В письмах Федор Иванович Тютчев редко упоминает о сыне. Марии Александровне Георгиевской он пишет 14 июля 1865 года из Петербурга о том, как побывал в гостях у Анны Дмитриевны: «Впрочем, я был у нее (у А.Д. Денисьевой. — Авт.), третьего дня, на даче. Она здорова, часто грустит и плачет — и это-то и составляет нашу взаимную связь. Мой бедный Федя целует Ваши ручки. И все это — и детство и старость — так жалко — сиротливо — и так мало утешительно…» И это едва ли не единственное упоминание о младшем сыне в его переписке.
У бабушки Феде жилось хорошо. Позже он вспомнит о тех днях, когда будет писать свой первый роман и «подарит» его герою свои воспоминания: «Я с сестрою воспитывался у своей бабушки, аристократки до мозга костей, в молодости игравшей немаловажную роль в салонах высшего общества. Воспитание в то время я получал самое барское, у меня были две гувернантки, кроме няни, и я не мог хладнокровно смотреть, несмотря на свои шесть лет, на лейб-гусарский мундир и на вопрос тетушек: „Чем ты хотел бы быть, Федя?” — авторитетно отвечал: „Лейб-гуссалом“».
С любовью вспоминает он также о старой няне, которая воспитывала еще его мать и искренне любила его. И заканчивает такими словами: «Мир праху твоему, прекрасная женщина. Палатой Обуховской больницы, где ты умерла, всеми брошенная, забытая, одинокая, глубоко обиженная несправедливостью людской, отблагодарил я тебя за твою самоотверженную двадцатитрехлетнюю службу мне, за потерю на этой службе здоровья, за все перенесенные тобою лишения». Но эта грустная минута еще впереди, а пока Федору приходится покинуть бабушку и переехать в дом старшей сестры, которая в своем роде была замечательной личностью.
Анна Федоровна Тютчева родилась в Мюнхене, ее мать немка, и, возможно, Mutersprache девочки и двух ее сестер был именно немецкий. Впервые они побывали в России в 1837 году. Здесь Тютчев вскоре получил новое назначение и отправился в Турин. Элеонора с детьми последовала за ним. Она должна была добраться на пароходе до Любека, а оттуда уже на экипаже до Турина. Но внезапно на корабле начался пожар. Элеоноре удалось спастись и спасти детей, но пережитые испуг и нервное напряжение окончательно подорвали ее силы, и она буквально сгорела от чахотки. Так что Анна знала, что значит потерять мать для маленького ребенка. Ей было в ту пору всего 9 лет.
Детство и юность дочерей Тютчева прошли в Германии, здесь они учились — сначала в разных частных пансионах, затем — в Мюнхенском королевском институте. В Россию Анна приехала, лишь когда ей исполнилось 18 лет. Отец воспользовался своими связями, чтобы устроить ее и сестер фрейлинами во дворец. Эта должность не только давала им пропитание и крышу над головой, но и возможность жить в столице, а не в захолустном Овстуге, в Орловской губернии, быть в высшем свете, пользоваться покровительством императорской семьи и, в конце концов, удачно выйти замуж.
О своей жизни при дворе Николая I, а затем Александра II Анна рассказала в дневниках и в мемуарах. Она была очень наблюдательна и обладала настоящим государственным умом. И с тревогой следила за неудачами России в Крымской войне, а потом — за реформами Александра II. В 1858 году Анна становится воспитательницей маленькой дочери императора Марии, а потом и его младших сыновей — Сергея и Павла.
В феврале 1858 года Анна записывает в дневнике: «Вчера у меня был Иван Сергеевич Аксаков; это один из наших так называемых московских славянофилов. Я до сих пор никогда не могла уяснить себе значение, которое придают слову „славянофилы” — его применяют к людям самых разнообразных мнений и направлений. Достаточно того, чтобы человек имел сколько-нибудь определенную индивидуальность, сколько-нибудь оригинальную мысль, чтобы он имел смелость быть самим собой, а не бледным сколком с иностранного образца, и он будет причислен к славянофилам. У нас есть двоякого рода культурные люди: те, которые читают иностранные газеты и французские романы или совсем ничего не читают; которые каждый вечер ездят на бал или на раут, добросовестнейшим образом каждую зиму увлекаются примадонной или тенором итальянской оперы, с первым же пароходом уезжают в Германию на воды и, наконец, обретают центр равновесия в Париже. Другого рода люди — это те, которые ездят на бал или на раут только при крайней необходимости, читают русские журналы и пишут по-русски заметки, которые никогда не будут напечатаны, судят вкривь и вкось об освобождении крестьян и о свободе печати, от времени до времени ездят в свои поместья и презирают общество женщин. Их обычно называют славянофилами, но в этом разряде людей существуют бесконечные оттенки, заслуживающие изучения. Людей, принадлежащих к первой категории, наоборот, легко определить в целом: это безвредные люди, не вызывающие неудовольствия князя Долгорукова, шефа жандармов, в свою очередь, человека в высшей степени безвредного и благонамеренного.
После этого общего вступления я обращаюсь к Аксакову. Мы много беседовали, во-первых, о новом сочинении его отца „Воспоминания внука Багрова"; с точки зрения психологической это настоящий шедевр. Поэтические, но смутные впечатления раннего детства схвачены и переданы с невероятной тонкостью и мастерством анализа; он сумел с неподражаемым искусством передать сказочное обаяние внешнего мира, особенно природы, для восприимчивой души ребенка; сумел объяснить радости и горести раннего детства, которые испытали все мы, но которые никто из нас не может снова уловить. На каждой строчке восклицаешь: „Это так, это именно так!” Все его рассказы касаются самых обыкновенных событий будничной жизни, но как умеет он запечатлеть в них идеал! Действующие лица у него живут; когда вы прочли его книгу, вы пожили с ними, вы уже прониклись к ним симпатией или антипатией, вы никогда их не забудете. Это обаяние правды, не является ли оно в литературе, как и в живописи, признаком истинного таланта?
Мы беседовали далее о многих крупных событиях, заполнивших последние три года, о лицах, игравших в них роль, сами того не желая, иногда и не подозревая, из чего Аксаков вывел заключение, „что премудрость божия в глупости совершается“. Он спросил меня, записываю ли я свои воспоминания, имея возможность видеть так много разнообразных людей и вещей. Я ответила ему, что не делаю этого потому, что, поддаваясь слишком сильно впечатлению данной минуты, вообще слишком страстная, я, перечитывая написанное через две недели, сама себе кажусь смешной. Он советовал мне преодолеть это чувство, потому что через двадцать лет эта эпоха, все значение которой мы в настоящее время не можем оценить, будет представлять огромный интерес и все воспоминания, относящиеся к ней, будут драгоценны. Я обещала ему исполнить это, но не знаю, насколько сдержу свое слово».
Иван Сергеевич принадлежал к тем славянофилам, что лишь «судят вкривь и вкось об освобождении крестьян и о свободе печати». Еще в 1858 году он создал Славянский комитет, позже возглавлял Московское славянское благотворительное общество и непосредственно участвовал в оказании помощи Сербии и Черногории, отстаивавших свою свободу и независимость в войне с Турцией, а идеи «славянского братства» были очень дороги Анне Федоровне. Оба — к тому же глубоко религиозные и по-настоящему православные люди, не из тех, для кого религия только череда утомительных обрядов и формальностей.
В 1866 году Анна стала женой Ивана Сергеевича Аксакова.
Казалось бы, лучших воспитателей для сына Тютчева нельзя найти. Но, увы! Ничего не получилось. Позже Федор Федорович напишет о своей жизни в доме Аксаковых: «Семь лет спустя после смерти матери меня, десятилетним ребенком, по желанию отца моего, взяла к себе на воспитание в Москву его старшая дочь от первого брака, бывшая замужем за одним из представителей московского старинного, богатого дворянского рода. Сестра моя была страшно горда и властолюбива. В доме ее все ходили по струнке, никто не смел ни в чем ей противоречить».
Тем не менее Анна умела ценить людей и быть благодарной. Федор рассказывает такой эпизод: через месяц после переезда в Москву он тяжело заболел, и выхаживать его приехала из Петербурга, от бабушки, няня.
«Надо было видеть тот восторг, какой изобразился на морщинистом лице моей няни, когда в одно утро, после долгого и тщательного осмотра, доктор объявил, что я вне опасности. По уходе доктора она как безумная схватила меня, прижала к своему сердцу и начала горячо целовать, обливаясь радостными слезами и подбирая самые нежные имена. Эту ночь она особенно долго и горячо молилась, и я до сих пор помню, как стояла она, освещенная лампадой, и как трепетали ее старческие, бледные сухие губы, вполголоса произносившие слова молитвы.
Когда через два месяца после этого я окончательно поправился и ей можно было возвратиться назад в Петербург, родственница моя предложила ей за прожитые у нас полгода сто рублей награды — сиделке пришлось бы заплатить вдвое; но, несмотря на то что няня тогда очень нуждалась в деньгах, она отказалась наотрез взять эти сто рублей, объяснив свой отказ получением за все это время жалованья от моей бабушки из Петербурга. В первую минуту родственница моя страшно рассердилась, предположив в этом отказе какую-нибудь заднюю мысль, но когда она наконец убедилась в искренности ее поступка, она, несмотря на свою феноменальную гордость, крепко обняла няню и, поцеловав, сказала:
— Аннушка, я и не думала, что на свете водятся такие, как ты, если ты не хочешь принять деньги, то прими мое искреннее спасибо и эту безделицу на память, пусть она служит воспоминанием тебе, что ты спасла Феде его жизнь, а ему, что он обязан этою жизнью тебе, и никому больше.
С этими словами она сняла с пальца одно из своих колец и надела на руку растроганной до слез няни».
Но ужиться под одной крышей брату и сестре не удалось.
Вскоре Аксаковы пристроили Федора в только что открывшийся Московский Императорский лицей в память цесаревича Николая (рано умершего наследника Александра II). Лицей состоял из «приготовительного и восьми гимназических классов», а также трех лицейских (университетских) курсов и славился своей обширной программой «мертвых» языков. Как и Царскосельский лицей, он готовил просвещенных чиновников, дипломатов и будущих университетских профессоров. Видимо, именно такую карьеру и предназначали воспитатели для Федора. Отец, который был еще жив, когда младшего сына отдавали в Лицей, одобрил это решение. Позже Федор Федорович вспоминал: «С моего отъезда в Москву в 1870 году и до смерти Ф<едора> И<вановича> (1873) я видел его два раза. В первый раз в Лицее цесаревича Николая, в Москве, куда он приехал ко мне, а второй незадолго до его смерти в Петербурге…»
Федор Иванович скончался в июле 1873 года, вскоре семью Аксаковых ждали новые испытания. В 1876 году славянофилы с тревогой наблюдают за войной России и Турции, в которую вовлекают славянские княжества, собирают деньги для помощи братьям-славянам. Анна Тютчева писала: «Я горжусь тем, что мой муж стоит во главе этого прекрасного движения и дал ему толчок своими замечательными посланиями. Я горжусь тем безграничным доверием, с каким вся Россия шлет в его руки помощь, предназначенную для славянского дела. Я горжусь проявлениями уважения, присылаемыми со всех концов России, и что особенно трогательно, среди них народные голоса, иногда наивные и даже немного смешные, но такое почитание в легендарном русском духе имеет вкус почвы, что придает ему совершенно особую цену».
Но вот Аксаков получил письмо от министра внутренних дел, в котором содержалось предупреждение, что отныне Славянским комитетам запрещается посылать денежную помощь в славянские страны иначе как через посредничество русских консулов, аккредитованных в этих странах. Был созван Совет комитета и принято освобождение Ивана Сергеевича от полномочий председателя. Далее Аксакова высылают из столицы, и он едет в Варварино — усадьбу во Владимирской губернии, принадлежавшую Екатерине Тютчевой, незамужней сестре Анны. Впрочем, ссылка Аксакова не стала подобием ссылки декабристов. Уже в декабре 1878 года он вернулся в Москву, а в конце 1880 года получил разрешение на издание еженедельной газеты «Русь».
Возможно, отчасти из-за этого, а отчасти из-за отставания в учебе в 1877 году, по совету А.И. Георгиевского, Федора отправили в Лейпциг, в один из известных частных немецких пансионов, где он год проучился в русской группе.
Надо заметить, что у Анны сохранились не лучшие воспоминания об учебе в немецких пансионах: «В Мюнхенском институте католические патеры, само собою разумеется, пустили в ход все возможные средства, чтобы привлечь меня к католицизму. Но та несколько искусственная экзальтация, которую они сумели мне внушить, не имела характера глубокого и сознательного убеждения и не могла не рассеяться под влиянием умственного развития. Вначале, не понимая по-русски, я не могла следить за нашей службой, которая мне казалась длинной и утомительной. Но потребность в молитве постоянно приводила меня в церковь, и я постепенно стала понимать наши молитвы и проникаться красотой православных обрядов».
Лейпциг — протестантский город, Аксаковы решили позаботиться о том, чтобы Федор получал наставления от православного священника. И вот уже Иван Сергеевич Аксаков пишет в Прагу архиерею русской православной церкви А.А. Лебедеву: «Из Феди не сделать ни ученого, ни дельного человека, но можно пожелать ему, надо надеяться, не стать бездельником или негодяем». С таким напутствием от опекуна Федор Тютчев отправился в Прагу и прожил год в семье Лебедевых. Он мечтал вернуться в Петербург, к Анне Дмитриевне, но Аксаков категорически против: Федор не должен снова попасть в «гнусную среду своей бабушки», избаловавшей и испортившей его в детстве, «снова свяжется со всякими старыми девицами, приятельницами Денисьевой, весьма враждебно расположенными к законной семье покойного Федора Ивановича и к нам с женою в особенности…». Впрочем, в любом случае, по его мнению, из Федора уже не выйдет ничего путного: «Мне кажется, что Феде одна карьера — поступить вольноопределяющимся в полк…» Вольноопределяющимися называли добровольцев, поступивших в русскую армию после получения среднего или высшего образования. В отличие от рекрутов они имели некоторые привилегии — сокращенный срок службы, проживание вне казармы на собственные средства. Федора, как незаконнорожденного сына, приписали к мещанскому сословию, его могли забрать в армию по рекрутскому набору, и с этой точки зрения ему, конечно, выгоднее пойти вольноопределяющимся. В июне 1879 года 19-летний Федор Федорович, невысокий юноша, хрупкого сложения, выглядевший моложе своих лет, но уже сутулый, поступает в Первый Московский драгунский полк, а 1 сентября того же года зачисляется в Тверское кавалерийское юнкерское училище. Аксаковы исправно снабжают его деньгами, на его имя положен в банк капитал в процентных бумагах, дающий тысячерублевый годовой доход. Он одет, обут, сыт, не бедствует, но ему очень одиноко.
Аксаков умер в 1886 году в Москве. Анна Федоровна скончалась через три года. Анна Дмитриевна умерла еще раньше, в 1880 году, в возрасте 92 лет. Родных людей, тех, кто хоть как-то был заинтересован в его судьбе, у Федора не осталось.