«Гр. Толстой — писатель русский до мозга костей, — писал Тургенев французскому издателю Эдмону Абу, предлагая тому перевести на русский язык и издать „Войну и мир“, — и те французские читатели, которых не оттолкнут некоторые длинноты и странность некоторых суждений, будут вправе сказать себе, что „Война и мир” дала им более непосредственное и верное представление и о характере и темпераменте русского народа, и о русской жизни вообще, чем если бы они прочитали сотни сочинений по этнографии и истории».

Тургенев, разумеется, пристрастен. Трудно представить себе француза (кроме разве что узкого специалиста), который читает целые тома «по этнографии и истории», сравнивает их с произведением Толстого и приходит к выводу, что оно более информативно. И в самом деле, разве может один роман (даже в четырех томах) дать представление обо всем русском народе и всей русской культуре? Даже для того, чтобы провести прямую, необходимо задать координаты двух точек, а ведь история и культура целого народа — это отнюдь не прямая.

Вероятно, если бы Тургенева попросили расшифровать его слова, то он сказал бы, что при чтении романов Толстого у него возникает ощущение России, русского духа, как оно возникало у героев «Войны и мира», наблюдавших за пляской Наташи.

Помните эти строки? «Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала, — эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, — этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de chale[59] давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка. Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел, и они уже любовались ею».

Наташа (как и другой персонаж «Войны и мира» — Платон Каратаев) относится к числу любимых героев Толстого, у которых все получается само собой, инстинктивно, «впитывается из воздуха». «Она не удостаивает быть умной», — рассказывает княжне Марье Пьер, когда та спрашивает его мнение о невесте брата. Пьер и княжна Марья, да и сам Толстой, — из других. Им ничто не дается легко. Они все время оценивают себя, свое поведение, примеряя к себе самые высокие критерии, и редко остаются довольны. (Впрочем, и сама Наташа, повзрослев, познала сомнения и угрызения совести.)

Толстого (который, в отличие от Пьера и княжны Марьи, публичная фигура) также часто оценивали другие. И часто находили, что он «делает не то»: ходит в крестьянской рубахе и босиком, не ест мяса, протестует против смертной казни, а потом и вовсе бросает семью. Причем бросает ее вовсе не так, как это делают «приличные люди», не уезжает с любовницей на курорт, а уходит тайком, рано утром, один, «из идейных соображений», порывая со всей предыдущей жизнью, и умирает на маленькой железнодорожной станции. Нелепый человек. Неудобный.

Возможно, дело было в том, что Толстой остро чувствовал: человеку дается только одна попытка, и он просто обязан сделать все, что возможно, для того, чтобы прожить свою жизнь так, как ему представляется правильным. Он обязан искать это «правильное», не отвлекаясь на такие мелочи, как репутация в обществе, рискуя собственной жизнью, своим физическим существованием, ради спасения своей души.

Давайте перечитаем еще один эпизод из «Войны и мира». Пьер Безухов спит ночью на холодном постоялом дворе и во сне мучительно ищет ответ на те же вопросы, которые не давали покоя Толстому.

«Война есть наитруднейшее подчинение свободы человека законам бога, — говорил голос. — Простота есть покорность богу; от него не уйдешь. И они просты. Они, не говорят, но делают. Сказанное слово серебряное, а несказанное — золотое. Ничем не может владеть человек, пока он боится смерти. А кто не боится ее, тому принадлежит все. Ежели бы не было страдания, человек не знал бы границ себе, не знал бы себя самого. Самое трудное (продолжал во сне думать или слышать Пьер) состоит в том, чтобы уметь соединять в душе своей значение всего. Все соединить? — сказал себе Пьер. — Нет, не соединить. Нельзя соединять мысли, а сопрягать все эти мысли — вот что нужно! Да, сопрягать надо, сопрягать надо! — с внутренним восторгом повторил себе Пьер, чувствуя, что этими именно, и только этими словами выражается то, что он хочет выразить, и разрешается весь мучащий его вопрос.

— Да, сопрягать надо, пора сопрягать.

— Запрягать надо, пора запрягать, ваше сиятельство! Ваше сиятельство, — повторил какой-то голос, — запрягать надо, пора запрягать…»

Давайте попробуем узнать, как Толстой и его дети учились «сопрягать» все впечатления, все явления окружающего мира, все, что радовало их или задевало совесть, всех людей, таких разных, и каждого со своей правдой, и правду самой Русской земли, которую они так любили. И начнем, как водится, с детства. А точнее — с семьи, с рода и с Ясной Поляны, которую тоже с полным правом можно назвать членом семьи.

«По документам деревня Ясная Поляна находилась с давних времен в „засечной черте“, — пишет Сергей Михайлович Толстой (внук Л.Н. Толстого. — Авт.), автор книги о роде Толстых, названной им „Древо жизни“, — в XVI веке это была полоса укреплений, защищавшая Москву с юга от вторжения татар. Здесь в небольших городках располагались гарнизоны, которые несли пограничную службу. Один из военачальников, воевода Карцов, был первым известным владельцем Ясной Поляны. Затем деревня перешла во владение помещика Поздеева, который продал часть имения Сергею Федоровичу Волконскому». Сергей Федорович приходился прадедом по материнской линии Льву Николаевичу Толстому.

«Когда кто-нибудь спрашивал отца, — вспоминал сын писателя Илья Львович, — где он родился, он показывал на высокую лиственницу, растущую на месте старого фундамента.

— Вон там, где теперь макушка этой лиственницы, была маменькина комната, там я и родился, на кожаном диване, — говорил он».

Этот дом построил дед писателя — Николай Сергеевич Волконский, генерал от инфантерии (один из высших армейских чинов в XVII веке). «Умным, гордым и даровитым человеком называет его Толстой, сделавший Волконского прототипом старого князя Болконского из «Войны и мира».

Волконский служил при «государыне Екатерине», входил в свиту императрицы во время поездки в Крым, участвовал в Русско-турецкой войне, во взятии Очакова, был послом в Берлине, служил в Литве и Польше. Позже, уже при императоре Павле, он назначен военным губернатором Архангельска, важнейшего из портов Русского Севера. Волконскому отдан под командование специальный корпус, который должен защищать Архангельск в случае десанта французов на северное побережье, — Павел уже тогда понимал неизбежность войны с Наполеоном. В 1799 году, все же поссорившись с неуживчивым императором, Николай Сергеевич вышел в отставку, занялся воспитанием единственной дочери Марии, которая вышла замуж за графа Николая Ильича Толстого.

«Дед мой считался очень строгим хозяином, — пишет Толстой, — но я никогда не слыхал рассказов о его жестокостях и наказаниях, столь обычных в то время… Я слышал только похвалы уму, хозяйственности и заботе о крестьянах и, в особенности, огромной дворне моего деда».

Именно дед приобрел у владельцев оставшуюся часть Ясной Поляны и начал строить старый усадебный дом в имении, купленном некогда его отцом. По его приказу здесь выкопали пруд, разбили парк. Закончил строительство отец Толстого. Позже этот дом продали, чтобы покрыть карточные долги юного Льва Николаевича. Здание перевезли в село Долгое, в 20 верстах от Ясной Поляны. Через сорок три года после продажи дома Толстой снова побывал в его стенах. После этого посещения он записал в дневнике: «Четвертого ездил в Долгое. Очень умиленное впечатление от развалившегося дома. Рой воспоминаний».

В 1913 году имение в Долгом купила местная крестьянская община, и ставший совсем ветхим дом снесли. На месте, где стоял большой яснополянский дом, рядом с вековой лиственницей, посажанной еще Львом Толстым, теперь лежит небольшой камень с надписью: «Здесь стоял дом, в котором родился Л.Н. Толстой».