и сказал: „Ты не один, о родитель мой! Сын будет свидетелем“. Владимир, бросив меч на землю, ответствовал: „Кто знал, что ты здесь!” <..>…удалился, собрал бояр и требовал их совета. „Государь! — сказали они. — Прости виновную для сего младенца, и дай им в удел бывшую область отца ее“. Владимир согласился: построил новый город в нынешней Витебской губернии и, назвав его Изяславлем, отправил туда мать и сына».
Интересно, что любимицей Лили стала не гордая победительница — княгиня Ольга, а «знаменитая несчастием Рогнеда».
Перед смертью Федор Михайлович позвал к себе детей и просил Анну Григорьевну прочитать историю о блудном сыне. Любовь Федоровна рассказывает: «Дети, не забывайте никогда того, что только что слышали здесь, — сказал он нам слабым голосом. — Храните беззаветную веру в Господа и никогда не отчаивайтесь в его прощении. Я очень люблю вас, но моя любовь ничто в сравнении с бесконечною любовью Господа ко всем людям, созданным им. Если бы вам даже случилось в течение вашей жизни совершить преступление, то все-таки не теряйте надежды на Господа. Вы его дети; смиряйтесь перед ним, как перед вашим отцом, молите его о прощении, и он будет радоваться вашему раскаянию, как он радовался возвращению блудного сына».
И дальше она пишет о фантазии, которая пришла ей в голову после смерти отца: «Мне грезилось, что мой отец не умер, что он похоронен живым в летаргическом сне, что он скоро проснется в своем гробу, позовет на помощь кладбищенских сторожей и вернется домой. Я представляла себе нашу радость, наш смех, поцелуи, которыми мы обменяемся, и милые слова, которые скажем друг другу». И заканчивает такими словами: «Недаром я была дочерью писателя: потребность выдумывать сцены, жесты и слова жила во мне, и это детское творчество причиняло мне много счастья».