Согласно данным, которые собрал Сергей Михайлович Толстой, старый дом (32 комнаты) построен в стиле «русский ампир». «Парадные залы отличались богатой отделкой: росписи на потолках, паркет, огромные венецианские окна. Залы были украшены портретами предков и стильной мебелью. Жилые комнаты были обставлены просто, мебелью, по-деревенски грубоватой, сработанной яснополянскими мастерами».
Все дети в семье рождались на старом кожаном диване, который приносили в комнату Марии Николаевны перед родами. Позже этот диван стоял на первом этаже яснополянского дома, в небольшой комнате рядом с кабинетом Льва Николаевича.
От старой усадьбы уцелели только две круглые башенки, на которых раньше крепились ворота, от них вела к дому березовая аллея. В стороне располагалась «звезда» из липовых аллей, в ее центре, когда старый князь Волконский прогуливался по парку, играл оркестр, составленный из крепостных музыкантов.
Николай Ильич закончил строительство дома, построил в саду беседку-вышку, где его жена, подобно средневековой принцессе, ожидала его возвращения с охоты. Он рачительно вел хозяйство и увеличил состояние семьи.
После смерти Марии Николаевны воспитанием занялись сестра Николая Ильича Алина и его кузина — та самая Татьяна Александровна Ергольская, в которую юный Николя был когда-то влюблен, по-семейному — тетушка Туанетт. За «Левкой-пузырем», как его звали в семье, ходила нянька Татьяна Филипповна — «маленькая, смуглая, с пухлыми маленькими руками». По воспоминаниям Толстого: «Это было одно из тех трогательных существ из народа, которые так сживаются с семьями своих питомцев, что все свои интересы переносят в них и для своих семейных представляют только возможность выпрашивания и наследования нажитых денег». Позже она нянчила племянниц Толстого и его старшего сына. Брат ее, Николай Филиппович, работал в поместье кучером, дети питали к нему «великое уважение». Словом, для ребенка Ясная Поляна — целый мир, в котором много тайн, много радостей, но и много огорчений.
«Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не любить, не лелеять воспоминаний о ней? Воспоминания эти освежают, возвышают мою душу и служат для меня источником лучших наслаждений…» — так пишет Толстой в повести «Детство». Но на ее страницах мы видим совсем другую картину. Нежный чувствительный мальчик Николенька Иртеньев постоянно страдает от, казалось бы, пустяковых недоразумений, которые ребенку кажутся непреодолимыми: от застенчивости, неуклюжести, обидчивости, мыслей, которые мнятся ему дурными и грешными.
И все же, вероятно, были в детстве Толстого минуты чистой радости, которые искупали все трудности детской жизни.
«После молитвы завернешься, бывало, в одеяльце; на душе легко, светло и отрадно; одни мечты гонят другие, — но о чем они? Они неуловимы, но исполнены чистой любовью и надеждами на светлое счастие. Вспомнишь, бывало, о Карле Иваныче и его горькой участи — единственном человеке, которого я знал несчастливым, — и так жалко станет, так полюбишь его, что слезы потекут из глаз, и думаешь: „Дай бог ему счастия, дай мне возможность помочь ему, облегчить его горе; я всем готов для него пожертвовать“. Потом любимую фарфоровую игрушку — зайчика или собачку — уткнешь в угол пуховой подушки и любуешься, как хорошо, тепло и уютно ей там лежать. Еще помолишься о том, чтобы дал бог счастия всем, чтобы все были довольны и чтобы завтра была хорошая погода для гулянья, повернешься на другой бок, мысли и мечты перепутаются, смешаются, и уснешь тихо, спокойно, еще с мокрым от слез лицом.
Вернутся ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве? Какое время может быть лучше того, когда две лучшие добродетели — невинная веселость и беспредельная потребность любви — были единственными побуждениями в жизни?» — так пишет Толстой в повести «Детство».
(Карл Иванович, упомянутый в этом отрывке, — это Федор Иванович Рессель — учитель-немец, живший в Ясной Поляне.)
А вот воспоминания о собственном детстве Льва Николаевича: «Любимой игрой в семье была игра в муравейных братьев, придуманная старшим братом Николаем. Заключалась она в том, что дети залезали под стулья, завешивались платками и сидели в темноте, прижавшись друг к другу. Вероятно, Николя услышал где-то о „Моравских братьях” — религиозном движении в Чехии времен революции Яна Гуса, и перетолковал непонятное слово на свой лад. Другой игрой были поиски волшебной зеленой палочки, посредством которой… люди сделаются счастливыми, не будет ни болезни, никаких неприятностей, никто ни на кого не будет сердиться и все будут любить друг друга, все сделаются муравейными братьями».
Еще была Фараонова гора, на которую надо взойти и загадать любое желание, но для этого нужно выполнить все условия: «…во-первых, стать в угол и не думать о белом медведе. Помню, как я становился в угол и старался, но никак не мог не думать о белом медведе. Второе условие я не помню, какое-то очень трудное… пройти, не оступившись, по щелке между половицами, и третье легкое: в продолжение года не видать зайца, все равно, живого, или мертвого, или жареного. Потом надо поклясться никому не открывать этих тайн».
Когда в детстве ты живешь в деревне, красота природы открывается тебе — как нечто естественное, неотъемлемое, и радость жизни, несмотря ни на какие печали и тревоги, которых так много в детстве всегда присутствует на заднем плане. Отлогие зеленые холмы, рощи, луга, далекая полоса леса всегда есть в твоей жизни, напоминая, что кроме твоих мелких сиюминутных обид и огорчений есть еще что-то более вечное и неизменное, дарящее радость самим своим существованием. Эта радость будет постоянно присутствовать в романах Толстого. Достаточно перечитать сцены охоты в «Войне и мире» или в «Анне Карениной», чтобы убедиться в этом.
В «Воспоминаниях» Толстого описаны и запомнившиеся ему интерьеры яснополянского дома: круглый красного дерева стол в гостиной, диван, два зеркала в резных золоченых рамах в простенках между окнами, обеденный стол, покрытый домотканой скатертью в столовой, кожаный диван (тот самый?) в кабинете отца.
В доме собиралось многочисленное семейство Николая Ильича: его мать, сестры, племянники и племянницы. Здесь много слуг: за обедом лакей стоял позади каждой тарелки, как это было заведено в XVIII веке. Хозяйство в доме вела экономка Прасковья Исаевна (Пашенька), взятая в услужение еще старым князем Волконским. Ее Толстой описал в своей повести «Детство» под именем Натальи Саввишны.
По вечерам дети проходили в кабинет отца, он рассказывал им о войне 1812 года, о пожаре в Москве, о том, как на войне попал в плен и был в Париже, когда его освобождали. Он часто брал детей на охоту, надеясь, что закалка и умение держаться в седле и метко стрелять помогут им в будущей военной службе.
«Без своей Ясной Поляны я с трудом представляю себе Россию и свое отношение к ней, — писал Лев Толстой. — Без Ясной Поляны я, может быть, яснее увижу общие закономерности, необходимые для моего отечества, но я никогда не буду его любить».
В 1837 году 9-летний мальчик вместе с семьей переезжает из Ясной Поляны в Москву. Они отправляются туда, для того чтобы дети могли учиться в гимназии, а еще для лечения Николая Ильича — он болен чахоткой. Тревожась о судьбе своих детей и, вероятно, желая «восстановить справедливость», Николай Ильич делает предложение Екатерине Александровне. Однако та отказывает (возможно, потому, что видела многочисленные романы Николая Ильича с соседними помещицами и с дворовыми девками), но обещает ему заботиться о его детях.
Николай Ильич умирает весной 1837 года. Это становится потрясением для всей семьи. Вскоре Толстому приходится переехать в Казань, к опекунше — тетушке Пелагее Ильиничне Юшковой. Там он поступает в Казанский университет, но учится «с переменным успехом»: то прилежно берется за науку, то отчаянно ленится и скучает. С факультета восточных языков он переводится на юридический, так как проявляет «совершенную безуспешность в истории». В конце концов он подает прошение об исключении из университета и отправляется в Ясную Поляну, которая при разделе наследства между братьями и сестрой досталась на его долю. Толстой решил вести жизнь помещика-филантропа, помощника и просветителя крестьян, вникая во все их нужды и всеми возможными средствами облегчая их жизнь.
В январе 1852 года Толстой определяется на военную службу в артиллерию. В конце 1854 года он приезжает в осажденный Севастополь, вскоре выходят «Севастопольские рассказы», которые на волне подъема всеобщего патриотизма заставили всю Россию заговорить о новом писателе. После Севастополя Толстой приезжает в Петербург, где его принимают с распростертыми объятиями Некрасов, Панаев и Тургенев, а вслед за ними и вся читающая публика. Толстой начинает общаться с литераторами, его втягивает водоворот светской жизни, он молод, порывист, легко увлекается, а позже терзается угрызениями совести. И в самом деле его совести есть отчего быть неспокойной. Так, он бросает в Орле больного брата Дмитрия, для того чтобы принять участие в придворном спектакле в Петербурге.
Толстой «кочует» между Петербургом и Москвой, позже едет за границу, в Швейцарию, и в 1857 году возвращается в Ясную Поляну. «Я все жил в деревне и с утра до вечера был занят навозом, лошадьми, мужиками… Целое лето с утра до вечера я пахал, сеял, косил», — пишет он Александре Андреевне Толстой, двоюродной сестре Николая Ильича, которая, по свидетельству С.М. Толстого, была «лучшим другом Льва Толстого почти полвека». И в другом письме — В. Боткину: «Слава Богу, я не послушал Тургенева, который доказывал мне, что литератор должен быть только литератором». Он возобновляет деревенскую школу, закрытую после его отъезда, но на этот раз преподает в ней сам. Однажды в школе случилось чрезвычайное происшествие: один из учеников украл лейденскую банку из физического кабинета. Лев Николаевич с учениками судили и рядили, как наказать вора. Решили приговорить его к ношению «позорного клейма»: наклеить ему на спину ярлык с надписью «вор». Ребята толпой провожали его до дома, бежали за ним и дразнили его «с какой-то ненатуральной страшной жестокостью», как вспоминает Толстой. Через несколько дней снова кража — на этот раз маленький преступник стащил 20 копеек из кабинета учителя. Снова стали нашивать ярлык. Мальчики приговаривали: «Раз украл, другой украл, привычку взял, до добра не доведет». «Мне вдруг стало совестно и гадко, — пишет Толстой, — я сдернул с него глупый ярлык, велел ему идти, куда он хотел, и убедился вдруг, не умом, а всем существом убедился, что я не имею права мучить этого несчастного ребенка и что я не могу сделать из него то, что бы мне… хотелось из него сделать. Я убедился, что есть тайны души, закрытые от нас, на которые может действовать жизнь, а не нравоучения и наказания». Однако удовлетворения в своей учительской деятельности Толстой не находит, так как, по собственному своему признанию, он «очень хорошо знал в глубине души своей, что я не могу учить ничему такому, что нужно, потому что я сам не знаю, что нужно».
Зимой Лев Николаевич возвращается к «барским забавам» — ходит с братом на волков и на медведей, поражает местных помещиков смелой джигитовкой, рискует жизнью (один раз медведь навалился на него, сбил с ног и укусил в лоб; к счастью, рана оказалась поверхностной).
Но и в жизни помещика он не находит пасторальных идиллий. С ужасом он пишет, как «мой бурмистр, желая услужить мне, наказал загулявшего садовника тем, что кроме побоев послал его босого по жнивью стеречь стадо и радовался, что у садовника все ноги были в ранах».
Правда, и его собственная совесть не чиста. «В молодости я вел очень дурную жизнь, и два события этой жизни особенно и до сих пор мучат меня… — будет рассказывать Лев Николаевич в старости своему биографу П.И. Бирюкову. — Ия вам, как биографу, говорю это и прошу вас это написать в моей биографии. Эти события были: связь с крестьянской женщиной из нашей деревни, до моей женитьбы. На это есть намек в моем рассказе „Дьявол“. Второе — это преступление, которое я совершил с горничной Глашей, жившей в доме моей тетки. Она была невинна, я ее соблазнил, ее прогнали, и она погибла». Биографы Толстого считают, что история Глаши стала основой для сюжета романа «Воскресение». Но так или иначе Толстой тяжело переживал свою порочность и понимал, что уехать из столицы с ее соблазнами можно, но нельзя убежать от самого себя.
«Похоть мучает меня опять, — признавался он в дневнике, — лень, тоска и грусть. Все кажется вздором. Идеал недостижим, уж я погубил себя. Работа, маленькая репутация, деньги. К чему? Матерьяльное наслаждение тоже к чему? Скоро ночь вечная. Мне все кажется, что я скоро умру. Лень писать с подробностями, хотелось бы все писать огненными чертами. Любовь. Думаю о таком романе». Так мысль о смерти быстро сменяется размышлениями о том, как можно использовать это настроение в литературном произведении. Кем бы Толстой ни считал себя, но он уже стал настоящим писателем.
В 1860–1861 годах Толстой снова едет за границу вместе с братом Николаем, который болен чахоткой. В сентябре 1860 года Николай умирает. Предводитель детских игр, который долго был кумиром маленького Левушки, а потом стал его близким другом и образцом для подражания… Его потеря очень тяжела, Лев и Мария Толстые находились рядом с Николаем до конца.