Смерть Мани в самом деле стала для Чуева концом всего. Он остался жить со своей виной, впрочем, жизнь его была недолгой.

Не так было с Тютчевым. Еще при жизни жены, в 1888 году, он вступил в ряды пограничной стражи и уехал из Петербурга, надеясь, что перемена климата пойдет больной на пользу. Но жена умерла, а Федор Федорович остался на военной службе. Сначала он отправлен в Ченстоховскую бригаду, квартировавшую на границе с Пруссией, потом перевелся в Бессарабию, оттуда — в Закавказье, в Западную Грузию, на границу с Турцией и Ираном. В 1900 году он возвращается в Петербург, где в чине ротмистра служит в штабе Отдельного корпуса Пограничной стражи.

Вдохновляясь впечатлениями, полученными во время службы на Кавказе, Федор Тютчев пишет приключенческий роман «Беглец» (1902), действие которого происходит на границе России и Персии. А затем трилогию «На скалах и в долинах Дагестана» (1903) — «из времен борьбы с Шамилем за владычество на Кавказе».

Кавказская война 1817–1864 годов оценивалась современниками как серьезный вызов Российской империи. Россия во время своей экспансии нигде более не встречала такого яростного и упорного сопротивления. В начале XX века это уже станет историей, которая продолжает тревожить память, заставляет возвращаться к неоконченным спорам о том, кто был прав, а кто нет. Кто ошибся и чего стоила эта ошибка, а главное — что сделано правильно и что еще нужно сделать?

И разумеется, русские писатели не могли не откликнуться на эти события. Через год после публикации романов Тютчева Лев Толстой закончит своего «Хаджи Мурата», который будет издан только в 1912 году.

Не обладая талантом Толстого, Тютчев сумел найти свой путь к читателю, свой способ донести до него то, что не понаслышке знал о Кавказских войнах.

В этих романах Федор Федорович дал возможность высказаться тем, кого он так хорошо знал: русским солдатам и офицерам, сражавшимся на Кавказе. Хотя брошюры, которые выдавались офицерам, строго предупреждали: «Первая и главная обязанность солдата — это верность Государю Императору и отечеству. Без этого качества он негоден для военной службы. Целость империи и поддержание ее престижа основано на силе армии и флота; их качества и недостатки отзываются на всей стране, поэтому не твое дело впутываться в социальные вопросы и политические умствования; твое дело неуклонно исполнять свои обязанности»[56], все же очень сложно отучить рассуждать человека, один раз этому наученного.

И герои Тютчева — офицеры пограничных войск — не могут не думать о том, что происходит с ними и на их глазах, и не могут молчать. И роман словно гудит множеством голосов, возбужденных, взволнованных. Герои вместе пытаются найти то решение, которое принесет мир и процветание не только России, но и Кавказу.

* * *

В столице эту войну часто и вполне заслуженно называли «разорительной», «убийственной», «язвой, истощающей лучшие соки государства». Чем дольше шла она, тем чаще называлась бедствием для России. Но не все офицеры-пограничники готовы согласиться с этим мнением.

Вот старый ветеран Кавказских войн, он полон оптимизма: «Да неужели вы не видите, что кавказская война — единственная боевая школа для всей русской армии? Подсчитайте, скольких дельных военачальников она уже выдвинула, а сколько выдвинет еще. А опыт? На маневрах под Красным Селом небось тому не научишься, чему мы выучиваемся от наших врагов в непрестанной войне с ними».

А другой офицер ему возражает: «Да, с этой точки зрения вы, пожалуй, правы… но, с другой стороны, как вспомнишь об этих аульных экспедициях, о женщинах, зарезывающих своих младенцев и затем бросающихся в пропасть, об умирающих под ударами прикладов стариках, о несчастных наших раненых, изнывающих в лазаретах, об ограбленных станицах, уведенных в Турцию на продажу русских девушках и детях, невольно душа мира запросит».

Столичный генерал с грустью замечает: «К сожалению, по отношению к этим, как вы говорите, разбойникам мы являемся бессильны. Нам гораздо легче добиться каких-нибудь дипломатических уступок со стороны Франции, Германии и Турции, чем принудить Шамиля отпустить захваченного им офицера на желательных для нас условиях».

Русский офицер, перешедший на сторону Шамиля, рассказывает: «Вы не смотрите, что он простой уздень — у него голова политика, он постоянно занят разными соображениями и весьма дальновиден, уверяю вас. Любо-дорого смотреть, как он вертит, как пешками, всеми этими муллами, кадиями, наибами и старшинами, да и ими ли одними? Вот уже скоро три года, как он ловко обманывает ваших генералов, усыпляет их бдительность, морочит наивными обещаниями и в то же время деятельно готовится к войне. Пока он только силы свои пробует, почву нащупывает, но скоро настанет час, когда он явится во всей своей силе и дерзости и объявит вам беспощадную войну на жизнь и смерть… Как вам сказать, победы не победы, но принудить вас уйти с Кавказа он, пожалуй, принудит. Вы не знаете сути обстоятельств. В России, разумеется, о них скрывают, а потому вам кажется, будто вы имеете дело только с Шамилем. Это заблуждение. Надо вам сказать, что за Шамилем стоит Турция, деятельно его поддерживающая, а за нею, в свою очередь, Англия и Франция. Особенно Англия. К нам в Ашильты то и дело приезжают турецкие эмиссары с предложением услуг: денег, оружия и даже офицеров. Недавно приезжал один из константинопольских улемов с письмом от главного визиря, в котором он уведомляет Шамиля, что на турецкой границе уже собрано большое войско, и как только имам начнет энергичные действия против вас, турки объявят войну и вторгнутся на Кавказ. Одновременно англо-турецкий флот сделает нападение на Черноморское побережье. Ваши войска очутятся как в клещах и принуждены будут быстро отступить. Когда вы будете выброшены на Кубань и Терек, Шамиль предложит вам мир на почетных условиях. Он готов признать себя вассалом России и даже уплачивать дань, но при условии, чтобы вы, в свою очередь, признали его владетельным князем всего Кавказа и на вечные времена установили границей линию от Анапы до Каспия, по Тереку и Кубани, не вмешивались бы в его управление краем и не заключали союз с Грузией».

Но Тютчев отвечает им от имени пограничных солдат и офицеров: причина того, что авторитет русских у Шамиля невысок, в том, что «кавказцы» — русские солдаты, воюющие на Кавказе, — получают приказы из столицы, где очень плохо знают особенности войны с горцами.

«Это было какое-то роковое недоразумение Петербурга требовать от кавказца: „носок“, „приклад“, „шнурочек», а кавказец вместо этого давал героические победы десятков над тысячами. Изумительные подвиги единичных личностей, подвиги, перед которыми легендарные деяния цезаревских легионеров в Галлии и Британии представлялись не более как детской забавой. Совершая невероятные походы по оледенелым тропинкам, переносясь как бы по волшебству через бездонные пропасти и дико ревущие горные стремнины, проникая в девственные лесные трущобы, кавказские войска никак не могли постигнуть премудрости балетной науки, „стального носка“, „мертвого приклада” и прочих тонкостей, так блестяще приведших Россию прямым путем к Севастопольскому погрому. Ходил кавказский солдат с развальцем, широким, беглым шагом. Не хлопая со всего размаха подошвой, как баба вальком, а, напротив, мягко, по-волчьи, усвоив эту походку у своего закаленного в вековечных войнах врага. Ружье носил не по уставу, а как кому удобно, по темпам заряжать не умел, памятуя одно правило: досылай пулю скорее, целься быстрее, а попадай во врага вернее по тому самому, что если ты его не убьешь, он тебя убьет наверняка».

Добиться контроля над Кавказом с помощью одних только карательных экспедиций не удалось, пограничники знали, в чем сила Шамиля и верный способ борьбы с ним: «И то сказать, мы от них далече, а Шамиль как коршун над головой висит. Иной аул, пожалуй, и рад бы смирно сидеть, да Шамиль не позволяет, в загривок тычет: „Иди, мол, на гяуров, а не пойдешь, я тебя с землею сравняю и со стариками, и с женами, и с младенцами, и со старухами. Все под одну линию, чакалкам[57] на фрыштык“. Вот они дела-то какие, и плачешь, да пойдешь… Если бы мы в каждом мирном ауле хотя бы по одной роте постоянного войска держать могли, давно бы войне конец. Тогда бы мирных аулов больше бы было, не боялись, что Шамиль нежданно-негаданно налетит с своими оборванцами и все прахом развеет. При такой системе и воевать бы не пришлось, только сиди-посиживай да в сторону мирных почаще поглядывай. Они бы с тех взглядов смирней стали, чем теперь от наших пушек. А вот в Питере этого понять не хотят. У вас, пишут, и так войска более чем предостаточно, не прибавлять вас следует, а еще убавить, потому что на Кавказе вы только портитесь. Ни маршировать не умеют, ни артикулы делать как следует не знаете, выправки нет. Ополченцы, а не солдаты. Вот, братец, как умные люди о нас, кавказцах, понимают».

И Федор Федорович целиком на их стороне: «Чуждые высших соображений и взгляда на войну как на арену борьбы всякого рода честолюбий и состязаний в достижении карьеры ценою чего бы то ни было, простые солдаты и офицеры в низших чинах давным-давно твердо знали, что надо и чего не надо делать. Как некогда наполеоновские гренадеры носили в своих ранцах, по фигуральному выражению самого великого полководца, маршальские жезлы, так кавказские седоусые ветераны носили в своих ранцах секрет окончания войны с горцами в самое короткое время. Но высшие чины, которым мечты об орденах и производствах затмили разум, не хотели знать этого секрета. Надо было пройти десяткам лет, пролиться потокам крови до тех пор, пока секрет этот не был усвоен и проведен в жизнь энергичным и светлым умом князя Барятинского, не хотевшим лично для себя ничего, а думавшим только о пользе своей родины».

И действительно, в 1840-х годах благодаря прагматичной политике кавказских наместников М.С. Воронцова и А.И. Барятинского России наконец удалось упрочить свое положение на Кавказе. Правда, не обошлось и без таких жестокостей, как насильственное выселение черкесов в Турцию.

Но кому была нужна эта война, в самом деле разорительная и убийственная? Федор Тютчев дает свой ответ: «Кто ведет их на эту бойню? Ведь не этот генерал, там, на белом коне, с орлиным носом и огненным взглядом черных, задумчивых глаз, конечно, не он. Он сам не сегодня-завтра может быть убит и сделаться тем, чем сделается каждый последний рядовой, каждая вьючная лошадь, получившая кусок свинца в голову, т. е. ничем, грудой костей и холодного мяса, которую живые поспешат поскорее спрятать под пласт земли, чтобы она не мозолила им глаза и не отравляла воздух своим ядовитым смрадом… Кто же? Меньше всего верховный вождь России — Император, доброте которого изумляется весь мир, человек, ненавидящий убийство, истинный отец своих подданных. Меньше всего он. Ради себя лично он не пролил бы ни одной капли крови не только своих подданных, но и чужеземцев. Не ему нужна эта война. А кому же? — России. Вот кому. Сотням тех самых отцов, чьи сыновья идут сейчас под пули и шашки горцев и, в свою очередь, истребляют целые племена. И даже не тех, что сейчас обитают от Ледовитого моря до Карпат, но и тех, которых еще нет, но которые появятся впоследствии и будут называться русскими, так же, как и теперешние, любить свою родину, гордиться ею. Пройдут десятки лет, и на всем пространстве могучей России не останется ни одного из ныне живущих, постепенно, один за другим, населят они недра родной земли, обратятся в прах, исчезнут из памяти, а на тех местах, где они жили, явятся новые люди, новые поколения, похожие на сошедших в могилу лицом, характером, в которых будут биться те же чувства к родине, — вот для этих-то будущих мы и умираем теперь, сраженные чеченскими пулями, для этих будущих наши кости рассеиваются по всему лицу Кавказа, исчезают в глубоких пропастях, населяют пещеры, одиноко остаются на недосягаемых вершинах, засыпанные снегом».

Но автор не пишет военно-исторический трактат о Кавказской войне. Он не забывает радовать своих читателей яркими кавказскими пейзажами: то грозными и суровыми: «Солнце быстро склонялось за снежные вершины далекого горного хребта. Вечерние тени широкими полосами поползли по склонам, заполнили собой узкие ущелья, перегнулись через долины, холодный ветер, предвестник скорой ночи, как бы вырвавшись из ледяных объятий вечных снегов, со свистом и стоном бушующим порывом пронесся по горам, на несколько мгновений наполнил их мертвенное безмолвие адской музыкой и постепенно стих, как бы скрывшись на покой в бесчисленных пещерах».

А порой щедрыми и нежными: «Яркое весеннее солнце ласково бросало сквозь спущенные занавески свои жгучие лучи. Из сада даже сквозь запертые окна доносился веселый птичий гам и лилось нежное благоуханье. Княгиня торопливо встала, накинула на плечи пеньюар и распахнула окно. Волна теплого воздуха, пропитанного ароматом распустившихся фруктовых деревьев, ласково пахнула в ее разгоревшееся во время сна личико. Прямо перед нею, на зеленой лужайке, точно осыпанная хлопьями снега, белыми душистыми цветами цвела курага вперемешку с черешнями и яблонями. Густые кусты сирени толпились подле окон, ласково протягивая свои ветви в комнату. Несколько гигантских тополей, как стройные воздушные колонны, уходили своими конусообразными вершинами в безоблачное, ярко-голубое небо. Большой чинар, как патриарх, стоял в стороне, широко раскинув свои темно-зеленые густые ветви. Забор был сплошь закрыт густо разросшейся повителью[58] и диким виноградником, и ничей посторонний любопытный глаз не мог проникнуть сквозь его зеленую толщу».

* * *

Федор Федорович женится во второй раз, а в 1904 году уезжает в Дальневосточную армию, в 1-й Аргунский полк Забайкальского казачьего войска, и участвует в Русско-японской войне. В газетах «Русский вестник», «Исторический вестник», «Военный сборник», «Новое время», журналах «Природа и люди», «Разведчик», «Живописное обозрение» выходят его репортажи с театра военных действий. Событиям Русско-японской войны были посвящены его повести «На призыв сердца» и «Сила любви».

Его последний роман — «из жизни русской окраины» под названием «Злая сила» — выходит в 1906 году. «Русская окраина» — это Бессарабия, куда приезжает служить молодой подпоручик Федор Федорович Денисьев. «Всего только недель шесть, как он переведен в город К., и до сих пор переживает свой медовый месяц влюбленности в новый край, кажущийся ему таким поэтичным и прекрасным. Чувство это свойственно очень многим коренным русским и овладевает ими, когда они прямо с севера неожиданно переселяются на одну из южных окраин России. Под влиянием его, все, что встречается им на пути, в их новой обстановке, кажется совершенством. Они искренне приходят в восторг и от климата, и от природы, и от новых людей с их обычаями. Жадно прислушиваются к чужому языку, всматриваются в незнакомые черты нового для них типа туземцев, наделяют их всевозможными достоинствами, о которых тем и не снилось, и, что уже хуже всего, охотно готовы признать их превосходство над угрюмым, забитым (так они часто думают) коренным русским населением».

Но вскоре ему предстоит убедиться, что в Молдавии живут не какие-то особенные люди, у них те же проблемы, достоинства и пороки, что и у великороссов. И что ради решения этих проблем они могут пойти на преступление. И снова перед нами обаятельная и харизматичная, страстная и своевольная главная героиня, которую, однако, ее страсти не доводят до добра. И ее сестра, более рассудительная и «положительная», которая ищет спокойного прочного счастья, ради которого ей не придется поступаться своими представлениями о чести. Но к чему придут обе сестры и подпоручик Денисьев в итоге?

С 1914 года Федор Федорович служит в Сводном пограничном полку заместителем командира, участвует в Первой мировой войне. Получает звание полковника, становится командиром Дрисского пехотного полка. Но 9 февраля 1916 года по дороге в свою часть скоропостижно умирает в полевом военном госпитале в Бердичеве.

Нам остались его произведения. Они не поражают оригинальностью, но, безусловно, автор хорошо знает, о чем пишет, проблемы, с которыми сталкиваются его герои, понятны ему и нам. Он много думал о них и, более того, глубоко их прочувствовал. Поэтому так интересно следовать за ним в его поисках истины.

Федор Иванович Тютчев писал:

Но Федор Федорович Тютчев, напротив, делает ставку на полную откровенность. И эта откровенность пусть человека вполне заурядного, но порядочного и изо всех сил пытающегося прожить жизнь честно — бесценна.