Толстой и Соня Берс венчаются в Москве. В мемуарах Софья Андреевна пишет: «Ответив согласием Льву Николаевичу, я только неделю была невестой. 23 сентября нас обвенчали, вечером в придворной церкви Рождества Богородицы, и мы сейчас же уехали в Ясную Поляну… мы решили жить там безвыездно, с тетенькой Татьяной Александровной Ергольской. С первых же дней я поступила в помощницы мужу и по хозяйству, и по переписке его сочинений».

В октябре она пишет сестрам: «Девы, скажу вам по секрету, прошу не говорить, Левочка, может быть, нас опишет, когда ему будет 50».

Но это случилось раньше. Вскоре Лев Толстой говорит жене, что «с народной школой придется пока повременить», — он садится за большой роман о декабристах, из которого в итоге вырастет «Война и мир».

* * *

Первые дни, месяцы и даже годы жизни в Ясной Поляне супруги Толстые прожили в любви: безоговорочной, безусловной и даже несколько экзальтированной, что, впрочем, свойственно молодым еще людям (ему — 34, ей — 18), по любви женившимся.

«Люблю я ее, когда ночью или утром я проснусь и вижу — она смотрит на меня и любит, — писал Толстой. — И никто — главное, я — не мешаю ей любить, как она знает, по-своему. Люблю я, когда она сидит близко ко мне, и мы знаем, что любим друг друга, как можем, и она скажет: Левочка, — и остановится, — отчего трубы в камине проведены прямо, или лошади не умирают долго и т. п. Люблю, когда мы долго одни и я говорю: что нам делать? Соня, что нам делать? Она смеется. Люблю, когда она рассердится на меня и вдруг, в мгновенье ока, у ней и мысль и слово иногда резкое: оставь, скучно; через минуту она уже робко улыбается мне. Люблю я, когда она меня не видит и не знает, и я ее люблю по-своему. Люблю, когда она девочка в желтом платье и выставит нижнюю челюсть и язык, люблю, когда я вижу ее голову, закинутую назад, и серьезное, и испуганное, и детское, и страстное лицо, люблю, когда…»

Софья Андреевна ему вторила: «Любить его я не могу больше, потому что люблю его до последней крайности, всеми силами, так, что нет ни одной мысли другой, нет никаких желаний, ничего нет во мне, кроме любви к нему. И в нем ничего нет дурного, ничего, в чем я хоть подумать бы могла упрекнуть его. Он мне все не верит, думает, что мне нужны развлечения, а мне ничего не нужно, кроме его. Если б он только знал, как я радостно думаю о будущности, не с развлечениями, а с ним и со всем тем, что он любит». А впрочем, эта запись начинается словами: «Никогда в жизни я не была так несчастлива сознанием своей вины. Никогда не воображала, что могу быть виновата до такой степени. Мне так тяжело, что целый день слезы меня душат. Я боюсь говорить с ним, боюсь глядеть на него. Никогда он не был мне так мил и дорог, и никогда я не казалась себе так ничтожна и гадка».

Подобных записей в их дневниках не одна и не две. Кажется, что супруги Толстые раскачиваются на огромных качелях от горя до счастья, от ссоры до примирения. Позже сам Толстой опишет это в «Крейцеровой сонате» и придет к неутешительному выводу: причиной ссор и нарастающего отчуждения является… плотская любовь между супругами. Охваченные страстью, они обречены начать ненавидеть друг друга, воевать друг с другом в бесконечных домашних войнах, и в итоге — убить один другого.

Толстые, к счастью, до убийства не дошли, но причинили друг другу немало горя, отчасти именно из-за того, что любили друг друга и пытались (особенно Софья Андреевна) изменить себя так, как другому казалось правильным.

Ничего хорошего в итоге не получилось. Софья Андреевна быстро это поняла: «Иногда мне ужасно хочется высвободиться из-под его влияния, немного тяжелого, не заботиться о нем, да не могу. — писала она. — Оттого оно тяжело, что я думаю его мыслями, смотрю его взглядами, напрягаюсь, им не сделаюсь, себя потеряю. Я и то уж не та, и мне стало труднее».

Толстые оказали нам высокое доверие: оставили свои дневники, чтобы мы могли (каждый для себя) попытаться понять, в чем они ошиблись и в чем правы, и, возможно, сделать для себя какие-то важные выводы. Мы можем прочесть повести Толстого: одну, написанную до женитьбы, «Семейное счастье» (1859), и другою — уже упоминавшуюся «Крейцерову сонату» (1891), которая написана почти через двадцать лет после свадьбы, и подумать, является ли такое развитие событий неизбежным.

И все же в Ясной Поляне бывали очень счастливые дни. Например, вначале, когда Софья Андреевна привыкала к роли домашней хозяйки. «Как только я вступила в Ясную Поляну, тетенька Татьяна Александровна передала мне все домашнее хозяйство, — вспоминает она. — Мне легко было взять на себя эту деятельность, она была привычна.

Вошла я в хозяйственные переговоры с Дуняшей и бывшим еще крепостным поваром Николаем Михайловичем. Он был в молодости музыкантом, флейтовщиком в оркестре старого князя Волконского, деда Льва Николаевича.

— А почему же перешел в повара? — спросила я его.

— Амбушюру потерял, ваше сиятельство, — с грустью и улыбочкой иронии отвечал Николай Михайлович.

Готовил он недурно, даже многое очень вкусно, как только старинные повара умели готовить, но был чрезвычайно грязен, и я раз за обедом расплакалась, найдя в похлебке отвратительного паразита. Тогда я приняла энергические меры: завела куртки белые, колпаки и фартуки, ходила в кухню и смотрела за всеми. Но я любила этого милого старика, Николая Михайловича. Он был кроткий, безответный и старательный. Иногда напивался пьян, приходила готовить его бойкая жена, или же я сама хлопотала в кухне с чьей-нибудь помощью. И потом он со слезами просил прощения. Мы были с ним всегда друзьями, и умер он на пенсии, в кругу своей семьи в Ясной Поляне, завещав своему сыну Семке служить графу и графине. С этой целью он отдавал его в ученье в Тульский клуб, и этот Семка и сейчас у нас поваром, но уже не за 6 руб., как его отец, а за 25 рублей.

Вообще меня поражала простота и даже бедность обстановки Ясной Поляны. Пока не привезли моего приданого серебра, ели простыми железными вилками и старыми истыканными серебряными, очень древними ложками. Я часто колола себе с непривычки рот. Спал Лев Николаевич на грязной сафьяновой подушке, без наволоки. И это я изгнала. Ситцевое ватное одеяло Льва Николаевича было заменено моим приданым, шелковым, под которое, к удивлению Льва Николаевича, подшивали тонкую простыню. Просьба моя о ванне тоже была удовлетворена».