Статус вольноопределяющихся создан в 1886 году как резерв офицерских чинов запаса и для переобучения кадровых офицеров в училищах. Были вольноопределяющиеся, не имевшие даже законченного среднего образования. Они только сдавали экзамен за шесть классов среднего учебного заведения, проходили медицинскую комиссию и давали подписку, что ни к каким тайным обществам, как бы они ни назывались, они не принадлежат и впредь принадлежать не будут. Но часть вольноопределяющихся — это выпускники гимназии, реального училища, среднего технического училища, коммерческого училища или как минимум двух курсов духовной семинарии, а то и университета.

Однако, независимо от образования, вольноопределяющиеся относились к нижним чинам. Они несли такую же службу, но их не использовали на хозяйственных работах, и они имели право носить погоны, обшитые трехцветным бело-желто-черным кантом.

После года службы вольноопределяющийся мог сдать экзамен по военным дисциплинам за курс юнкерского училища и отправиться в запас в чине прапорщика. А те, кто успешно сдал экзамен после двух лет действительной службы, получали чин подпоручика. Кроме того, независимо от срока службы, вольноопределяющегося могли направить на учебу в юнкерское училище. Этой возможностью и воспользовался Федор Федорович.

Незадолго до этого, в 1874 году, утвержден Устав о всеобщей всесословной воинской повинности, в результате чего сократился срок службы в армии. Теперь общий срок военной службы в сухопутных войсках равнялся пятнадцати годам, на флоте — десяти, из которых действительная военная служба равнялась шести годам на суше и семи на флоте; в запасе — девяти годам на суше и трем на флоте. Армии нового типа требовались и новые офицеры.

Часть учеников поступала в училища без экзамена. К примеру, выпускники высших и средних гражданских учебных заведений; выпускники военных гимназий или юноши, переведенные юнкерами в войска из военных училищ за неуспеваемость, но не имевшие серьезных дисциплинарных проступков и отслужившие в войсках унтер-офицерами не меньше трех месяцев.

Все остальные претенденты сдавали приемные экзамены, впрочем, совсем несложные. По арифметике надо знать четыре действия с целыми цифрами и дробями и русские меры длины, по русскому языку — уметь различать части речи, хорошо читать, пересказывать прочитанное и «писать под диктовку так, чтобы каждый мог разобрать написанное». Обучение длилось два года. За это время юнкера «подтягивали» русский язык, математику, географию, историю, физику, химию. На старших курсах изучали военную историю, тактику, фортификацию, артиллерию, военную топографию, законоведение, военную администрацию и т. д.

* * *

Как жилось Федору Федоровичу в кавалерийском училище? Закрытые учебные заведения, особенно военные, «славятся» царящим в них насилием. Как преподавателей над учениками, так и учеников друг над другом. Во всех странах мира закрывают глаза на эту жестокость, пока дело не доходит до убийства или самоубийства. Негласно считается, что подобные нравы «закаляют характер» будущих военных. Учат их повиновению вышестоящим и насилию над нижестоящими.

В конце жизни Федора Федоровича, в 1906 году (он скончался в 1916 г.), выйдет последний сборник его повестей, где будет в числе прочих и повесть «По жребию» с подзаголовком «Из былых времен кавалерийского училища».

Сюжет повести построен вокруг попытки учеников найти управу на старшего офицера, который давно и планомерно изводит юнкеров: «Он был неистощим в придумывании разных насмешек, кличек, которыми он их щедро наделял, и тем с большим ожесточением, чем, по-видимому, меньше обращали они на них внимания».

В одной из первых сцен повести (во время учений в манеже) этот офицер, капитан Лазенковский, показывает себя во всей своей красе: «С первого шага он принялся кричать на них, особенно на Панфилова и Глазункова, и хлопать бичом под самыми мордами их лошадей, отчего те горячились все больше и больше и, наконец, окончательно взбесившись, вышли из всякого повиновения.

Лазенковскому точно только этого и надо было.

Он остановил смену и насмешливо раскланялся.

— Благодарю, господа, за езду, покорнейше благодарю, прекрасно, превосходно, совсем зулусская гвардия. Вам бы, Панфилов, в Африку, к зулусскому королю Цетевайо в ординарцы; там, может быть, такая езда, как ваша, и понравилась бы дикарям и обезьянам, ну а в русской кавалерии несколько иные требования… Что же касается вас, г-н Малоземцев, то я положительно советую вам снять с себя фотографию и послать в Кладдерадач — прекрасная карикатура бы вышла, уверяю вас. Про Глазункова я уже и не говорю — он ездить учился в Сербии на ослах, оттого и посадка у него такая ослиная… Да и вообще, господа, я решительно недоумеваю, зачем вы покинули вашу любезную Сербию, оставались бы там, благо вас в опереточные офицеры произвели; между тамошними пастухами и свинопасами вы, пожалуй, могли бы даже выделиться, ну а в русской армии — сомневаюсь, сильно сомневаюсь… У вас нет ни желания, ни старания, науками вы пренебрегаете, строевыми занятиями тоже и воображаете, что из вас что-нибудь выйдет… Поверьте моему слову: ничего, так вечными юнкерами останетесь, юнкерами русской и подпоручиками зулусской, то бишь, виноват, сербской армии… Завидная будущность, нечего сказать».

Юнкера, над которыми он издевается, — уже не мальчики. Это вольноопределяющиеся, поступившие в свое время в сербскую армию, храбро воевавшие с турками в войне 1876–1877 годов. Как вспоминает один из друзей, «сколько горя, крови, слез-то сколько…». Все они стали офицерами сербской армии и теперь пытаются получить офицерские звания в армии Российской империи. Для этого им нужно вернуться «за школьные парты» и окончить военное училище.

П.О. Бобровский, автор брошюры «Двадцатипятилетие юнкерских училищ. 20 сентября 1864 по 1889 г.», рассказывает, какими разными путями приходили юнкера в училища: «Зайдите в какое угодно училище и присмотритесь к усердию и старанию, с каким работают в вечерние часы и 34-летний юнкер, служивший немало лет унтер-офицером, и 16-летний, сидящий рядом с ним юноша, оставивший непосильное по его дарованиям обучение… И большие и малые, и богатые и бедные, и гимназисты и семинаристы, и прочие, большей частью не дошедшие и до 5-го класса в гимназиях или же окончившие курс военных прогимназий, духовных и уездных училищ и даже не бывшие никогда в школе, — все они упорно сидят над работой, с любовью отдаются труду… хорошо сознавая, что здесь, в этих стенах, после многих, может быть, неудач в жизни решается теперь, в эти два года, их участь — быть или не быть офицерами, выйти по 1-му или 2-му разряду или же быть отчисленными за неуспехи в полк».

Картинка выглядит мирной и даже благостной, но на деле такая разница в опыте и социальном положении порождала множество конфликтов.

Но, кроме издевательств преподавателя, младшеклассникам приходилось терпеть еще и «молодецкие выходки» старшекурсников. Федор Федорович пишет: «В юнкерских училищах юнкера старшего класса зовут юнкеров младшего класса вандалами, сарматами, зверями и другими, иногда даже не совсем удобопередаваемыми кличками, себя же величают корнетами. Отсюда получила свое название и знаменитая юнкерская песня „Звериада“».

Есть в повести и сцена, рисующая нравы «корнетов»: «В „курилку” вошло разом несколько юнкеров младшего класса и в самых дверях наткнулись на фланировавшего без цели Адашина.

— А, — закричал он своим визгливым голосом, — звери, вандалы!

— Ого-го-го, вандалы, сарматы! — отозвались с другого конца комнаты еще несколько голосов старшекурсников.

— Зверье, смирно-о-о-о! — чудовищным басом заревел огромного роста юнкер Лапшин, славившийся своей непомерной глоткой и еще более непомерной тупостью.

— Зверье-о-о-о-о! — совершенно уже бессмысленно донесся чей-то голос из дальнего угла.

Ошеломленные этим неистовым ревом и гамом, вошедшие на минуту приостановились, нахмурились и затем поспешили отойти в сторону, где группой в несколько человек стояли их товарищи по классу, куря и разговаривая между собой.

Старшекурсники, однако, не унимались.

Кому-то пришло в голову диким голосом затянуть „Звериаду“. Человек пять-шесть тотчас же примкнули к этому пению, другие вторили издали, не сходя с своих мест, и скоро вся „курилка” наполнилась неистовым ревом десятков двух голосов, с увлечением горланивших:

Младшекурсники, не имеющие права петь „Звериаду“, теснились отдельной группой в конце зала, сердито поглядывая на певцов, но в то же время с темным вожделением мечтая о том счастливом времени, когда и они будут в этой же „курилке” распевать „Звериаду“ назло грядущим поколениям вандалов.

с самоуслаждением голосили „корнеты“, изливая в звуках песни всю свою страстную ненависть к школе и наукам».

* * *

Один из героев повести — юнкер по фамилии Вудберг, — подвергается насмешкам не только из-за того, что он — младшекурсник, но и из-за своего происхождения:

«— Кто такой Вудберг, — осведомился Федюшин, — какого полка?

— Нашей дивизии, — ответил Панфилов, — одно-бригадник, драгун, нам с Глазунковым, кроме того, товарищ по гимназии.

— Какой там товагищ, — угрюмо вставил Глазунков, — двумя классами младше… мы из четвегтого в Сегбию пошли, а он только в тгетий пегешел.

— А ты, кажется, Глазынька, — усмехнулся Панфилов, — все по-прежнему его не любишь.

— Жида-то твоего? Разумеется, не люблю.

— А разве Вудберг жид? — удивился Федюшин. — Как же он может в юнкерское училище поступать?[54]

— Да слушайте вы его, — с досадой возразил Панфилов, — Глазынька врет, со зла врет. Вудберг вовсе не жид, а русский, столбовой дворянин, Масальский.

— Почему он Вудберг, а не Масальский?

— Тут, брат, целый роман. Мать Вудберга влюбилась в Масальского, когда тот еще был женат, и сбежала к нему от своего отца, известного банкира, жида Вудберга, приняла православие и жила с Масальским за границей пять или шесть лет, пока не умерла жена Масальского, — тогда она вернулась в Петербург и тут венчалась. Вудберг родился до этого брака и считался незаконнорожденный, а его младший брат и сестренка, — те родились уже после венчания их матери, носят фамилию Масальского. Вот такая штука.

— Остроумно, — едко усмехнулся Малоземцев, — закон — антик. От одного отца и матери — один незаконнорожденный, а двое — законных. Я думаю, Вудбергу такой камуфлет не очень-то по сердцу.

— Ему, бедняге, это всю жизнь разбило, — подтвердил Панфилов, — сколько горя, сколько унижений… брат и сестра потомственные дворяне, богачи, а он мещанин, и ни гроша за душой… живет на подачки опекунов младшего брата и сестры.

— А разве отец и мать умерли?

— То-то и горе, что умерли… и, главное дело, скоропостижно… отец то есть. Мать — та в чахотке, а отец — ударом. Оттого он не успел ни усыновить его, ни даже завещания в пользу его сделать… Словом, кругом обидели человека.

— А хороший парень? — спросил Федюшин.

— Дгянь, — отрезал Глазунков, — злой, ехидный, ноговит каждого уязвить, высмеять, от товагищей стогонится… Я с ним после войны в Кишиневе встгетился, так он мне в тги дня осточегтел до живой печени».

История Вудберга лишь отчасти напоминает историю самого Федора Федоровича. Больше она похожа на историю другого русского поэта, современника Тютчева, Афанасия Афанасьевича Фета.

Афанасий Афанасьевич родился 23 ноября (5 декабря) 1820 года (тот же месяц и даже день, что и Федор Иванович Тютчев, но на добрых 17 лет позже) в усадьбе Новоселки (бывшее Козюлькино) Мценского уезда Орловской губернии, принадлежавшей русскому дворянину, ротмистру в отставке Афанасию Неофитовичу Шеншину. Мать Афанасия Афанасьевича — мещанка из Дармштадта Шарлотта Фет, в девичестве Беккер. Афанасий встретил ее во время поездки в Германию, влюбился и увез от мужа. Лихому ротмистру в ту пору уже почти 50 лет, но кажется, Шарлотта была совсем не против своего похищения. В России при крещении по православному обряду она получила имя Елизаветы Петровны. Их старший сын Афанасий рос в доме отца и до поры до времени не подозревал, что с его происхождением что-то не так. Но в 1834 году, когда Афанасию Афанасьевичу Шеншину исполнилось 14 лет, над его головой разразилась гроза. Духовная консистория отменила крестильную запись Афанасия законным сыном Шеншина и определила ему в отцы первого мужа Шарлотты-Елизаветы — Иоганна-Петера-Карла-Вильгельма Фета. Он больше не дворянин, а мещанин, как и его законные родители.

Фет пытался вернуть себе если не фамилию, то хотя бы дворянское звание, «выслужив» его в армии. Несколько раз он уже был близок к желанному чину, дающему право на наследственное дворянство, но граница все отодвигалась и заветный приз ускользал из рук Фета. С 1845 года после указа Николая I военные стали получать потомственное дворянство с VIII класса (майор в пехоте, штабс-капитан в гвардии), а низшие — только личное. В декабре 1856 года — новая перемена. По указу уже Александра II право на потомственное дворянство передвинули с VIII на VI класс (полковника), а полковничий чин для Афанасия Афанасьевича недосягаем.

Лишь в 1873 году 53-летний Фет подает прошение на высочайшее имя о возвращении ему фамилии — Шеншин, на основании того, что прежде чем сочетаться православным браком в России, его отец Шеншин сочетался лютеранским браком в Германии, и Афанасий Афанасьевич был зачат соответственно в Германии. Доказать этот факт документами он не мог, но прошение было удовлетворено. Высочайшим указом императора Александра II Фету возвращены родовая фамилия и дворянство. Отныне Фетом он становился, только когда публиковал стихи. Согласно легенде, подписывая указ, Александр сказал: «Сколько пришлось вытерпеть этому человеку». Легенду эту распространял и поддерживал в первую очередь сам новоявленный Шеншин.

Скорее всего, Федор Федорович знал эту историю и «подарил» ее Вудбергу, не желая делать его биографию слишком похожей на свою. Он внес только одно изменение — мать Вудберга не немка, а еврейка, следовательно, он сам в глазах своих однокашников тоже еврей, а значит, «законный» объект для травли. Антисемитизм в Российской империи в конце XIX века был не только «бытовым», но и оставался частью официальной и неофициальной национальной политики. И герой повести так и не смог простить постоянных издевательств, озлобился и стал причиной гибели одного из храбрых сербских офицеров.

* * *

Один из главных конфликтов в повести связан с тем, что ее герои попали в ситуацию, когда их честь задета, но они не могут вызвать обидчика к барьеру. Точнее могут, но для них это сопряжено с большей опасностью, чем для офицеров и даже для штатских, и вот по какой причине:

«— Я, — решительным тоном отвечал Малоземцев, — стою за американку. Панфилов прав. Обыкновенная дуэль в нашем положении немыслима.

— Не вижу пгичин, почему? — угрюмо буркнул Глазунков.

— Причина одна — ив ней вся суть — мы не офицеры. Больше ничего другого. Только и всего.

— Закон о дуэлях одинаков для всех и не делает газличия между офицегами и юнкегами, — стоял на своем Глазунков. — Я нагочно смотгел положение о наказаниях. Даже статьи наизусть помню: о дуэлистах — 1503 и о секундантах — 1507.

— Совершенно верно, но, милочка моя, не забудь следующего обстоятельства: когда дуэль происходит между офицерами, суд относится к ним со всяким снисхождением, наказание налагается по самой меньшей степени, затем их сажают в крепость, где они сидят, в самом худшем случае: оставшийся в живых дуэлист — год, а секунданты — один месяц. После чего следует высочайшее помилование и торжественное возвращение в полк. С нами же это будет несколько иначе. Прежде всего, к нам применят самую высшую степень наказания: для дуэлянта, убившего своего противника, — крепость на шесть лет и восемь месяцев, а после чего волчий билет и на все четыре стороны. Понимаешь разницу?

— Разумеется, так, — подтвердил Федюшин, — наша роль и в том, и в другом случае одинакова, а последствия совсем уже разные. При обычной дуэли — мы на всю жизнь обращаемся в „проходимцев“, а при американской…

— Благогодные свидетели неблагогодного убийства, — проворчал Глазунков.

— Без убийства все равно не обойдется».

Более того, просто собираться вместе для юнкеров уже опасно. Ведь типовой устав училища, вышедший в 1872 году, предупреждал: «Самовольное сборище, как в училище, так и вне оного, с какою бы то ни было целью, всякое выражение общего одобрения или неодобрения строжайше запрещается».

И кара в этом случае могла быть очень суровой: «Юнкерам воспрещается участвовать в каких бы то ни было тайных кружках и обществах, даже и без преступной цели. Юнкера, нарушившие это правило, будут подлежать немедленному исключению из училища с воспрещением поступать в какое-либо гражданское или военное учебное заведение и с подчинением их в местах жительства надзору полицейскому».

Александр II, начинавший с либеральных реформ, под конец своего правления свернул на путь своего отца, Николая I. Что, как мы знаем, не спасло его от гибели именно от рук террористов.

Что такое «американская» дуэль, объясняет сам автор от имени одного из героев: «Условия дуэли таковы: в ящик, покрытый черным сукном, секунданты опускают два совершенно одинаковых красных деревянных яйца. Внутри одного лежит бумажка с надписью „смерть“, внутри другого — такая же бумажка с надписью „жизнь“. Дуэлянты становятся один против другого, с правой и с левой стороны ящика, секунданты каждый позади своего доверителя, Глазунков за Панфиловым, Федюшин за Вудбергом. Я в качестве наблюдающего и руководителя помещаюсь посередине, между дуэлянтами, в трех шагах от ящика, и подаю команду: раз, два, три. По произнесении мною слова „три” дуэлянты одновременно вынимают попавшееся им под руку яйцо и передают их своим секундантам, которые вскрывают их и читают вложенную записку. В чьем яйце окажется бумажка с надписью „смерть“, тот сегодня же, не позже 12 часов ночи, должен… — Малоземцев слегка запнулся, но, совладав с собой, договорил медленно, отчеканивая каждое слово, — должен покончить с собою. Способ, каким он убьет себя, зависит от его усмотрения. В предсмертном письме он обязуется не делать никаких намеков и вообще не писать ничего такого, что могло бы навести на мысль о дуэли. Вот и все!» Именно с этим и связано название повести «По жребию».

Остается только добавить, что, как ни странно, пройдет совсем немного лет, и дуэли в русской армии будут… официально разрешены. Такое решение принял в 1894 году Александр III. Он издает указ, озаглавленный «Правила о разбирательстве ссор, случающихся в офицерской среде». Этот указ предписывал командирам полков представлять на рассмотрение суда общества офицеров все случаи «о всяком оскорблении, роняющем достоинство офицерского звания, нанесенном офицером своему товарищу, а равно нанесенном офицеру посторонним лицом или офицером другой части». Этот суд должен был «принять меры к примирению в том случае, если признает примирение согласным с достоинством офицера и с традициями части; в противном же случае постановляет, что поединок является единственно приличным средством удовлетворения оскорбленной чести офицера». Таким образом, офицеры должны были опираться в своих решениях на некую традицию, нигде не описанную законодательно, то есть, по сути, им давалась полная воля, не ограниченная никакими законами. Не случайно автор одного из трактатов о дуэлях, вышедших в начале XX века, завершил свое рассуждение таким образом: «Что же касается до ответственности перед юридическим правосудием, то что до нее за дело человеку, сознательно и добровольно идущему на смерть? А симпатии общества и закона к благородной и уместной дуэли не иссякнут». Офицерский суд мог регулировать условия дуэли, отказавшегося от поединка офицера могли уволить со службы. Четырьмя годами позже выходит издание «Суд общества офицеров и дуэль в войсках Российской армии. Действующее законодательство со всеми комментариями». Его автор П.А. Швейковский, военный следователь Петербургского военного округа, давал конкретные указания офицерским судам чести о том, в каких случаях уместны дуэли и на каких условиях они должны проводиться.

Новый закон о дуэлях обсуждают офицеры в романе А. Куприна «Поединок», еще не зная, что скоро и им самим придется встать к барьеру. Роман написан под впечатлением от службы автора в 46-м Днепровском пехотном полку в 1890–1894 годах.

Однако в реальной жизни офицеры часто не стремились подставляться под пулю. Большая часть «дуэльных историй» заканчивалась либо примирением, либо тем, что по каким-то причинам поединок не состоялся.

* * *

Но как я уже писала ранее, повесть «По жребию» вышла в конце жизни Федора Федоровича, в 1906 году. А первый авторский сборник под заглавием «Сочинения Ф.Ф. Тютчева. Стихотворения, исторические повести и рассказы из военного быта» увидел свет в 1888 году. В него входили повести «Денщик», «Комары» и «Кровавые дни».

«Комары» рассказывали о жизни лихих солдат-пограничников на берегах Дуная, на границе двух государств: «…грозно-могучей России и крошечного королевства Румынского», об их охоте на контрабандистов. Позже той же благодатной теме будут посвящены повесть «Ясновельможная контрабандистка» (1899) и роман «Злая сила» (1906). «Кровавые дни» — «Историческая повесть из времен военных поселений», действие которой происходит в 1831 году во времена «холерных бунтов».

«Денщик» же — это повесть о любви. О любви немолодого уже штабс-капитана N** драгунского полка Алексея Сергеевича Ястребова, которого солдаты за кроткий незлобивый характер прозвали «голубь-человек», и легкомысленной Дарьи Семеновны Шигалиной, актрисы из небольшой труппы бродячих, или, как они сами себя величали, «гастролирующих» актеров. И о его сварливом и неуживчивом денщике Степане: «С Ястребовым у Степана сложились весьма своеобразные, довольно странные отношения. Шестой год живет он у штабс-капитана и все это время ведет с ним непрерывную, ожесточенную войну; с первого взгляда можно подумать, что Ястребов и его денщик — непримиримые враги, глубоко ненавидящие друг друга. У Степана был цикл его ежедневных и постоянных обязанностей, исполняемых им неукоснительно; все же, что требовали от него сверх этого, он встречал отчаянною бранью и в большинстве случаев или совсем не исполнял, или если исполнял, то после долгих препирательств и кое-как, лишь бы с рук сбыть». И в то же время Степан по-отцовски, и даже по-матерински, заботился о своем барине.

В начале повести Алексей Сергеевич рассказывает сослуживцу: «Можете представить, какую он раз штуку удрал. В последнюю кампанию нашему эскадрону пришлось как-то целую неделю прикрывать конную батарею и часть сапер. Турки обстреливали нас со всех сторон. Впрочем, как батареи, так и прикрытия благодаря местности находились в сравнительной безопасности. Бомбы и гранаты их или перелетали через наши головы, или не долетали. Не имея возможности особенно вредить нам, турки всю свою ярость обращали на дорогу, ведшую от места расположения нашей бригады к нам на позиции. Дорогу эту поистине можно было назвать „убийственною“. Стоило кому-либо показаться, чтобы по нем немедленно открывался самый отчаянный огонь. Сидим мы как-то вечером и от нечего делать любуемся окрестностью… Глядь, кто-то идет по дороге; идет, не торопится… Турки, как только завидели его, давай, по обыкновению, жарить во всю ивановскую… Кому, думаем, пришла охота мишень живую из себя разыгрывать?.. Эх, пропадет парень ни за грош; глядим, а сердце так и замирает: вот свалится, вот свалится… Однако нет, Бог милует, идет себе, все ближе, ближе… Батюшки светы, да это Степан мой… „Ты зачем, такой-сякой?” — „А я, ваше благородие, вечорась поросенком раздобылся, добре дюжий поросенок, вот мне и вздумалось: давно ты, ваше благородие, поросенка с кашей не едал (а надо вам сказать, я это кушанье очень люблю), я, значит, поросенка зажарил и приволок: у вас тут, я чай, не ахти какие „фрыкасеи“. А чего уж, почти всю неделю одними сухарями питались. „Ах ты, дуралей! Да ведь тебя, дурья голова, и с поросенком твоим укокошить бы могли за милую душу“. — „Я и то, признаться, боялся: выбьют, думаю, черти, посудину аль самого попортят; поросенок ни за нюх табаку загиб бы, ну, да слава Богу, не вдарило ни одно, хоша и близко лопались, где им, гололобым!” Как вам это нравится, а? „Поросенок бы загиб!” Ну, не шут ли он после этого!»

Ястребов влюбляется в Дарью Семеновну, уговаривает ее уйти из театра, хочет жениться на ней. Но ей быстро надоедает оседлая жизнь, и она начинает изменять Алексею Сергеевичу — просто от скуки.

И тогда Степан, видя, как жизнь Алексея Сергеевича летит под откос, как он страдает из-за измен Дарьи, решается на страшное преступление, чтобы спасти своего барина. Кажется, в этой повести Федор Федорович воплотил свою тоску о родительской, безусловной любви, любви, которая бескорыстна, которая «долготерпит, милосердствует… не завидует… не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла… все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит». И главное — «никогда не перестает». Современные психологи считают, что если в жизни ребенка был человек, который именно так любил его, то ребенок сможет в будущем преодолеть все невзгоды и жизненные испытания. Если же ребенку не повезло и он никогда не чувствовал такой любви к себе, то он всю жизнь инстинктивно будет ее искать. Потому что только она может защитить от неизбежной жестокости мира.