Вернувшись в Россию, Толстой стал все чаще бывать в московском семействе Берсов. Сестры Берс приезжали в Ясную Поляну, гостили у «тетушки Туанетт». Сначала Толстого привлекает старшая сестра, красавица Лиза, но потом он решает, что «один расчет недостаточен, а чувства нет», и обращает внимание на темноволосую, кареглазую и румяную Соню, которая много времени проводит в детской, играя и возясь с младшими братьями.

Софья дает ему прочитать свою маленькую повесть «Наташа». Толстой восхищен, он записывает в дневнике: «С[оня]… Дала прочесть повесть. Что за энергия правды и простоты. Ее мучает неясность». Неясность, похоже, заключалась в том, что по канонам XIX века супруги вступают в брак с разным опытом: девушка наивна и невинна, мужчина уже познал плотскую любовь, и, как правило, познал ее в публичном доме, как Дублицкий, герой повести Софьи, как десятки литературных героев и реальных женихов до него. Не случайно Пьер Безухов, в некотором роде alter ego Толстого, исповедуясь перед вступлением в масонскую ложу, в качестве главного своего греха называет сладострастие.

Впрочем, сначала Лев Толстой считал, что «это не про него»: «Все я читал без замиранья, без признака ревности или зависти, но „необычайно непривлекательной наружности” и „переменчивость суждений” задело славно. Я успокоился. Все это не про меня. Труд и только удовлетворение потребности».

О чем повесть? Старшая сестра Софьи, Татьяна Андреевна Кузминская, будет писать: «Подробности повести я хорошо не помню, но сюжет и герои остались у меня в памяти. В повести два героя — Дублицкий и Смирнов. Дублицкий — средних лет, непривлекательной наружности, энергичен, умен, с переменчивыми взглядами на жизнь. Смирнов — молодой, лет двадцати трех, с высокими идеалами, положительного спокойного характера, доверчивый и делающий карьеру. Героиня повести — Елена. Молодая девушка, красивая, с большими черными глазами. У нее старшая сестра Зинаида, несимпатичная, холодная блондинка, и меньшая — 15 лет, Наташа, тоненькая и резвая девочка. Дублицкий ездит в дом без всяких мыслей о любви. Смирнов влюблен в Елену, и она увлечена им. Он делает ей предложение; она колеблется дать согласие; родители против этого брака, по молодости его лет. Смирнов уезжает по службе. Описание его сердечных мук. Тут много вводных лиц. Описание увлечения Зинаиды Дублицким, разные проказы Наташи, любовь ее к кузену и т. д. Дублицкий продолжает посещать семью Елены. Она в недоумении и не может разобраться в своем чувстве, не хочет признаться себе самой, что начинает любить его. Ее мучает мысль о сестре и о Смирнове. Она борется с своим чувством, но борьба ей не по силам. Дублицкий как бы увлекается ею, а не сестрой, и тем, конечно, привлекает ее еще больше. Она сознает, что его переменчивые взгляды на жизнь утомляют ее. Его наблюдательный ум стесняет ее. Она мысленно часто сравнивает его с Смирновым и говорит себе: „Смирнов просто, чистосердечно любит меня, ничего не требуя от меня“. Приезжает Смирнов. При виде его душевных страданий и вместе с тем чувствуя увлечение к Дублицкому, она задумывает идти в монастырь. Тут подробностей я не помню, но кончается повесть тем, что Елена как будто устраивает брак Зинаиды с Дублицким и много позднее уже выходит замуж за Смирнова. Эта повесть интересна тем, что сестра Соня описывала в ней состояние души своей в это время и вообще семью нашу. Жалко, что сестра сожгла свою повесть, потому что в ней ярко выступал как бы зародыш семьи Ростовых: матери, Веры и Наташи».

* * *

Разумеется, Софье интересно знать мнение уже прославленного писателя. Она спрашивает, прочел ли Лев Николаевич повесть. Тот отвечает уклончиво. Но через несколько дней пишет:

«1862 г. Сентября 9. Москва.

Софья Андреевна!

Мне стыдно и больно, что я Вас втянул в фальшь, которой Вы не можете переносить и которую Вам не следует терпеть. Вот обещанные разъяснения. Ложный взгляд Вашего семейства на меня состоит в том, что я влюблен, или que je fais la cour[60], в Вашу сестру Лизу. Это совершенно несправедливо. Ваша повесть сидит у меня в голове потому, что в ней я узнал себя Дублицким и ясно убедился в том, что я, к несчастью, забываю слишком часто, что я, дядя Лявон, старый, необычайно непривлекательный чорт, который должен один упорно и серьезно работать над тем, что ему дано от Бога, а не думать о другом счастье, кроме сознания исполненного дела.

Второе разъяснение — слова, написанные в Ивицах[61]. Смысл тот. Я бываю мрачен, глядя именно на Вас, потому что Ваша молодость напоминает мне слишком живо мою старость и невозможность счастия. Это было написано тоже до чтения повести, которая и вследствие тех поэтических отличных требований молодости, и вследствие узнания себя в Дублицком, совершенно отрезвила меня, так что я вспоминаю повесть и Вас не только без сожаления или прошедшей зависти к П.[62] или будущей зависти к тому, кого Вы полюбите, но радостно, спокойно, как смотришь на детей, которых любишь.

Одно грустно, что я вообще напутал и сам запутался у Вас в семействе и что потому мне надо лишить себя лучшего наслаждения, к[отор]ое я давно не испытывал, — бывать у Вас. А впрочем, Вы честный человек, с Вами лгать нельзя.

Я Дублицкой, но только жениться на женщине так, потому что надо же жену, — я не могу. Я требую ужасного, — невозможного от женитьбы. Я требую, чтоб меня любили так же, как я могу любить. Но это невозможно.

Л. Толстой.

Я перестану ездить к Вам, защитите меня Вы с Таничкой».

Письмо осталось неотправленным; Толстой написал другое письмо — предложение, которое и вручил Софье Андреевне. В нем тоже упоминается «Наташа»:

«1862. Сентября 14. Москва.

Софья Андреевна!

Мне становится невыносимо. Три недели я каждый день говорю: нынче все скажу, и ухожу с той же тоской, раскаяньем, страхом и счастьем в душе. И каждую ночь, как и теперь, я перебираю прошлое, мучаюсь и говорю: зачем я не сказал, и как, и что бы я сказал. Я беру с собой это письмо, чтобы отдать его Вам, ежели опять мне нельзя или не достанет духу сказать Вам все.

Ложный взгляд Вашего семейства на меня состоит в том, как мне кажется, что я влюблен в Вашу сестру Лизу. Это несправедливо. Повесть Ваша засела у меня в голове, оттого что, прочтя ее, я убедился в том, что мне, Дублицкому, не пристало мечтать о счастии, что Ваши отличные, поэтические требования любви… что я не завидовал и не буду завидовать тому, кого Вы полюбите. Мне казалось, что я могу радоваться на Вас, как на детей.

В Ивицах я писал: Ваше присутствие слишком живо напоминает мне мою старость и невозможность счастия, и именно Вы.

Но и тогда, и после я лгал перед собой. Еще тогда я бы мог оборвать все и опять пойти в свой монастырь одинокого труда и увлеченья делом. Теперь я ничего не могу, а чувствую, что я напутал у Вас в семействе, что простые, дорогие отношения с Вами как с другом, честным человеком — потеряны. А я не могу уехать и не смею остаться. Вы, честный человек, руку на сердце, — не торопясь, ради Бога не торопясь, скажите, что мне делать. Чему посмеешься, тому поработаешь. Я бы помер со смеху, ежели бы месяц тому назад мне сказали, что можно мучаться так, как я мучаюсь, и счастливо мучаюсь, это время. Скажите как честный человек — хотите ли Вы быть моей женой? Только ежели от Всей души, смело Вы можете сказать да, а то лучше скажите нет, ежели есть в Вас тень сомненья в себе.

Ради Бога, спросите себя хорошо.

Мне страшно будет услышать нет, но я его предвижу и найду в себе силы снести; но ежели никогда мужем я не буду любимым так, как я люблю, это будет ужасней».

Получив согласие, Лев Николаевич пишет Александре Толстой: «Я счастлив, как не был с тех пор, как родился». Та отвечает ему: «Узнав о Вашем намерении жениться, я мечтала для Вас именно об одной из сестер Берс».

Черновик Толстой отдал Софье Андреевне уже после женитьбы.

Софья Андреевна дает согласие, повесть летит в огонь, но позже Софья признается в «Автобиографии»: «Вскоре после экзаменов я принялась писать повесть, взяв героинями себя и мою сестру Таню и назвав ее „Наташей“. Так и Лев Николаевич назвал свою героиню Наташей в „Войне и мире“. Я сожгла эту повесть перед свадьбой, так же, как и свои дневники, писанные с одиннадцатилетнего возраста, и другие начала моих юных произведений, о чем очень сожалею».