Толстой работает над «Азбукой», пишет романы «Анна Каренина», «Воскресение». Софья Андреевна нянчится с детьми. Сначала рождается Сергей (первенца хотели назвать Николаем, но Софья Андреевна боялась давать сыну имя рано умершего дяди). «Няни у нас не было, — вспоминает она. — Лев Николаевич очень строго требовал, чтобы я сама и кормила, и ходила за ребенком после того, как уедет акушерка. Я еще повиновалась ему беспрекословно и считала еще тогда все его желания и мысли безусловно непогрешимыми и, несомненно, хорошими. Недоношенный, плохой мой мальчик все спал. Тельце его было желтое, грудь он не брал…» Потом родились Татьяна, Илья, Лев, Мария, Андрей, Михаил и Александра. Пятеро умирают во младенчестве.

«Главный человек в доме, конечно, — мама, — пишет сын Толстых Илья. — От нее зависит все. Она заказывает Николаю-повару обед, она отпускает нас гулять, она всегда кормит грудью кого-нибудь маленького, и она целый день торопливыми шагами бегает по дому. С ней можно капризничать, хотя она иногда сердится и наказывает».

У Софьи Андреевны в доме нет своей комнаты, она работала за маленьким письменным столом, стоящим в гостиной. Здесь она заказывала меню, вела учет покупок, записывала рецепты, а главное — переписывала набело рукописи Толстого прежде, чем отправить их в печать. За этой работой она частенько засиживалась до глубокой ночи.

Летним утром дети с отцом верхом ехали на Средний пруд, где была устроена купальня: большая — для взрослых, маленький и мелкий деревянный ящик — для детей. Толстой ездил на вороной чистокровной английской кобыле по кличке Фру-Фру; дана в честь популярной оперетты. В романе «Анна Каренина» лошадь Вронского зовут так же.

Потом после завтрака Толстой уходил работать в кабинет, но часто останавливался на пороге, потому что разговор за столом был очень уж интересным, дети знали об этой его привычке, и ждали, когда он замрет с чашкой в руке и захочет что-то сказать.

Закончив работу, он шел прогуляться по усадьбе, иногда ездил верхом. На обед созывал колокол, висевший на сломанном суку старого вяза. После обеда все снова занимались своими делами, а в восемь часов пили чай. Вечером часто читали вслух, играли на фортепиано, дети затевали свои игры.

Вся эта мирная семейная жизнь, то в деревне, то в городе, прервалась в 1889 году своеобразной литературной дуэлью между супругами. И поводом для этой дуэли послужила скандальная повесть Льва Николаевича о муже, убившем свою жену. Конечно же, речь идет о «Крейцеровой сонате».

* * *

На первый взгляд семейный уклад Толстых кажется традиционным, правильным и чуть ли не идеальным. Муж обеспечивает семью, жена воспитывает детей и присматривает за прислугой. И конечно, жить им лучше в деревне, вдали от соблазнов испорченного города. Такой выбор делают Ростовы и Безуховы в финале «Войны и мира» (1869), такой выбор делают Левин и Кити (1877) и герои повести Льва Толстого «Семейное счастье» (1893), кстати, написанной от лица женщины. Все они счастливы.

Но давайте откроем «Крейцерову сонату». Герой романа после нескольких лет брака убивает свою жену. Кто виноват? Бетховен — так считает сам убийца. Насквозь порочный институт брака и развращенное общество — полагает Толстой. Но может быть, мы сумеем отыскать в тексте повести иной ответ?

Господин Позднышев, главный герой «Крейцеровой сонаты», женится в тридцать с лишним лет на восемнадцатилетней девушке. Женится по любви.

«В один вечер, после того как мы ездили в лодке и ночью, при лунном свете ворочались домой и я сидел рядом с ней и любовался ее стройной фигурой, обтянутой джерси, и ее локонами, я вдруг решил, что это она. Мне показалось в тот вечер, что она понимает все, все, что я чувствую и думаю, а что чувствую я и думаю самые возвышенные вещи. В сущности же было только то, что джерси было ей особенно к лицу, также и локоны, и что после проведенного в близости с нею дня захотелось еще большей близости».

Однако иллюзия «родства душ» развеивается довольно быстро — еще в период помолвки.

«Говорить бывало, когда мы останемся одни, ужасно трудно. Какая-то это была сизифова работа. Только выдумаешь, что сказать, скажешь, опять надо молчать, придумывать. Говорить не о чем было».

Казалось бы, в этом и причина всех бед, но ведь самые прочные браки, самые надежные дружбы тоже нередко начинаются со смущенного молчания двух малознакомых людей. Дай людям срок, дай им возможность узнать друг друга, накопить совместный опыт — разговорятся, не остановить. Но в семье Позднышевых этого не происходит. Почему?

Свадьба сыграна, молодые уезжают в путешествие. Господин Позднышев испытывает по отношению к своей жене страстное вожделение и одновременно сильное чувство вины, так как он не девственник, и теперь с ужасом осознает, что «хочет» свою чистую и непорочную избранницу точно так же, как «хотел» проституток.

«Кажется, на третий или на четвертый день я застал жену скучною, стал спрашивать, о чем, стал обнимать ее, что, по-моему, было все, чего она могла желать, а она отвела руку мою и заплакала. О чем? Она не умела сказать. Но ей было грустно, тяжело. Вероятно, ее измученные нервы подсказали ей истину о гадости наших сношений, но она не умела сказать. Я стал допрашивать, она что-то сказала, что ей грустно без матери. Мне показалось, что это неправда. Я стал уговаривать ее, промолчав о матери. Я не понял, что ей просто было тяжело, а мать была только отговорка. Но она тотчас обиделась за то, что я умолчал о матери, как будто не поверив ей. Она сказала мне, что видит, что я не люблю ее. Я упрекнул ее в капризе, и вдруг лицо ее совсем изменилось, вместо грусти выразилось раздражение. И она самыми ядовитыми словами начала упрекать меня в эгоизме и жестокости…»

На самом деле не так уж важно, отчего плакала юная госпожа Позднышева. Может быть, она в самом деле скучала по матери, может, была шокирована интимной стороной семейной жизни, а может, у нее просто болела голова от перемены погоды. Гораздо важнее другое. Господин Позднышев с момента свадьбы начал воспринимать жену как часть себя. Ее плохое настроение, по его мнению, могло быть связано только с ним. Слезы жены напугали его, они угроза его самооценке, они словно подтверждали все те мысленные обвинения, которыми он с самого начала терзал себя, и чтобы снова успокоить свою совесть, он должен любой ценой добиться от жены улыбки, независимо от истинной причины ее печали. Одновременно она, чувствуя его недовольство, с ужасом понимает, что она «плохая жена», которая своим «скучным» выражением лица причинила боль мужу, и тут же бросается себя защищать.

Конечно, дело закончилось скандалом. Оно и не могло кончиться иначе. Когда в игру вступает страх, люди готовы пойти практически на все, лишь бы устранить пусть даже иллюзорную угрозу самооценке. Но причина размолвки, на мой взгляд, не в сексуальных проблемах новобрачных, а в пресловутой «теории половинок», в их подсознательной уверенности, что они отныне одно существо, что их эмоции должны быть общими, так же как и постель, и что прежде чем почувствовать что-то, каждый из них должен оглянуться и подумать, как это чувство отразится на партнере по браку.

Рождаются дети. Пять детей за восемь лет брака. Но их появление не приносит в семью мира. В XIX веке женщина, рожающая ребенка, не знала, доведется ли ей увидеть его взрослым. Беспокойство за здоровье детей составляло постоянный фон ее жизни. Позднышеву же эти материнские тревоги кажутся искусственными, нарочитыми. (Еще бы! Беспокоятся-то не о нем!)

«Ведь если бы она была совсем животное, — рассуждает Позднышев, — она так бы не мучалась; если же бы она была совсем человек, то у ней была бы вера в бога, и она бы говорила и думала, как говорят верующие бабы: „Бог дал, бог и взял, от бога не уйдешь“».

И все же от детей есть определенная польза: пока жена занята ими, Позднышев не ревнует. Но вот доктора, опасаясь за ее здоровье, запрещают ей рожать, и начинается новый круг ада.

«Так прожили мы еще два года. Средство мерзавцев, очевидно, начинало действовать; она физически раздобрела и похорошела, как последняя красота лета. Она чувствовала это и занималась собой. В ней сделалась какая-то вызывающая красота, беспокоящая людей. Она была во всей силе тридцатилетней нерожающей, раскормленной и раздраженной женщины. Вид ее наводил беспокойство. Когда она проходила между мужчинами, она притягивала к себе их взгляды. Она была как застоявшаяся, раскормленная запряженная лошадь, с которой сняли узду. Узды не было никакой, как нет никакой у 0,99 наших женщин. И я чувствовал это, и мне было страшно».

При этом он ненавидит жену, мечтает от нее избавиться, но избавляться — еще страшнее.

Надо сказать, что причины для страха у него были. Ведь в семейных отношениях все по-прежнему — страшная эмоциональная зависимость, не приносившая радости ни одному из супругов. Каждый из них инстинктивно стремился избежать поглощения своей личности некой семейной общностью, но при этом ничуть не меньше боялся хотя бы немного ослабить путы взаимозависимости, приобрести чуть больше самостоятельности и предоставить чуть больше самостоятельности своему партнеру.

В этой ситуации появление «третьего» человека со стороны может хоть немного разрядить обстановку, даже если этот третий — потенциальный любовник жены. И он появляется. Это бывший приятель Позднышева, который увлекается музыкой и устраивает музыкальные вечера. Он приглашает госпожу Позднышеву поиграть с ним, и та расцветает. Впервые ее жизнь занята не ревностью мужа, не беспокойством за детей, впервые она что-то делает для себя, одновременно демонстрируя свои способности публике. И разумеется, для господина Позднышева это невыносимо. Его буквально сжигает мысль, что с кем-то другим жена могла быть счастлива, пусть мимолетно — столько, сколько длится «Крейцерова соната», что в эти минуты она могла чувствовать себя самостоятельным человеком, со своими способностями и свершениями, пусть мизерными, но ее собственными. И Позднышев убивает жену, словно вырезает опухоль, которая не хочет быть частью его тела, как ей это и положено, а хочет жить своей собственной жизнью. А потом приходит раскаяние.

«Я взглянул на детей, на ее с подтеками разбитое лицо и в первый раз забыл себя, свои права, свою гордость, в первый раз увидал в ней человека. И так ничтожно мне показалось все то, что оскорбляло меня, — вся моя ревность, и так значительно то, что я сделал, что я хотел припасть лицом к ее руке и сказать: „Прости!” — но не смел».

* * *

«Крейцерова соната» оскорбила многих. Софья Андреевна вспоминает о тех трудностях, с которыми повесть проходила цензуру: «10 марта я тоже получила отказ от управляющего по делам печати, Евгения Михайловича Феоктистова, на просьбу мою министру Дурново пропустить цензуре XIII часть с „Крейцеровой сонатой“. Феоктистов мне пишет: „Г. Министр внутренних дел, получив письмо Вашего сиятельства, поручил мне известить Вас, что при всем желании оказать Вам услугу, его высокопревосходительство не в состоянии разрешить к печати повесть «Крейцерова соната», ибо поводом к ее запрещению послужили не одни только, — как Вы изволите предполагать, — встречающиеся в ней неудобные выражения“.

Отказ этот меня огорчил, я не знала, что мне делать, и выжидала, пока созреет этот вопрос для какого-нибудь решения его. Запрещение этой повести нисколько не смутило Льва Николаевича, и он в то время кончал свое „Послесловие” к этой повести».

Неудивительно, что сам министр внутренних дел озабочен судьбой повести, ведь события происходили в 1889–1890 годах, в правление императора Александра III, о котором позже Блок напишет:

Для Софьи Андреевны запрет на печать означал денежные потери, а цензура мешала не одному Льву Николаевичу, но и всей семье. «Правительство, запретив мне „Крейцерову сонату“, продолжало нас преследовать запрещениями и портить нам жизнь, — пишет Софья Андреевна. — 18 марта был прислан в Ясную Поляну инспектор народных школ и допрашивал Машу о школе, в которой учились наши две дочери. Лев Николаевич возмутился этим посещением и точно полицейским, жандармским отношением к невинному, полезному делу дочерей. Он не принял его и не вышел к этому инспектору. Результатом этого посещения было потом требование от губернатора закрыть школу и прекратить преподавание, не основанное ни на каких законах и никем не разрешенное. К большому огорчению моих дочерей и их учеников, школа была закрыта в апреле и уже не возникла больше в том виде. Губернатор Зиновьев и вся его семья была с нами в самых дружеских отношениях, и Зиновьев против своего желания должен был, на основании законов, закрыть нашу школу.

Помню, что для этой цели приезжал к нам земский начальник Сытин, и дело было бесповоротно прекращено. Не только девочки, но и Лев Николаевич очень огорчился прекращением любимого ими дела».

И в то же время она чувствовала себя глубоко оскорбленной: «Не знаю, как и почему связали „Крейцерову сонату” с нашей замужней жизнью, но это факт, и всякий, начиная с государя и кончая братом Льва Николаевича и его приятелем лучшим — Дьяковым, все пожалели меня. Да что искать в других — я сама в сердце своем почувствовала, что эта повесть направлена в меня, что она сразу нанесла мне рану, унизила меня в глазах всего мира и разрушила последнюю любовь между нами. И все это, не была виноватой перед мужем ни в одном движении, ни в одном взгляде на кого бы то ни было во всю мою замужнюю жизнь!»

Угадывать, кто именно стал прототипом того или иного персонажа нового произведения знаменитого писателя, было и остается любимым развлечением публики. А тут и гадать особенно не приходилось. Конечно же, Позднышев — это сам Лев Толстой, а его жена — это Софья Андреевна. «Эта повесть бросила на меня тень; одни подозревают, что она взята из нашей жизни, другие меня жалели. Государь и тот сказал: „Мне жаль его бедную жену“. Дядя Костя мне сказал в Москве, что я сделалась une victime и что меня все жалеют».

Но, возможно, больше всего оскорбило Софью признание героя «Крейцеровой сонаты», что он никогда по-настоящему не любил жену, а лишь желал ее поначалу, потом и вовсе ненавидел, а человека в ней увидел только тогда, когда она была на пороге смерти, убитая его рукой. И теперь «предъявляя» эти признания публике, уже сам Толстой нанес смертельный удар тому, чем Софья Андреевна так дорожила, — той любви, что она, несмотря на все трудности, все еще испытывала к мужу.

И Софья Андреевна написала повесть «Чья вина?», не только чтобы рассказать, как она сама видит проблемы семьи и брака, но и для того, чтобы дать слово «другой стороне». Повесть, написанная в 1892–1893 годах, до конца XX века не публиковалась.